Ни днем, ни ночью

Глава 32

Утресь Тихий подскочил с того, что трясли его за плечо:

— Хельги, разоспался, — рыжий Осьма скалился глумливо. — Эдак невесту у тебя уведут. Чего лупишься? Я сам-первый умыкну. Справная она у тебя, даром, что злоязыкая.

— Попробуй, умыкни, — Тихий сел на лавке, помотал головой, стряхнул сонную одурь. — Тебе живь не дорога? От меня спрячешься, так от Раски выхватишь.

— Не стращай, — Оьма вздрогнул. — Иными разом думаю, что вой из нее бы получился наилучший. Не девка, а сотник злой. Хельги, ты б встал, обмылся. Солнце высоко, полуднем уж кукушку хоронить*.

— Добро, — Тихий поднялся и двинулся во двор.

Послед навалилось: полусотник явился, обнял и слов добрых кинул. За ним сам сотник пожаловал, да не один, а с братом, здоровым и громогласным мужиком. Через малое время дружинные потянулись, и на подворье стало людно. Парни балагурили, мужи — говорили степенно. Хельги, обряженный в новую рубаху и порты, едва не издох от смеха, особо тогда, когда принялись советами сыпать. Всяк знал, как надо жену удоволить, с того спор случился: иные кричали — лаской, другие — напором.

Да и вокруг отрадно стало: солнце нежгливое теплом обдавало, зелень дерев шептала ласково на легком ветерке, облачка землю красили, пятнали причудливой тенью. Помеж того легко дышалось, будто скинули люди горюшка, праздником себя обрадовали.

— Вставай, жених, — Ярун-ближник поманил. — Идти надо. Волхв ждать не станет.

Толпой вышли на улицу и двинулись к Раскиному домку, а там еще гомонливее: девок полно — одна другой краше. Средь всех увидал Хельги рыжую макушку Улады, румяную Сияну и могутного Военега; тот кивнул Тихому, мол, не тревожься, все путем.

Раску вывели после всех: плат на голове долгий, поршни тисненой кожи. Хельги едва не качнулся к ней, но опамятовел: никто она посейчас, и до обряда молчать станет. Пошел рядом, оберегая от взоров чужих, моля богов, чтоб не случилось чего по пути.

К берегу шли тихо, но оно радости не омрачило, а показало иное. Свадь — благо, обряд сердечный, и то уважали все. И как не уважить, коли творилось праведное: род продолжится людской, подарит яви деток.

Волхв — крепкий, с мудрым взором — свади не затянул, но и не поторопился. Связал руки домотканым рушником и повел в воду. Воззвал к богам, попросил для молодых счастья и обильного потомства, а послед дал наказ беречь друг друга, лелеять и почитать, да улыбнулся, когда народец громко прокричал:

— Сва!

Хельги лишь глаза прикрыл, когда посыпался на голову дождь из хмеля и золотой пшенички, каких щедро кидал кудрявый Гостька, неуемный Раскин сосед. Послед прикипел взором к Раске, все ждал, когда снимет плат, когда покажется женой перед людьми и богами. Дождался:

— Едва не задохнулась, — шептала уница, пока Малуша тянула платок. — Олежка, ужель все?

— Эва как, — обрадовался чему-то дурилка. — С чегой-то все? Только началось. Терпи, жена. Нам век с тобой вековать.

Народ кричал, радовался, наново слышалось: «Сва!».

— Я не об том, — зарумянилась. — Дышать боялась, думала спугну удачу. Теперь и боги знают, что мой ты.

— То правда, — кивнул. — Свезло тебе крепко. Такого мужа сыскала.

— Гляньте на него, — удивлялась, изгибала красивые брови. — А я что ж? Мухрая какая? Родовитая, из Мелиссинов. Уж не прогадала ли, когда за тебя пошла? Олег, теперь меня Раской Тихой звать станут? Ой, умора. Какая ж я тихая?

— Ништо, любая, привыкнешь. Так-то и я не млявый, а прозвище ношу и не стыжусь, — Хельги смех давил. — Чего потешаешься? Невесте на свади рыдать надобно, долю свою оплакивать.

— Отрыдалась, — Раска оправила богатое очелье, пригладила ворот нарядной рубахи. — Для меня замужество избавление. Олег, видно, я разум совсем обронила, горечи не чую.

— Того и хотел для тебя. Чтоб горя не знала и не помнила, — Хельги оглядел наряд ее дивный. — Красивая. Когда успела сотворить вышивки? Очелье загодя нашла?

— Нет, — она запнулась, но не смолчала: — Подарок Ньяла…

Тихий слов не отыскал. Глядел на жену, слушал наново троекратное: «Сва!».

— Злишься на меня? — Раска прижалась плечом к его плечу.

— Нет, любая. Ни на тебя, ни на него не злюсь. Жаль, не пришел на обряд, — Хельги вздохнул. — Вот ответь, с чего всякий раз об нем поминаем?

— Ты сам говорил, пусть икает. Глядишь, не соскучится, — Раска хохотнула. — Веди уж, народ ждет. Ой, Олежка, мы ж с Сияной хлебов напекли свадебных. Вечор Владка Сечкиных помогала, так глянуть надо, не позабыла ли принесть.

— Ну, а как же без нее, — теперь и Хельги смеялся. — Чую, быть нам нам вчетвером. Ты, да я, да Влада с Ньялом.

Сказал и подивился тому, как посмотрела на него ясноглазая: будто знала то, что ему неведомо. С того взора Хельги едва не полыхнул: впервой видел Раску такой счастливой, без пятнышка темени и горечи. Казалось, что скинула с себя дурное, изжила и тоску сиротскую, и дни тяжкие, каких выпало на ее долю немало. Как хмельной взял жену за руку провел меж людьми, похвастался и красой ее, и статью. Волхв и тот крякнул одобрительно, кивнул и указал на бережок, где костры запалили, расставили и угощения, и бочек с медовухой.

Праздновали чудно, не по уряду: отцов и матерей не было. Некому слова кинуть, наставить и осоветовать. С того Звяга взялся говорить, да сбился и ухохотался: с утра березовицы хлебнул. Его не осудили*, посмеялись и расселись привольно в тени дерев, да у Волхова, какой нынче тихим виделся, подмигивал блескучей волной, словно благо дарил за добрый праздник.

До сумерок веселились: девки свадебный танок* затеяли, парни — выбирали красавиц для себя, посвистывали, прибаутничали. Мужи и бабы песни тянули, да в голос, ладно. Детишки метались меж пожившими, тянули ручонки, просили кто пряника, кто каравая свадебного.

Хельги стоял рядом с Раской, ее руки не отпускал, радовался, как подлеток, чуя ее крепкие пальцы на своей ладони: вцепилась, не оторвать. А через малое время услыхал знакомый голос:

— Я не мог уйти просто так, — Ньял встал рядом. — Хотел поздравить вас. Раска, ты очень красивая сегодня. Я рад.

— Друже, — Хельги едва слезу не пустил. — Без тебя и праздник, не праздник.

Обнялись крепко, помолчали, но вскоре варяг заговорил:

— Если я обниму твою жену, ты будешь меня ненавидеть всю жизнь?

— Ньялушка, — Раска утерла слезу светлую и качнулась к северянину, обняла. — Благо тебе. За все. Глянь, подарок твой впору пришелся.

— Я знал это, — варяг окинул взором стройную уницу, вздохнул и улыбнулся: — А теперь я пойду и найду самую красивую девушку. Потом заберу ее с собой.

— Далече ходить не надо, — Раска улыбнулась хитро. — Владка! — позвала. — Ступай сюда!

Вот тут Хельги разумел многое: и давешний Раскин взгляд, и то, отчего ревнючесть ее унялась. Особо, когда Влада подбежала, будто того ждала. Встала рядом к уницей, но глядела на Ньяла горячо, а послед и вовсе зарумянилась:

— Здрав будь, — прошептала.

— И ты здравствуй, красавица, — северянин улыбнулся, оправил опояску. — Угости меня кислым хлебом.

— Угощу, — кивнула и робко взяла его за руку.

Хельги склонил голову к плечу, глядел, удивляясь, на Ньяла; тот послушно потянулся за Владой, да и сел рядом с ней, приняв из рук красавицы большой кус. Тихий глаза прикрыл, зная наверно — долги отданы сполна. За друга тревожился, да сей миг и унялся: будет ли счастлив, нет ли — ведают лишь боги, а он, Хельги, за то просить станет.

— Раска, уйдем, — обернулся на жену.

— Уйдем, — румянцем залилась, но глядела прямо в глаза. — За тобой пойду, куда скажешь.

— Неволить не стану, — обжег взором. — За руку не потяну. Ступай за мной по сердцу, только лишь по обряду мне не надобно.

Она кивнула и встала за его спиной; чуял Хельги и трепет ее, и огонь. С того сам вспыхнул и двинулся с бережка. Жаль, народ приметил! Крики, смех и прибаутки сыпались щедро, да Звяга не подвел, отлаялся, а послед сам повел по улицам к дому Тихого. Военег шел за ними тенью, будто берег от чего: то ли от ворога неведомого, то ли от взглядов дурных.

На крыльце дядька остановился, ликом осерьезнел:

— Я тебя дурнем звал, а напрасно. Мало кто из осиротевших так крепко на ноги встал. Ты всего стяжал, Олег, и стяжал сам. Помню, частенько укорял тебя за Раску, за то, что прилип ты к незнакомой девчонке. А зря. Теперь лишь разумел, что она подпоркой тебе стала во всех делах. Пусть так и будет. Держитесь друг друга, то богам угодно. Их промысел. Ступайте. На лавку укладывать не стану*, сами управитесь, — утер слезу скупую.

Хельги кивнул, обнял Звягу и взял Раску за руку:

— Будем вместе и в радости, и в печали, в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности. Будем беречь друг друга до конца дней. Пусть услышит Род клятву и откликнется по-добру.

Звяга принял слова обрядовые, дождался положенного поклона и пошел с приступок, за ним чуть погодя, двинулся и Военег.

Тихий вздохнул, хотел и Раске сказать слов горячих, да она опередила:

— Вот не пойму, с чего клятва-то такая? С чего это сразу в бедности? Олег, думаешь, я деньгу не стяжаю? У меня рук что ль нет? Иль я умишком скудна?

Хельги долго не думал, вмиг порешил потешничать: так сердце велело и дурость молодая, какая подстегивала крепко.

— Эва как, — подбоченился. — Оно конечно, за злата и здравия можно сторговать, и радости. Раска, видно, прогадал я. Чаял, что жена достанется умная, а выходит, только красивая.

— Чего? — она сморгнула раз, другой. — Ты меня ругать взялся? Так на себя посмотри допрежде! Много ль счастья в бедности? С утра до ночи на кус хлеба горбатиться, детишек в черном теле держать? Так и я скажу, думала муж у меня разумный, а ныне вижу, лишь пригожий!

— Эх ты, — подкрался к унице. — Лоб наморщила, брови насупила. Не такая уж и красавица. Раска, взор-то потемнел. И где ж моя ясноглазая? Ладно, стерплю, чего уж. Только ты киселя мне сотвори, хлеба мягкого поднеси.

— Хлеба тебе? Киселя? — уница озлилась, краше стала во стократ. — А хворостины не хочешь? Вмиг поднесу, приласкаю! Какие слова-то мне говорил, как заманивал! А ныне и некрасивая, и глупая⁈

— Ладно, пусть хворостина, ежели киселя нету, — подначивал. — Раска, у тебя аж искры из глаз. Чего ж дальше будет?

Уница не слушала боле, заметалась взором по крыльцу, увидала рушник, на столбушке и схватилась за него:

— Ах ты болтун! — замахнулась, да не попала: Хельги отскочил потешно.

— Раска, плохо бьешь, — смеялся. — Давай, примерься, и еще разок.

— Я примерюсь, я так примерюсь! — кинулась за ним и угодила в крепкие руки.

Тихий обнял прижал так, что не вздохнуть, послед ожог горячим поцелуем и на руки поднял:

— Попалась, — на приступки взлетел и понес в клеть разукрашенную.

— Болтун! — ярилась уница. — Потешничать взялся! Вот я тебя!

Хельги слышал речи ее, да разумел мало: держал в руках желанную, с того и ополоумел. Положил Раску на лавку, отнял рушник и склонился к ней, прижался лбом горячим к ее гладкому:

— Скажи, что и такой тебе люб. Пусть болтун, пусть межеумок, — опалил жарким дыханием ее висок.

— Олежка, — она дышала трепетливо, — дай разую тебя. Обряд-то…

— После.

— Олег, погоди, — шептала тихо, — впервой у меня…

Хельги замер, вдохнул дурман Раскин: и свежий, и горький, и сладкий.

— Так и у меня впервой, — прошептал в манкие губы. — Всех позабыл, будто не было никого. Одна ты у меня.

Боле слов не говорил. Да и что говорить, когда любая в руках, горячая да желанная? Когда плечи округлые целовать просят, а грудь высокая — ласкать. Когда стан упругий нежит ладони, а изгиб тонкой шеи изумляет красой. А промеж всего и поцелуи огневые с ума сводят, и шепот невпопад, и нежность Раскина — нежданная и отрадная.

Много время спустя, вынырнул Хельги, как из омута выбрался. Обнял жену, опустил голову на ее плечо, да вспоминал, как дышать:

— Прости, — винился. — Больно тебе? Раска, любая, мог бы иначе, так…

— Олег, спаси бо, — по щеке ее слеза скатилась. — О такой отраде и не мыслила, не ведала, что так бывает.

— Сам не ведал, — вздохнул легче, успокоился. — С тобой все впервой. Я как щеня слепой, не вижу ничего и не разумею. Только тебя чую, как на свет иду.

— Вот и иди, — поцеловала легко в губы. — Олежка, а я вот спросить хотела…

— После.

Утро выдалось теплым, да с дождичком. В клети не так, чтоб посветлело, но зауютилось: куда как хорошо лежать на широкой лавке, обнявшись, да укрывшись мягкой шкурой.

— Олежка, дождь — примета хорошая, — Раска щекотнула губами шею Хельги. — Явь богатая будет.

— Это тебе от Велеса подарок, — Тихий оплел руками уницу, прижал к себе крепко. — А вот мне Перун живь сохранил. Его стараниями я еще дышу. Раска, сколь огня в тебе, сколь нежности.

— Сам зажег, — улыбнулась, провела ласковой ладошкой по его спине. — Кто порчу с меня снял? Не ты ли?

— Я, — кивнул. — Раска, это мне самому себе благо дарить?

— Чегой-то? Ты сам себя в кустах целовал? Олег, вставать пора. Ладья ждет.

— Чую, неспроста туда манишь. Помру там, добро мое тебе отойдет, — смеялся. — Раска, знай, я такой смерти рад буду.

— Еще чего, — хохотала. — Не отдам тебя! Моё!

Полуднем взошли на ладью, простились с ближниками и ушли из Новограда. Хельги мало что видел: на Раску глядел. Иная стала — ласковая, нежная: ходила плавно, улыбалась красиво и молчала, будто таила в себе радость, делиться ею не хотела.

Тихий себя унимал, да не сдюжил: таскался за уницей, как теля на веревке. То за руку брал, то обнять тянулся, то в глаза заглядывал. Тем и отрадился: куда как хорошо, когда смотришь жарко, а в ответ тебе — и пламя, и свет.

Ввечеру, когда до отмели осталось всего ничего, уселся Хельги у борта и поманил жену к себе.

— Не оголодал? — спрашивала. — Олежка, взвару, может? Ты чего смотришь-то так? Почто? Любый, вои кругом, уймись, не позорь меня.

Говорила, румянилась, но взгляда не отводила. С того Хельги сам глаза прикрыл, не хотел ослепнуть от ее красы. Послед опомнился:

— Про Уладу надумала? К себе заберем иль Военег заботиться станет?

— Дядька Военег, — Раска положила голову ему на плечо.

— Эва как. Дядька? — бровь изогнул. — Когда породнились?

— Олежка… — запнулась, будто о дурном принялась говорить: — Он на себя мое зло принял. Я и обсказывать-то не хотела, да тяжко. Как Арефу посекли, так вой один хотел меня обидеть, потянул за косы. Олег, я ему нож тятькин в шею воткнула, куда ты давеча учил. Помер бы от моей руки, да Военег его по спине полоснул.

Хельги вздрогнул, обнял Раску и прошептал:

— Нет на тебе зла, ты себя обороняла. Отец тебе ножик дал, мать выучила, как от ворога спастись. Это знак от родных из нави. О тебе пекуться. Отдай мне тятькин подарок, я его в Волхов кину. То будет вира от тебя за отнятую живь. Уйми думки гадкие. Пусть дурное в прошлом останется, вперед смотреть надобно. Ясно тебе?

— Ясно, — вздохнула уница. — Олег, случись опять такое, я б снова пырнула. Что? Ай не так говорю? Злодей нелепие будет творить, а мне ждать покорно? Участь горькую принимать? Знаю, что баба я, знаю, что мне живь давать надо, а не отнимать. Так мертвые деток не рожают!

Тихий открыл уж рот сказать, что права она, да смолчал. Заулыбался счастливо:

— Верно, красавица. Об одном прошу, когда я примусь творить нелепие, ты уж ножом не грози. Сама сказала, от мертвых детишки не родятся.

— Болтун, — подняла к нему личико румяное.

— Какой ни есть, а все одно, люб тебе. А ты мне по сердцу, сварливая. Нож давай, видел поутру, как в поршень его спрятала. Раска, ужель не веришь, что смогу тебя защитить? Почто его с собой таскаешь? Меня мало?

Ждал, что спорить начнет, а она — нет: молча вытянула острого из обувки и протянула Хельги. Тот, не долго думая, размахнулся и закинул ножик в реку:

— Раска, забудь. Горе кончилось, иное грядет. Разве нам с тобой счастья не отмеряно? Разве мало бед пережили? И все порознь, каждый свое. Теперь вместе, а то богам угодно. Ай не так? По сию пору удивляюсь, почто на нас взор обратили. Велес с тобой уговариваться принялся, мне Златоусый сам слов кидал. Чую, неспроста. Как мыслишь, откроется нам их промысел?

— А чего ж им на нас не глядеть? — уница затрепыхалась. — Ты вой, каких поискать. Гордость Перунова! Да и я торгашка не из последних. Чай, знают, кого милостью дарить, а от кого отворотиться. Чего глядишь? Не так что ль?

— Эва как. Гляди не лопни от хвастовства, — Тихий засмеялся. — Может, правая ты, может — нет. Иль любят нас, иль потешаются от скуки. Лишь бы нам на пользу. Ай не так, торгашка?

Обнял крепко жену и поцелуем подарил, принял ответ ее жаркий и рад стал.

Отмель, где остался с Раской на счастливую седмицу, Хельги помнил долгонько. Не дни прожил, а целую живь и ту, в какой не была места ни злу, ни печали.

От автора:

Кукушку хоронить — обряд свадьбы для невесты называли похоронами кукушки. Умирала девушка и рождалась женщина. Поэтому невесту вели к волхву под платком и в молчании.

Осудили — перед и во время обряда не пили хмельного. Таинство обряда было священным.

Танок — танец, когда держаться за руки и идут либо по кругу, либо лентой.

На лавку укладывать — по обряду родственники укаладывали молодых на лавку в брачную ночь.