Ни днем, ни ночью

Глава 15

— Хельги, отчего ты думаешь, что ее украли? А если и так, то почему это плохо? — Ньял устроился на светлом бережку, опустил ноги в теплую воду. — Ты сказал, что посол богат и важен. И если Раска его внучка, то с ним ей будет лучше. Я опечалился, когда узнал, что она исчезла, но рад тому, что ее судьба стала хорошей. Ты понимаешь меня, друг?

Тихий, нахмурясь, присел рядом с варягом и сжал кулаки:

— Ньял, ты вроде не безмозглый, а говоришь так, будто промеж ушей у тебя ветер свистит, — выговаривал, злобился. — Она сама ушла, так что ль? Бросила Уладу, дом, ножик отцовский обронила. Раска сызмальства его берегла, всякий раз в поршень прятала. Гляди, ножны для него сотворила, изукрасила. Что хочешь думай, но ушла не своей волей, — сунул под нос другу найденыша острого.

— Пусть так, — кивнул северянин, — но надо ли ей мешать? Здесь она кто? Простая вдова. А в Царьграде станет Раска Мелиссин.

Хельги вскочил, вызверился:

— Да ты себя-то послушай! Кто ж обрадуется, когда долю против воли сулят⁈ А уж Раска и подавно! Ньял, одно скажи, поможешь⁈

— Зачем ты кричишь? Я помогу, я сам хочу выручить красивую Раску. Но и ты не становись дураком. Напасть на посольскую ладью, значит навлечь на себя смерть. Князь тебе не простит.

— А то я дурей тебя! — огрызнулся Тихий и заметался по бережку.

Отмель, на какой присели говорить, аккурат меж двух рукавов реки: с одной стороны путь к Смолкам, с другой — к Лопани. Хельги нашел ее две зимы назад, обсказал о ней лишь Ньялу да самым верным своим людям. Сосны высокие прятали отмель от чужих глаз: ни с суши ее не приметишь, ни с воды. Промеж того и река тут глубокая, всякой ладье можно притулиться.

— Ты сказал, что за послом идут дружинные. Хочешь биться со своими людьми, Хельги Тихий? — Ньял глядел, прищурившись, будто осуждая.

— Не хочу, — помотал головой. — И не стану. Ньял, я знаю, как вызволить ее, но не ведаю, каким путем пошли по реке. Вот эта окаянная развилка все спутала! Ответь, туда иль туда?

— Туда или туда, — указал варяг. — Не нужно тревожиться. Я поведу кнорр к Смолкам, а ты свою ладью — к Лопани. Раску найдет кто-то из нас. А теперь расскажи, что ты думаешь.

— Догнать посольство, забраться на ладью и снять с нее Раску. Схороном, без сечи. Помнишь, как шли за Вторушей Хромым и лезли в ночь на драккар Свенельда Носатого?

— Этого я никогда не забуду, — улыбнулся Ньял, достал сухарь и разгрыз его хрустко. — Ярун тогда хорошо пошумел, нас никто не заметил. Ты опять так хочешь? Я не против, давай.

— Тогда не сиди сиднем! — Хельги злился, глядя на друга, какой никуда не спешил, не торопился.

— Ладно, ладно, — варяг поднялся. — Тогда встретимся здесь. Если Раску найду я, ты заберешь нас отсюда, если ты — то заберет мой кнорр. Придется посидеть здесь дня два или чуть больше. Хельги, я бы остался с Раской здесь. Очень красиво и очень тепло. Утро хорошее сегодня.

А Тихому не до отрады! Чуял как-то, что Раске худо, плохо, с того и гнал свою ладью от Новограда, понукал и себя, и своих людей, еще и на Ньяла ругался до горки.

С того дня, как узнал, что Раски нет, сам не свой сделался: не ел, не пил, сон утратил. Просыпался в холодном поту, все ловил руками пустоту, гнался за окаянной уницей, да поймать не мог.

— Оставим здесь теплые шкуры, — варяг уже прятал под кустом тюк. — Если все будет так, как мы придумали, то пригодится. В моем мешке есть одежда, она тоже может понадобится.

— Да торопись ты, увалень! — Хельги наново вызверился, зная, что каждый миг для Раски, годом оборачивается.

— Большой Звяга называет тебя полоумным. Сегодня я верю ему, — варяг натянул сапоги, притопнул. — Если ты найдешь Раску первым, это ничего не будет значить. Мы договорились, что она выберет сама.

— Лишь бы жива была, — Хельги повесил на сук мешок с житом. — Ньял, в ноги тебе поклонюсь, только сыщи ее и вызволи. Тебя мне боги светлые послали, не иначе. Как же ко времени ты вернулся в Новоград.

Варяг голову опустил, а когда поднял, взором опалил:

— Наверно ты сильно привязался к ней, друг. Но и я дорожу ею. Идем, пора.

Обнялись крепко, да и разошлись в разные стороны. Хельги ступил в реку, добрался до ладьи и велел своим людям грести, не жалея сил. Поглядел, как кнорр Ньяла отвалил от берега, да махнул тому рукой на прощание. Варяг заметил, ответил тем же, но и взгляд послал невеселый. Так Хельги и разумел какая она — колючая и горькая ревность.

Шли ходко, с того ярость Тихого унималась: чуял, что всякий миг становится ближе к Раске. Промеж того думки одолевали, и все через Ньяловы слова: знал Хельги, что злато для уницы дорого, с того и опасался, что согласится уйти с Мелиссином, искать для себя лучшей доли.

— Только жива будь, ясноглазая. О большем не прошу и не мыслю. Только жива будь, — шептал, глядя на широкое полотно реки.

К закату показались вдали ладьи: Хельги увидел первым, заметался!

— Ярун! — крикнул ближника. — Сделаешь, как уговаривались. Как хочешь изворачивайся, но задержи посольство. Дураком прикинься, полоумным, а времени мне дай. Потом гребите что есть сил, уводите за собой цареградцев. Остановят, не противься. Зови на ладью, пускай ищут, пускай все вверх дном перевернут, но удержи их сколь сможешь.

— Хельги, не тревожься, все сделаю, — ближник положил руку на плечо Тихого, да сжал крепенько. — Прости, не углядел я. Через меня Раску увезли.

— Не твоя вина, моя. Если б ты не приметил чернобрового, так и вовсе не знали, куда она подевалась. Ярун, благо тебе, — Хельги обнял ближника, а послед скинул рубаху, снял поршни и заткнул их за опояску.

Меч в ножнах привязал покрепче, ножик повесил на пояс, топорик не забыл. Стянул туже косицу и устроился у борта, выжидая.

Поравнялись с посольской ладьей, встали близко, да принялись за разговоры. Ярун кричал громче всех: тряс шкурками беличьими, купцом прикидывался, сулил уступить в цене. Цареградцы гнали его, руками махали. Алексей же, какого увидал Хельги, недобро хмурился, вслед за ним — и чернобровый Арефа. Вои новгородские встали поодаль, глядели со своей ладьи сторожко. Если и признали Яруна, то никак его не выдали, молчали, но мечей из рук не выпускали.

Хельги дождался, пока гомон перекинется в хохот и громкий крик, да и бросился в реку. Проплыл тихо, высунул голову уж у борта царегородцев и достал топорик. Взмахнул, уцепился острием, подтянулся и через миг уж стоял на вражьей ладье. Оглядываться особо не стал, увидал шалаш и метнулся к нему.

Едва отогнул полог, понял — добрался. Уница лежала на шкурах: руки-ноги связаны, рот — тоже, волоса разметаны.

Хельги знал, что всякий миг дорог, но замер, застыл. Глядел на тонкие руки, на округлые локотки, каких не скрывали рукава рубахи. С того злость его унялась, отрадой повеяло, да не к месту и не ко времени.

— Раска, — прошептал едва слышно, — тихо, не шуми.

И подался к унице.

Она затрепыхалась, глаза распахнула. Дернулась было к нему, да путы помешали. С того Хельги заторопился, бросился развязывать. Как снял с личика полотно тугое, так и услыхал ее шепот тревожный:

— Олежка, миленький, беги. Посекут тебя. Куда ж ты полез, глупый.

Тихому бы торопиться, да снова замер, обомлев. Все разуметь не мог, почто о нем тревожится, когда сама в беде.

— Тихо, тихо, — уговаривал. — Не бойся ничего.

Разрезал веревицы, да в тот же миг почуял ее теплые руки на своих плечах: обняла крепко, приникла.

— Олежка, хороший мой, да что ж ты, — слезу пустила. — Зачем явился? Погибель свою искать? Беги, пока не заметили.

Хельги и сам обнял уницу, едва не задохнулся от радости и от дурмана, каким от нее повеяло. Запустил руки в теплые ее волоса да затих, позабыв обо всем.

Через малое время опамятовел:

— Послушай, послушай меня, Раска, — Хельги обнял ее личико ладонями. — Вижу, что силой держат, знаю, что увезли тебя против воли. Но Алексей тебе дед, кровь родная. Богатый, важный. В дом к себе везет, а там, чай, живь иная. Будешь княгиней ходить.

Говорить-то говорил, да будто сам себя и душил, наступал на сердце.

— Иная живь? Да та же самая! Что в дому с дядькой Жданом, что с ненавистным дедом! — шептала горячо. — Алексей запереть грозился, отдать в жены незнакомому. Старый хрыч! Уж лучше я на косе повешусь! Буду ему мертвячкой являться и донимать!

— Тихо, тихо, — уговаривал, прижимал к сердцу. — Раздумай еще.

— Вечор слыхала, шептал Алексей своему псу чернявому, как только чадо у меня появится, так не нужна стану, — прижалась к Тихому, руками обвила.

— Не дозволю обидеть, ясноглазая. Хочешь, всех посеку?

— Не хочу, — подняла голову и глядела печально. — Лишь бы тебя не посекли. Если еще и ты через меня в навь уйдешь, жить не смогу.

— Еще? А кто еще? — знал, что не ко времени разговор, а удержать себя не смог.

В тот миг на ладье и вовсе шумно стало: Ярун торговался, глотки не щадил, цареградцы кричали в ответ.

— Олежка, увидят тебя, схватят! Беги! — гнала. — Ты не поминай лихом. Если обидела, так зла не держи. Норов у меня…

— Глупая, — обнял Раску, как самое дорогое, прижал к сердцу. — Никому не отдам, сберегу. Слышишь?

— Да как же? Здесь воев не счесть. За нами ладья с дружинными. Слышу, там ругаются. Ужель под мечи полезешь? Из-за меня? Велесом заклинаю, уходи!

— Вместе уйдем.

— Как?

А Хельги в тот миг и понял, что погиб, потерялся совсем, утонул в ясных глазах окаянной Раски.

— По реке, — сказал, будто выдохнул. — Ты скрепись, вода не так, чтоб теплая, а плыть надо к другому берегу. По лесу пойдем пешими, далече придется. Сдюжишь? На руках понесу, если обессилишь.

— Все снесу! — шептала горячо. — Уведи меня отсюда, Олежка! Забери!

— Поршни сними, за пояс заткни. Наберут воды, ко дну потянут.

И сам помог стянуть обутки, да не удержался, приласкал маленькую пятку.

— Руку давай, пригнись, и за мной, — потянул вон.

Прошли тихонько, прячась за шалашом, добрались до низкого бортеца, укрываясь от тех, кто глядел с новоградской ладьи.

А вокруг-то гомонливо: Ярун потешал, царьгородцы смеялись, иные и шкурок прикупили, кидали деньгу в расчет.

Хельги медлить не стал, перевалил через борт легкую Раску, удержал за руку и отпустил в реку: все глядел как долгие ее косы стелятся по воде, любовался. Очнулся через миг, да и сам спустился, поплыл рядом. Все глядел на уницу, опасался за нее; а та ничего, гребла проворно, не иначе как страх подгонял.

Выбирались тяжко: берег каменистый, ногам идти больно. Но вышли как-то, не оступились, не упали и тишины не потревожили.

— В лесок, ясноглазая, — указал Хельги и повел ее за дерева.

Там выдохнули ненадолго. Раска отжала косы, смахнула с лица водицу, а Хельги стоял столбом: рубаха ее тонкая намокла, облепила тугое тело, понева обняла тонкий стан. Тихий только головой тряс, скидывая с себя дурман, морок сладкий.

— Поршни надевай, босой ноги собьешь, — обулся сам, затянул ремешки. — Ходу, ясноглазая. До темени всего ничего, надо успеть убраться подале от берега.

Она и не медлила, ухватила Хельги за руку, сжала крепко и ждала его слова. Во взоре ее приметил Тихий то, чего не видал доселе: воля шальная лилась из ясных глаз, радость птахи, какая избавилась от пут и взмахнула крылами.

— Рада? — спросил, уж зная ответ.

— Словами не обсказать, — улыбнулась до того красиво, что Хельги едва не ослеп. — Так бы и взлетела!

— Тогда и я рад. Торопись, Раска.

Бежали, не разбирая дороги. Хельги едва глядел под ноги, за то себя корил: не хотел, чтоб ясноглазая споткнулась. Но малое время спустя, разумел — в лесу она, как рыба в воде. Ходы небольшие, несли ее легко, да не бездумно. Будто знала уница, куда ступать, да где на пути корни и коряги.

Выскочили на поляну, огляделись: Раска дернулась бежать, а Хельги замер, глядя на дерева, какие причудливо расцветило закатное солнце.

Долгими и яркими лентами пробивался небесный свет во тьму лесную, красил явь да так, что забывалось обо всем. Редкий миг, драгоценный и такой, какого не забыть вовек.

Хельги обернулся на Раску, смотрел и глазам не верил: окрасил закат багрянцем и косы ее, и лик. Очи заблестели ярче, а сама она будто засветилась. С того Хельги тоской тронуло, и слова сами собой выскочили:

— Раска, что видишь?

Та повернулась, окинула взором и поляну, и дерева на ней:

— Закат аленький, дождя не будет. Свезло нам, Хельги.

В тот миг Тихий и разумел, что не чует она ничего, не замечает. Для него закат — пламя сердечное, для нее — вестник сухоты.

Вздохнул тяжко, улыбнулся невесело. Куда как плохо, когда одно сердце страдает, а другое не знает: не ведает ни радости, ни печали, не откликается, не стучит заполошно от счастья.

— Ты что? Идем, озябнешь. Без рубахи знобко, — Раска подошла ближе, в глаза заглянула. — Чего смурной? Не захворал ли? Костерок бы запалить, обогрелся бы.

— Жалеть принялась? — бровь изогнул. — Не тревожься обо мне, привычен. Идти нам еще далече, да плыть еще придется через протоку. Осилишь?

— Осилю! — закивала часто.

— Сама дрожишь. Озябла? Согреть?

Потянулся, обнял за плечи и прижал к себе. Ждал, что станет рваться из рук, а она нет:

— Олежка, а ведь знала я, чуяла, что придешь, — вздохнула и прижалась щекой к его груди. — Одни беды приношу. Должно быть, ты не раз пожалел, что встретил меня.

Тихий уж рот открыл, собрался залиться соловьем, слов ласковых кинуть, но опомнился. Знал, что испугается, с того и принялся шутейничать:

— Твоя правда, Раска. Сыскал на свою голову. Прилипла, не оторвать. И что мне делать с тобой? Ладно, не печалься. Коли совсем невмоготу станет, приходи, в жены возьму. У тебя кисель вкусный и хлеб душистый. Эх, жаль приданое твое уплыло.

— Да и пусть плывет, — она улыбнулась, щекотнула губами.

— Ежели так стоять будем, то и обратно вернется, — Хельги отпускать ее не хотел ни за короба со златом, ни за живь, но знал — торопиться надо.

— Как это? — затрепыхалась уница. — Куда вернется? За мной? Чего ж ты встал столбом⁈

И бросилась бежать!

Хельги хохотнул, глядя на проворную Раску, да и бросился за ней. То ли ошалел малость, то ли иное что приключилось, но высвистал звонко и крикнул вдогонку окаянной унице:

— Раска, ты обручи мне сотворила⁈ А опояску с Рарогом⁈ Обещалась!

— Хельги, нашел время об таком! Будет тебе твое!

Неслись, не разбирая дороги! Хельги видел, как привольно дышала Раска, как улыбалась отрадно и как блестели бедовые ее глаза. С того и сам чуть ополоумел: бежал, будто летел. Чуял, что живь его перевернулась, что темень, какую носил в сердце десяток зим, отступила, окрасила явь нарядно.

— Ньял, друже, прости, — шептал себе под нос. — Не отдам ее тебе. Ужом извернусь, но не отпущу.