Ни днем, ни ночью

Глава 17

— Что ж ты, Раска, плети сторонишься? — улыбалась берегиня, подмигивала. — Ай наказ мой позабыла?

— Да какой плети-то? Где она? — уница тянула руку к светлой, какая сидела на лавке в клети.

— Ближе некуда. Глаза-то открой, посмотри, — берегиня засмеялась звонко. — Хоть на день позабудь о печалях, порадуйся. Об Уладе не тревожься, она в тепле и сытости, я рядом неотлучно.

— Благо тебе, — Раска вздрогнула, услышав щебет, не разумея, откуда птахи в дому. — Погоди, светлая, про плеть-то что? Близко? Да не вижу я! Почто загадками говоришь⁈

— Что тебе слова мои? — улыбнулась проказливо берегиня. — Сердцем не услышишь, никакие речи не помогут. Одно скажу — иного сварливца только плеть угомонит.

И смеялась будто девица: громко, переливисто.

— Сварливца? Плеть? Да где она⁈ — Раска злилась, хотела ногой топнуть, да та не послушалась.

— Обернись, обернись…

Уница распахнула глаза, миг спустя, поняла — на отмели она, там, где уснула, там и проснулась.

— Велес Премудрый, что ж за сон такой чудной, — прошептала и голову повернула.

Хельги спал тихо, словно и не дышал вовсе. Брови во сне изгибал, да красиво так, будто песнь слушал дивную. Раска и засмотрелась: пригожий он, сильный и крепкий. Потянулась к его косе, да руку отдернула, не разумея, с чего вдруг захотелось тронуть его волоса. Послед опамятовела, взяла его за палец тихо, опасаясь разбудить.

— Теплый, не захолодал, — прошептала и, выбравшись из шкуры, поднялась с лежанки. — Плеть рядом. Да что за плеть? При Олежке хлыста-то не было.

Утро ясное народилось: туман светленький над рекой плыл, сбегал от тугобокого солнца, какое забралось на небо, пообещало погожий денек. Стволы сосновые красным окрасились, кроны — зеленели пуще прежнего. Река журчливая покоем укрывала, несла свои воды далече, да не торопилась, будто знала — спешить некуда: век она текла, и еще тьму зим будет. Птахи щебетали, отрадили явь, словно пели песнь хвалебную и живи, и богам, какие подарили мир себе и людям.

Раска устоять не смогла, почуяла сил, воли шальной. С того едва не подпрыгнула: захотелось бежать, сломя голову, пить воздух сладкий и привольный.

Накинула шкуру на спящего Хельги, оправила мешок под его головой:

— Поспи еще, утомился ведь.

И пошла по бережку, ступая босыми ногами по студеной воде. На высоком песчаном отвале встала, глядя на реку. Захотелось песнь спеть, а если правду сказать, то прокричать!

— До смерти помнить стану! — сказала тихой воде. — Может, я и в мир-то пришла, чтоб этот миг увидать и не позабыть вовек!

Стояла долгонько, солнцем напитывалась, густым сосновым запахом и негой, какой щедро окатывало ясное утро. Послед спустилась к реке, умыла личико, красы себе добавила, да и села косы плесть. Все ворчала что гребня нет: волоса-то долгие, пойди, распутай пальцами непослушных. Но сдюжила, затянула концы травинами, да и пошла к ночлегу.

Сняла с сука одежки свои просохшие и, опасливо оглядываясь на спящего Хельги, переоделась. Потом уж принялась хозяйничать: набрала водицы в туес, полена в угли подкинула, вздула огонь.

— Взвару бы с ночи, — шептала, хлопоча. — Сейчас пряников согрею, Олежка проснется, покусает.

— Твоя правда, я б укусил, — подал голос Тихий, послед обжег взглядом.

— Проснулся? Разбудила я тебя, прости уж, — голову опустила, принялась перекладывать пряники, травки сыпать в туес, где вода уж забурлила.

— Ништо, ясноглазая. Такой побудке рад, — присел на лежанке, провел пятерней по лицу. — Ты, вижу, рано подскочила. Умылась, косы прибрала. Раска, опять для меня стараешься? Вот неугомонная. Сказал же, сжалюсь, возьму в жены такой, какая есть.

— Это я еще погляжу, нужен ли мне такой муж. Чем удоволишь*? Разве что заговоришь до смерти, — смеялась.

— Во как, — хохотнул, снова улегся на лежанку и руки под голову положил. — Напрасно хаешь загодя. Иные не жаловались, и ты останешься довольна. Раска, я ж не только болтать умею, еще кой-чего могу. Не веришь? Ступай ко мне, покажу.

Иным разом уница принялась бы ругаться, испугавшись, но не теперь. То ли утро погожее, то ли Тихий, какому верила крепко, уняли вечную боязнь, но засмеялась и не промолчала:

— Не стану иных бездолить. А ну как со злости косы мне повыдергают?

— Раска, ты, никак, ревнючая? Так я всех разгоню, — Хельги подскочил, запутался ногами в шкуре, едва не рухнул.

Уница и вовсе в хохот ударилась, едва дышала.

— Гляньте, весело ей, — Тихий и сам смеялся. — Чуть нос не расшиб. Не жалко меня?

Раска оглядела Хельги с ног до головы и разумела — не жалко. Был бы немощен иль духом мелок, тогда бы пожалела, а он не из мухрых.

— Олежка, взвар подошел. Пахучий. Это откуда травки такие? Ньяловы?

— Ну, а как же без него, — брови насупил шутейно. — Раска, эдак я взревную. Всякий миг поминать его станешь?

— Болтун, — махнула рукой, удивляясь потешнику. — Садись-ка, поутричай.

— Добро, — кивнул, — умоюсь и вернусь.

Раска подхватила шкуру, отнесла сушить на солнышко. Прибрала лежанку, порядка навела и уселась копаться в мешке. Сыскала канопку круглобокую и плеснула в нее горячего. Через миг поняла — пряники подоспели, какие уложила греть на камушек ближе в огню.

— Хельги! — позвала громко.

— Чего кричишь? Соскучилась?

Раска вздрогнула, обернулась: Тихий стоял недалече, прислонясь плечом к сосне. Глядел чудно, будто ждал чего-то.

— Крадешься, как лиса мягколапая. Напугал.

— Прости, красавица, не хотел тревожить, — голос его понежнел. — Ты улыбалась уж очень отрадно. Хорошо тебе тут?

— Хорошо. Давно уж так не было, Олежка. Скажешь, межеумок* я? Едва от посла избавилась, сижу на отмели, ни крыши, ни очага, а довольна. Тут дышать легко, тут воля. Ни людей докучливых, ни дел маятливых.

— Про межеумка я и не думал, — Хельги подошел и сел подле уницы.

— Держи-ка, — протянула канопку со взваром. — Горячий. И вот пряник тебе. Послед каши сотворю.

— Благо тебе, — отпил да и вернул Раске. — Канопка одна, давай в черёд.

Дальше утричали молчаливо: уница на реку любовалась, но чуяла тяжкий взгляд Хельги. Не боялась, верила ему, знала, что и сам не обидит, и от лихих людей оборонит.

Время спустя, Тихий заговорил:

— Говоришь, дел маятливых нет? Раска, сколь на месте усидеть сможешь? Миг, другой? Не по тебе леность, чую.

— Не веришь? — улеглась на траву. — Вот так и буду лежать. Сколь дён в небо не глядела, облачка не пересчитывала.

— Добро, лежи, — Хельги поднялся и ушел.

Через малое время услыхала Раска хруст, а обернувшись, увидала как Тихий шалаш творит: палок сыскал, веток натаскал, да и вязал крепенько.

— Ты облака-то все сочла? Гляди, еще и тучи вдалеке, об них не позабудь. Дождь, видно, недалече, — ухмыльнулся и принялся ехидничать: — Не можешь на меня не глядеть? Да знаю я, знаю, что пригож.

Уница только улыбнулась в ответ: солнце разнежило, разморило, с того и ругаться охота прошла.

Полежала еще немного, руками-ногами пошевелила, а потом уселась, глядя на реку. Та, блескучая, спокойна была, а вот плескалось в ней то, чего Раска упустить не могла никак.

Подскочила и, подобрав подол, шагнула в воду. В прозрачной волне увидала рыбешек: плотву мелкую, уклейку верткую. Недолго думая, бросилась на бережок, ухватила рубаху Ньялову и снова в протоку. Зашла в реку по грудь, увязала ворот рукавами и расправила рубаху под водой: рыбка и потянулась в нехитрую ловушку.

Улов тащила, улыбалась шире некуда, даром, что вымокла: рубаха облепила, с кос течет, понева набухла, тяжелой стала.

— Олежка! Глянь! Рыби наварим! — хвасталась.

— Раска, так-то я рад, да вода студеная, — подскочил, подхватил под руки. — Всякое думал, но не знал, что ты из рыбарей. Да брось ты рубаху, к огню иди.

— Чегой-то брось? — прижимала к себе добычу. — Моё!

— Твоё, — кивал, тащил к костерку. — Никто не отнимает. Раска, ты как дитё.

— Нашел дитё. Какое я тебе дитё?

— Да уж какое есть, — усадил, отнял рубаху с рыбой, принялся утирать мокрую мордашку.

— Сама я, — отворачивалась. — Хельги, да пусти!

— Теперь Хельги? Не Олежка? — Улыбался, да так красиво, что Раска загляделась. — Когда от сердца говоришь, завегда Олегом называешь.

— Как придется, так и зову, — нахохлилась: взгляд Тихого не понравился.

Глядел горячо, глаза сверкали чудно и тревожно. С того Раска озлилась и принялась ворчать:

— Самый умный? И то приметил, и это. Ты голове-то отдых дай, инако треснет от многомудрости.

— А сейчас чего боишься? Почто ругаешься? — и глядел, прищурившись по-доброму, будто видел ее насквозь.

— Хельги, чего боюсь и с чего ругаюсь — не твоя забота. Мне перед тобой за всякий чих ответ держать? Должна тебе, кто б спорил, но я не челядинка, чтоб насмешки терпеть.

— Эва как, — и он осердился. — Ну коли моя голова треснет от многомудрости, то твоя — усохнет от скудоумия. Я насмехался над тобой? Потешное от сердечного отличить не можешь? Ты заботы не видала, Раска? Да где тебе, всю живь о других пеклась-тревожилась, а о себе забывала. Сладко при муже жилось? К себе привязал, воли не дал. Как он уговорил тебя? Таскался за тобой, жалился?

— Не тронь! — вскочила, себя не помня. — Вольшу не тронь! Не виноватый он, родился таким!

— Да хоть хвостатым! Вольша твой не дурень ни разу! Знал, что не оставишь, что жалости в тебе на всех хватит!

Раска и дышать забыла! Гнев горло сжал, яростная пелена глаза застила! Но промеж всего, больно кололо то, что правый Хельги.

— Не ходи за мной, — прошипела. — Увижу рядом, уплыву с клятой отмели. Пусть утону, лишь бы не близ тебя.

И ушла по берегу, тяжело ступая.

Уселась на песчаном отвале, с какого утром любовалась явью, обняла коленки руками и пропала в думках: вспомнила, как согласилась на свадь, да сжалась, заскулила и зарыдала.

Идти за Вольшу не хотела, противилась, но жалость одолела: он, калека, ходил за ней, уговаривал без малого год, просил, жалился, ни на миг не отпускал. Раска маялась, зная, что через него многому выучилась: мастерицей стала, да не безграмотной. От него одного слышала доброе слово, да ласку видала, какой не дарили домочадцы. Промеж того и перед тёткой Любавой ее защищал, удерживал руку ее тяжелую, увещевал. Через то уница чуяла, что должок за ней, а потому платила, чем могла.

Помнила, как нелегко было сидеть при болезном, когда подруги уходили на гулянья, собирались на посиделки. А Вольша будто нарочно, валился с ног аккурат перед праздниками, словно не хотел пускать Раску в мир, да к людям.

Про ночь после свади и вспоминать не хотела: и про страх жуткий, и про то, как отворачивалась от мужниных поцелуев, и про слезы, какие лились не переставая. Вольша, увидав ее нелюбовь, повинился, послед встал с лавки и вышел, тяжко опираясь на рогатины, во двор. Там уж и простыл, а поутру свалился с грудницей. Прожил немного: девять дён. И все то время просил у Раски прощения, молил зла не держать. Так и ушел за мост, оставив жену девицей.

Выла уница, слезами умывалась, глядя на светлую реку, на лазоревое небо. Впервой вот так себя жалела, и все через окаянного Хельги. Откуда слов взял, чтоб болячку старую содрать? Как узнал про жизнь ее горькую?

Сколь сидела — не ведала, да так бы и осталась, если б не дождь спорый. В горе своем Раска и не заметила, как небо тучами заволокло.

Гордость не дозволила пойти в шалаш к Хельги, с того и мокла под ливнем, дрожала, но терпела.

— Хватит, — Тихий подошел. — Раска, идем, укроешься.

Уница промолчала, нянькая обиду.

— Упреждаю, сама не пойдешь, понесу. И не выговаривай потом, что силком утащил, — грозился.

Она не нашлась с ответом, но через малое время повернулась, глянула прямо в глаза пригожему и спросила:

— Давно тут стоишь?

Потом уж увидала, что и ему не сладко, а так-то глянуть — и вовсе горько: брови изогнуты печально, кулаки сжаты.

— Сколь тут сидишь, столь и стою, — умолк, но ненадолго: — Прости мне. Мог бы, слова обратно в глотку затолкал. Уж поверь, тебя огорчил, а себе больнее сделал.

— Не хочу с тобой идти, — утерла мокрые щеки, вздохнула тяжко, как дитя обиженное.

— Укройся от дождя. Я не останусь, уйду подальше, — протянул руку, ответа ее ждал, да, по всему видно, тревожился.

Раска помолчала малое время, а потом взялась холодным пальцами за его горячую ладонь.

От автора:

Удоволишь — МУЖ — Могущий Удоволить Жену. Или удовольствовать. Слово имеет несколько смыслов: дать пропитание (довольство), продолжить род.

Межеумок — человек среднего ума.