Ни днем, ни ночью

Глава 31

— Раска, — Хельги шептал, стучал в ставенку, — Раска, спишь, нет ли? Да выгляни! День не видел тебя, скучал.

Тихий потоптался малое время, послед огляделся, выискивая камешек: хотел в окошко кинуть, позвать любую. Да по сумеркам ничего не приметил, пришлось нагнуться, под куст заглянуть.

— Сур, гляди-ка. — Голос Звяги послышался рядом. — Мечется, как щеня неразумный. Хельги, парнячье донимает? Одна ночь до свади и ту перетерпеть не можешь?

— Мается, — Военег кивнул и шагнул ближе к Тихому. — Боишься, что не убережем ее? Напрасно. С ней Малуша, Улада и Сиянка. Только с влазни привели, косы чешут, песнь поют невестину. Сказать чего надо? Так мне говори, я слово в слово передам Раске.

— Обойдусь, — Хельги поглядел на обоих не так, чтоб добро. — Чего вылезли?

— Слыхал, Военег? Женишок-то лается, — Звяга засмеялся и обернулся к Тихому: — Ступай отсель. Ныне я Раскин батька. Завтра окрутим, все честь по чести, а потом уж забирай ее, пущай тебя разувает*. Иль ты пришел ее умыкнуть?

— У кого умыкать-то, дядька? Чай, безродные мы с ней.

— Так-то оно так, но обычай соблюсти надо, — Звяга ликом посуровел. — Иди, сказал. Полуднем свидитесь. Волхв на берег придет*, обряд сотворит, тогда уж забирай, слова поперек не скажу. Хельги, сколь натерпелись, так хоть перед богами покажитесь, авось беречь станут. Свадь завсегда благо.

Тихий насупился, потянулся пригладить косу, какой осталось не так, чтоб много:

— Военег, глаз с нее не спускай.

— Не спущу, — могутный кивнул. — Себя не пожалею, а ее сберегу. Она дочь мою приветила, должок за мной.

— Будет вам лясы точить, — Звяга подтолкнул Тихого кулаком в спину. — Ступай. Не гневи богов.

Хельги брови насупил, но перечить не стал, знал, что дядька не отступится, и с подворья не уйдет. А при нем какие уж встречи? Так, гляделки напрасные.

У ворот Тихий не задержался, обогнул лишь колючий куст, какой невзлюбил с прошлого раза, за то, что рубаху изорвал и плечо раскровянил. На улицу шагнул, огляделся привычно, да и побрёл к своему домку.

Шёл, раздумывал, да не снес мыслишек: тяжелы оказались. С того свернул с натоптанной, да уселся под березой, какая выросла изогнутой, едва ль не скрученной. Прислонил голову к шершавому стволу и будто сам с собой заговорил; вспомнил и детство свое безотрадное, и то, как тяжко далось ему воинское учение на варяжской ладье. Но и об ином думал: о друзьях верных, каких нашел, к каким прислонился, да им стал подпоркой в живи и в рати.

Чуял Хельги, что мытарства к концу подошли, что судьбина его извернулась, вот прямо как ствол березкин. Все, чего хотел, сотворил: достатка стяжал, славы воинской, и кровной мести. Но не тем сердце полнилось, не к тому тянулось; серебро живь облегчало, да не согревало, слава радовала до поры, пока не стала привычной, помщение — случилось и прошло, оставив по себе больше горечи, чем отрады. Для Тихого иное время настало, да то, какого и сам не ждал — любовь обрел, а вместе с ней, и твердь под ногами, и крыла за спиной.

Вздрогнул, когда вспомнил Раску и то, что не задумавшись, порешила живь свою отдать за него. Знал — достаток утратишь, наново стяжаешь, славу упустишь — вернешь, а любую потеряешь, самому пропадать.

Хельги вздохнул тяжело, да высказал березке:

— И тебя в узел свернуло? — обратился к деревцу. — Вот и моя судьбина не так, чтоб прямая. Как мыслишь, теперь гладкой станет?

Березка не ответила, но листами шевельнула, осыпала шелухой с долгих сережек, будто посмеялась по-доброму над Хельгиными словами, но и посулила счастья. А оно и не задержалось: услышал Тихий голос уницы.

— Олежка, ты ли?

Хельги обернулся, зашарил взглядом вкруг и приметил Раску: стояла через дорогу, аккурат там, где два заборца сходились друг с другом. Мига не прошло, как оказался возле нее, толкнул в закуток тесный и обнял:

— Думал, не увижу нынче, — целовал в теплую душистую макушку. — Звяга с Военегом встали в дверях, не обойдешь. Как выскочила? Сур похвалялся, что глаз с тебя не спустит.

— Подворье-то мое, — шептала уница, обнимала жарко, — чай, знаю, куда пролезть. Слыхала, что приходил, вот и пошла к тебе.

— Раска, дядья правые, — Хельги со вздохом выпустил из рук ясноглазую. — Негоже перед свадью с невестой видеться. Шел к тебе, кольцо отдать. Хочу, чтоб видели люди, замужняя ты.

Вытащил из-за пояса колечко, глянул на уницу; та прижала ладошки к щекам, глаза распахнула на всю ширь:

— Олежка, красота-то какая, — потянулась взять подарок.

— Руку подай, — взял теплые пальчики и надел кольцо на безымянный*, послед полюбовался на блескучее серебро с причудливой вязью. — Раска, теперь знаю, чую как-то, что беды миновали.

— Загад не бывает богат, Олег. Ты сам меня в жены просил, теперь жди всякого, — улыбнулась проказливо, перекинул долгую косу за спину.

— Эва как, — шагнул к Раске, едва не прижал ее к забору. — Благо тебе за посул, красавица. Пусть всякое и творится, лишь бы не к худу. Глядишь, не соскучимся.

— Когда ж ты со мной скучал? — бровь изогнула.

— Твоя правда, ни днём, ни ночью покоя не было, — склонился к Раске, запечатал манкие губы жарким поцелуем.

И вовсе пропал бы, да услыхал голос Сура:

— Дорвался. Вот ведь шельма, — Военег стоял у забора, прислонясь плечом к столбушку. — Ладно уж, строго не спрошу. Хельги, уходи, не гневи богов.

— Да чтоб тебя, — Хельги обнял румяную Раску, прижал к боку. — Уйду, не промедлю. Дай словом перекинуться, а там ужо…

— Я поодаль встану, — Сур кивнул и отошел.

— Олег, спаси бо тебя за подарок, — Раска полюбовалась колечком, а послед достала из-за пояска кругляш блескучий. — Я ведь тоже не с пустыми руками. Вздень, носи, сколь сможется. Скинешь его, буду знать, что разлюбил.

Хельги долго глядел на кольцо — серебро черненое, узор обережный — послед вздохнул легко, будто камень с плеч уронил:

— По сию пору не верил, что свадь будет. Сей миг разумел — то явь, не сон. Сама вздень, — протянул руку, дождался, пока Раска кольцо надела. — Не сниму, не надейся.

— Ужо я постараюсь, чтоб не снял, — уница взглядом ожгла, послед улыбкой подарила, да такой, что у Хельги в глазах помутилось. — Олежка, как праздновать станем? Кого за стол сажать? Родни-то нет.

— Об том не думай, ясноглазая. На меня смотри и радуйся. Остальное — пустое, — Тихий наново сунулся поцеловать. — В рощицу близ Волхова выкатим бочонки и снеди снесем. Малуша расстаралась, сестрица Ярунова помогла. На свадь десятники мои придут, семьи приведут. О нас порадуются, угостятся. А тебя в мой дом дядька Звяга сведет.

Хельги уж надумал прижать Раску к забору, да не успел: Сур подал голос:

— Знаю, что не ко времени, но говорить хочу об Уладе. Нынче рыдали с Сиянкой, расставаться не хотели. Ты, чай, рыжую к себе в дом заберешь, а дочь моя с того печалится. Да и подворье твое, Раска, опустеет. Ты б продала мне домок, а я б расчелся златом. А Уладку оставил бы, дочкой приветил. Не родня, то правда, но не обижу, зарок даю. Ты погоди, дай сказать. Рыжая повадкой в жену мою. Та тоже вечно все роняла. Сколь горшков переколотила, не счесть. Пусть с нами живет, все веселее. Парень для нее сыщется, так приданого за ней дам.

— Улада мне едва ль не сестрица. Как же я оставлю ее? Она-то знает, о чем ты посейчас уговариваешься? Ведь девица, не короб какой, чтоб ставить куда хотелка подскажет, — уница затрепыхалась. — И про домок надо раздумать. Сколь деньги дашь, а?

— Все, Сур, прощайся со златом, — Хельги и не хотел, а засмеялся. — Без порток тебя оставит, попомни мое слово.

— Раска может, — могутный вздохнул тяжко. — С Уладой сговорюсь. Светлая деваха, добрая. В глазах просверк чудной. Ведает, не ли?

— Ведает. Да и еще кой-чего, но об том сам разумеешь. Скажу, так не поверишь, — Раска вздохнула, прижалась щекой к плечу Хельги. — Домок продам, лишнего не спрошу. Да новь тебе перейдет, не я ее сеяла, не мне и собирать. Разочтись за жито, и квиты мы. А про Уладу, как сама порешит. Я ж недалече, через улицу. Худо ей станет при тебе, так заберу. Дозволишь? — заглянула в глаза Тихому.

— Все дозволю, — Хельги улыбку давил, отрадился тому, что попросила, не стала норов показывать.

— Добро, — вздохнул Военег. — Счастливы станьте. А я требы за вас положу. Вытянули меня из болота, путь указали и приветили. Кто б я стал без вас? — помолчал: — Рассвет вскоре. Пора.

Пришлось отпустить ясноглазую, да смотреть, как Военег ведет ее прочь. Тихий не печалился, крепко верил в свое счастье, чуял, что добром обернется.

Дошел до своего дома, вскочил на приступки, и в клеть. Там огляделся и улыбнулся отрадно; по углам бочки с пшеничкой, горшки с медом*. В стенах стрелы воткнуты, на них калачи понавешены. Лавка — широкая и крепкая — устлана новой мягкой шкурой. Тишина, благодать, да будто свежим чем веет: то ли деревами, то ли травами.

Хельги в клети не задержался, ушел в подклет и улегся на лавку, аккурат против той, на какой посапывал Буян. Храпел закуп, да Тихому не помеха: уснул в один миг, да с дурной улыбкой на губах.

От автора:

Разувает — часть свадебного обряда славян. Жена разувает мужа пред брачной ночью, тем показывает, что будет ему покорна.

Волхв на берег придет — свадебный обряд проводили у огня на капище или у воды (реки).

Кольцо — кольцами обменивались и в древности.

На безымянный — свадебные кольца надевали на безымянный палец, будучи уверенными, что именно через него проходит сердечная жила.

Бочки с пшеничкой, горшки с медом — обрядовое украшение комнаты перед брачной ночью. Равно как и стрелы, а на них калачи.