Ни днем, ни ночью

Глава 26

— Раска, очнись, — Голос тихий, да будто не человечий, прошелестел над поляной.

Уница подняла голову с земли, огляделась; Арефа сидел рядом, прислонясь спиной к стволу, поодаль трое ражих воев обихаживали коней.

Светлая ночь, теплая и безветренная, укрыла землю, подарила тишины, но тьмой не наказала: Раска узнала место, куда привезли ее обидчики. С того затревожилась: далече от града, а стало быть, на помощь не позовешь, криком делу не поможешь.

Вмиг тоской окутало, а послед — горем. Тяжко далось Раске молчание, средь какого слышался только стук ее сердечка, шептавшего: «Олежка в беде!». Хотела уница взвыть, но сдюжила, не пожелала молить о пощаде чернобрового Арефу: знала, поди, норов его чудной и страшный, чуяла — лишь посмеется цареградец, какой не ведал ни доброты, ни жалости.

Испугавшись неизвестности и грядущей беды, Раска вспыхнула злобой, да и потянулась к чернобровому: уж очень хотелось вцепиться тому в волоса, расцарапать смуглые щеки. Но вот диво, едва коснулась головы Арефы, как рука прошла сквозь нее, словно не плоть хватала уница, а воздух.

— Щур меня, — прошептала испуганно, а послед пнула ногой, хотела угодить в царегородца, но не смогла, наново попала в пустоту.

— Уймись и послушай меня. — И снова чудной голос. — Ты сейчас ни жива, ни мертва. Ни в яви, ни в нави, а меж ними.

Раска обернулась и обомлела; близ нее стоял долгобородый старик в богатой шапке, да с рогами!

— Велес Премудрый, ты ли? — хотела встать, а тело непослушное, будто прилипло к земле: руки отяжелели, ноги и вовсе отнялись.

— Пришел к тебе, как и обещался, — скотий бог глядел смурно и тревожно. — Зарок тебе давал на дороге, что помогу, когда сердце твое станет рваться на части. Время пришло, Раска.

— Премудрый, какое время? — спрашивала уница, уж разумея, что беда явилась, но не та, какую можно выплакать да тем и прогнать.

— Выбрать должна кому жить, а кому уйти за мост. Выручу тебя, сгинет Олег, спасу его — ты умрешь, — Велес смотрел без злости, в очах его видела Раска жалость вящую.

— Зачем слова такие говоришь? Почто? Премудрый, такого быть не может. Олег жених мне, люблю его, а он — меня. Нам вместе быть, вместе жить! Какой мост? Ошибся ты! — Раска спорила, разумев уж, что слово бога верное.

— Ты и сама знаешь. А если не знаешь, так чуешь, — вздохнул Велес.

— Погоди, так нельзя! — вскрикнула! — Не отнимай моё! Сколь ждала его, сколь во тьме жила, а теперь утратить⁈ Чем обидела тебя? За что недоля такая? Не я ли требы клала, не я ли всякий день благо тебе дарила?

— Ты долг с меня требуешь? — голос Велеса взвился грозно. — Ты мое семя*, но с богами не торгуются. Посиди, раздумай. А я обскажу, какой судьбы ждать вам обоим.

— Погоди, постой! — уница кричала, рвалась из незримых пут. — Молчи! Слушать не хочу!

— Придется, милая, — Велес подошел ближе, присел рядом и положил тяжелую длань на Раскино плечо. — Я помогу Олегу: меч его не тронет, стрела облетит. Но быть тебе в неволе. Отвезет царегородец к Мелиссину, тот тебя сосватает, да ты не смиришься, убьют тебя за долгий язык и норов неуемный. Прикинешься покорной, но и тогда не выживешь. Тоска сточит, сама на себя руки наложишь.

— Молчи, молчи… — скулила Раска.

— Если помогу тебе, Олегу не жить. Стрела угодит в глаз. Умрет быстро, без мук.

— Могучий, что хочешь сделаю, оставь нас в яви! Только слово молви, все тебе отдам! Все! — рыдала уница, безысходности принять не хотела, торговалась.

— Думай, милая, думай.

Раске бы угомониться, да злость взвилась! Кричать хотелось, рвать волоса, царапать гладкие щеки, унимать боль, какая обжигала, сжимала горло, не давала дышать и застилала глаза горькими слезами.

Долго маялась: не хотела принять волю Премудрого, не желала умирать. Глядела вокруг себя, понимая, как дорога ей живь, а вместе с ней и дерева высокие, и небо звездное, и Волхов полноводный. Но чуяла, что без Хельги вся отрада уйдет, покроется пеплом, исчезнет и оставит после себя тьму, в какой одна лишь черная тоска.

Послед вспоминала любого: взор его ласковый, руки нежные и поцелуи горячие. Одного хотела: чтоб растаяла жуть, и оказалась она на светлой отмели рядом с Хельги. Пусть в лохмотьях, пусть голодная и замерзшая, но с ним. С того слезы брызнули из ясных глаз, да облегчения не принесли: поверила Велесу, сдалась и покорилась злой судьбе.

Сколь времени прошло, не ведала, сколь слез уронила — не сочла, но разумела одно: если погибнет Олег, то и ей жить незачем. С того вздохнула глубоко и высказала:

— Меня забирай. Ему живь оставь, — взглянула в очи Велесовы. — Об одном прошу, пусть позабудет обо мне и станет счастлив. Не хочу, чтоб маялся.

— Вон как, — Велес ожег взором. — Мало тебе живь за него отдать, так еще и печалить не хочешь. Горько ведь. Ты ему все, а он тебя позабудет. Костерка поминального не зажжет, думать об ушедшей лю́бой не станет. Не боишься замерзнуть в нави? Любовь оставленная, прерванная, греет за мостом жарче всего.

— Любит меня. Узнает, что сгинула я, так и сам погибнет. Ты обещал, что один из нас умрет, вот и держи слово. Дай Олегу его век, пусть проживет его, а я уж…

— Не пожалеешь потом?

— Не пожалею, буду знать, что его сберегаю. За другое себя казню, Премудрый. Ведь сколь времени упустила, сколь норов свой показывала, а могла хоть день счастливой побыть, женой ему стать. Да теперь уж поздно, — Раска обессилела. — Могучий, позволь уйти за мост до времени. Не хочу видеть Мелиссина. Даруй мне смерть легкую и быструю.

— Если б мог, подарил. Терпи, жди конца. Раска, я сыщу тебя в Нави, неживь твою облегчу, — Велес обнял ее, прижал к холодной груди. — Отчего за себя не просишь? Отдай Олега мне, а я уж расстараюсь, смахну его из твоей памяти. Жить станешь, радоваться.

— Не отдам. Моё, — Раска вздохнула тяжко. — Любовь одарила щедро, и ею дорожу. Ни злата за нее не жалко, ни живи. Из памяти смахнешь, а из сердца не вырвешь. Вот тебе мой сказ. Убей сейчас, не томи.

Скотий бог пригладил ее волоса, оторвал от себя и ожёг темным взором, послед голову склонил к плечу да и задумался. Глядел на Раску, да будто не ее видел.

— Не торопи смерть, — сказал мрачно. — Чую, нить твоей судьбы трепыхается, изворачивается. И то не наш промысел, а иное. Боги в Прави глядят на людей сверху, мысли их видят, на путь наставляют. А из Нави что узришь? Только следы, какие оставляет всякий человек, идущий по жизни. Вот те следы о многом говорят. Вор петляет зайцем, бегает, крадется. Тать оставляет за собой тяжкий след: награбленное добро к земле гнет. Убивца видно сразу, кровь на ходах до конца живи не стирается. Но есть и иные, те, какие участь свою облегчают добрыми делами. Вот их поступь ровная, легкая. Олег твой хоть и ратный, но живет по правде. Так глянуть — убивец, но и защитник. Не для забавы меч вынимает из ножен, а людишек бережет. Творит добро, а оно аукается завсегда. Может, и посейчас откликнется и ему, и тебе.

— Олег самый лучший! — всхлипнула обессилевшая Раска.

— Вот на то и уповай. Обещать не стану, но малый луч надежды для тебя еще есть. Не я помогу, иное случится. Запомни, на рассвете, когда с места тронетесь, улучи миг и упомяни громко имя Хельги Тихого. Разумела?

— Разумела, — прошептала уница, проваливаясь в небытие, а послед услыхала громкий окрик.

— Очнись! Очнись!

Раска подскочила, будто укусил кто!

— Дурной сон? — Арефа тут как тут. — Хочешь воды? Умыться?

— Сам умойся, пёс шелудивый, — уница отвернулась гордо.

— Не отводи глаз, — приказал чернобровый. — Давно их не видел, успел соскучиться. Знаешь, молодая госпожа, я никак не могу назвать тебя красивой. Но позабыть тебя невозможно. Это невероятно, это выше моего понимания. Ты изящна, но не изнежена и крепка духом. Ты очень любишь свободу, но я могу отнять ее у тебя. Уже отнял. И теперь мне интересно, как ты поступишь. Ты не плачешь, ты не стенаешь, не умоляешь меня отпустить. Так ведут себя гордые мужчины, но ты женщина, желанная и прекрасная. Не встречал таких, и, вероятно, не встречу никогда. Поэтому я буду очень близко все то время, что мы проведем в пути.

Он протянул руки, принялся расплетать Раскины косы; уница брезгливо поморщилась, но не сказала ни слова, не отодвинулась, не ударила.

— Хорошо, что ты не жалуешься на мой удар. И я рад, что на твоем лице нет синяков. Раска, я умею бить, твоя красота не пострадает, — он улыбался до того жутко, что уница вздрогнула.

— Арефа, — окликнул вой, — Военег вернулся.

— Как не вовремя, — скривился царьгородец и поднялся навстречу ражему мужу, какой показался на поляне. — Ну что там? Как пойдем? Через Овражки или через Ломково?

Военег прищурился, оглядел Раску, послед нахмурился и высказал:

— Что так, что так. Сам выбирай. Но я б пошел через Ломково, веси малолюдные, оно тебе на руку.

— Хорошо, так и поступим, — Арефа посмотрел на небо, какое уж занялось зарей. — Собирайтесь, выдвигаемся.

Раска вздохнула глубоко, и, припомнив наказ Велеса, громко сказала:

— Хельги Тихий настигнет тебя и за все спросит! Отольются тебе мои слезы, пёс! — умолкла и огляделась, увидав пристальный взгляд воя, какого называли Военегом.

— Какие слезы, молодая госпожа? Не вижу на твоих щеках влаги, — ухмыльнулся Арефа.

— Пора, — вой с долгой бородой подвел коня. — До высокого солнца надо пройти Ломково.

— Пройдем, — отозвался чернобровый и обернулся к унице: — Умойся, приказываю. Я не люблю запачканные лица. Военег, отведи ее к реке. Упустишь, пожалеешь, что родился.

Бородатый вой шагнул к Раске, поднял ее, будто утешницу* тряпичную и потянул к воде. Там на пологом бережку прошептал тихо, сторожко:

— Кем тебе приходится Хельги Тихий?

— Жених, — Раска подалась к вою, в глаза заглянула. — Не своей волей ушла с Арефой. Силой увезли.

— Куда он тебя? — шептал Военег.

— В Цареград. Там моя погибель, — уница глядела горячо, молила взором.

— Не нравится он мне, — Военег сплюнул. — Склизкий, увертливый. Нанял меня седмицу тому, да не обсказал, что воевать придется с девицей. Стало быть, ты невеста Тихого? Встречался с ним разок, он живь мне оставил.

Вой умолк, будто раздумывал об чем-то, а Раска опустилась на колена и принялась смывать с лица пыль и грязь. Слово боялась молвить, спугнуть надежду, какая сверкнула малым лучом над головой неудачливой уницы.

От автора:

Ты мое семя — Велес покровитель купцов, торговцев.

Утешница — кукла.