Ни днем, ни ночью

Глава 20

Хельги как в омут попал: не выплыть, не вздохнуть. Раска в его руках — горячая, податливая — гнулась прутиком тонким, целовала жарко, откликалась на его ласку. Тихий знал наверно, что своей бы волей не вылез из кустов, не оставил отрадного места и Раску из рук не выпустил, но она затрепыхалась:

— Олежка, ты не думай, — шептала уница, обвив его шею теплыми руками. — Я докучать не стану, знаю, что не люба тебе. Мне только порчу снять. Олежка, целуй еще.

Хельги и вовсе разум обронил: сама пришла, сама ласки просила, да откликалась горячо. Малое время спустя, опомнился и отлепился от уницы не без труда:

— Какую порчу, Раска? — хотел в глаза ей заглянуть, да она не дала, сама целовать принялась.

Кусты трещали, ветки царапались, а Хельги хоть бы хны: себя позабыл, чуял только горячую Раску и ее сладкие поцелуи.

— Погоди, ясноглазая, — шептал, задыхаясь. — Какую порчу? Кто не люба?

— Да порчу, берегиня сказала, — Раска прижала ладошки к его щекам. — Благо тебе, Олежка. Теперь знаю, каково это. Тебя мне боги светлые послали.

— Какая берегиня? — Тихий почуял неладное. — Раска, отвечай.

— Так порча на мне была, — она улыбнулась светло, да красиво так, что Хельги снова было сунулся к ней, но опомнился.

— Какая еще порча? Раска, ты сама пришла, меня выбрала. Ай не так?

— Не я выбирала, берегиня напророчила. Ты не тревожься, уйду сейчас.

— Куда уйдешь? — ухватил ее покрепче, к себе прижал. — Все обсказывай. И про порчу, и про берегиню, и про то, зачем пришла.

— Олежка, переломишь, — смеялась. — Да порча на мне была, навроде любовного отворота. Так вот берегиня сказала, что ты ее и снимешь. Надо только к тебе прийти и отведать. Вот и отведала.

Раска зарумянилась, глаза опустила, а Хельги обмер:

— Ты порчу пришла снимать? — прошептал.

— Ну, а я об чем толкую?

— Сняла? — Тихий выпустил уницу из рук, отошел на шаг.

— Сняла, — окаянная улыбнулась несмело.

— И чего теперь? — Хельги едва злобу сдерживал.

— Как чего… — замялась: — Жить, радоваться.

— И к кому пойдешь радоваться? — Тихий брови свел грозно, навис над Раской.

— Да не знаю я, — отступила, уперлась спиной в куст жимолости. — Чего хмуришься? Почто пугаешь? Подумаешь, поцеловал! От тебя убудет что ль?

— Ты за кого меня держишь-то? — озлобился. — Я тебе кто? Целовальщик дармовой?

— А тебе деньгой отплатить? — и Раска полыхнула. — Ишь, разобиделся! Иной бы спаси бо сказал! А ну пусти!

И пошла было из кустов, да Хельги ухватил крепенько за руку и к себе потянул:

— Эва как! А я прям взял, да отпустил! Раска, не морочь меня!

— Я морочу⁈ — толкала от себя Хельги, ругалась. — Ты чего прилип-то⁈

— Прилип? — Тихий и навовсе вызверился. — Присох, Раска, намертво! Не видишь, как смотрю на тебя? Ведь ничего вокруг не замечаю, хожу, как слепой, о тебе одной думаю! Довольна⁈

Потом глядел, как уница широко глаза распахивает, как изгибаются удивленно темные ее брови.

— Не пойму я, Олежка, — махнула рукой перед глазами, будто хотела морок развеять. — Присох?

— Глухая ты и слепая, — выговаривал Хельги. — Раска, люба ты мне, да так, что самому страшно.

— Олежка, так я…

— Так ты! — кулаки сжал и пошел от нее.

Но не сдюжил, обернулся и в тот же миг пожалел об том; стояла красивая, глядела, будто диво какое узрела. Растрепанная, нежная, манкая до изумления.

Хельги в жар кинуло; бросился к ней, обхватил ладонью тонкую шею уницы:

— А это тебе даром и на долгую память!

Обнял Раску крепче некуда, да поцелуй ей оставил жаркий, огневой. Едва не задохнулся, чуть не рухнул, но выстоял, оттолкнул от себя окаянную и вылез из кустов.

Шел, зубами скрипел с досады, пинал сапогом пыль дорожную, через миг услыхал голосок уницы:

— Олежка! — топотала за ним. — Так не думала я, что присох!

Хельги остановился, глаза прикрыл да вздохнул тяжко:

— Врешь, как дышишь. Тебе Ярун уж все обсказал.

— Да не знала я, что правду молвит!

— Теперь знаешь, и чего? — обернулся и увидал взгляд ее растерянный. — Молчишь? Ответить нечего? Раска, не доводи до беды. Пойдешь за мной, так одними поцелуями не отделаешься.

Она замерла, застыла столбушком среди улицы да глядела чудно: в глазах отблеск горячий, ресницы трепещут. Миг спустя, насупилась:

— Да иди! Никто не держит!

— И без тебя знаю, что не держит, — Хельги голос своего не узнал: горечь в нем, тоска черная. Но себя унял, повернулся и ушел.

Шагал не глядя, опомнился уж у торга, остановился и провел ладонью по лицу: то ли дурман любовный стряхивал, то ли обиду прогонял:

— Хорошо приложила, ясноглазая. Лучше уж топором по лбу, чем так-то.

Огляделся вокруг, приметил костры, какие палили пришедшие торговать обозники. У огня сидели людишки: кто жевал, кто на дуделке свистел, кто спать укладывался. Всяк свое дело творил, один лишь Хельги стоял неприкаянным, не знал, куда идти, да зачем понесло его прочь из дома в душистую весеннюю ночь.

Послед опомнился и качнулся к реке, вспомнив о Ньяле, но не успел и шага ступить.

— Хельги, — варяг подошел неслышно, — ты чего тут?

— Не спрашивай, друже, — Тихий опустил голову, не хотел глядеть в глаза северянину. — А ты чего?

— Ну… — и Ньял потупился.

— К Раске идешь? — догадался Хельги.

— К Раске, — Ньял кивнул. — Хельги, я не могу плыть в Лихачи, пока не поговорю с ней. Я прошу не сердиться на меня, но я должен сказать, что очень дорожу ею. Если хочешь, то и ты скажи. Это будет правильно.

Тихий головой тряхнул и признался:

— Сказал уж. Ньял, само вышло, не хотел зарок рушить. И ты зла не держи. И если друг мне, то не ходи сегодня, иди поутру.

— Тебе очень плохо сейчас. Она отказала тебе? — варяг не радовался, жалел его: вот то и подломило Тихого.

— Ньял, давай хоть сегодня не будем о ней? Пойдем ко мне, я бочонок выкачу.

— Хорошо, — кивнул варяг. — Я тоже хочу извиниться перед тобой. Если бы она согласилась ехать со мной, я бы увез ее ночью и не стал с тобой прощаться. Поэтому остался на кнорре и не пошел в твой дом. Теперь мне стыдно. Ты прав, надо идти и пить. Будем говорить о том, как велика сила слабой женщины. Хельги, ответь, это колдовство такое?

— Казнь лютая, вот что это такое, — Хельги брови свел. — С ворогом и то проще: сунул в морду и вся недолга. А тут с кем воевать?

Варяг положил крепкую руку на плечо Хельги и повел его по улице. Доро́гой ворчали обое, сойдясь в одном: девицы — зло.

Уже в дому Тихого, сидя бок о бок на лавке, глотали стоялый мед и морщились, будто пили горького.

— Медовуха не берет, — пожаловался Хельги. — Дрянь пойло.

— Не суди о мече, пока она не испытан, а об эле — пока он не допит*, — Ньял закрыл глаза и привалился головой к бревенчатой стенке. — Хельги, ей со мной будет лучше. Пожалуйста, не злись, выслушай меня. Раска очень любит свободу, а я могу ее дать.

— Эва как. А я ее за косу привяжу к лавке, так что ль? Ньял, она не волю любит, она сама выбирать любит. Вот пусть и думает, с кем ей лучше.

— Тебе она уже отказала, остался я.

— И тьма таких же недоумков, как ты, — ухмыльнулся Хельги. — Парней в Новограде навалом. С чего порешил, что ты один? А ну как к другому притулится?

— А это очень легко, — варяг широко улыбнулся. — Я его убью.

— И она от счастья на грудь тебе кинется? Это ты хорошо придумал. А сулился воли ей дать. Такая она, воля твоя? Убить, да к рукам прибрать? Нет, друже, не выйдет по твоему.

— А что бы ты сделал? — хмельной варяг качнулся ближе к Тихому.

— Так я тебе и сказал. Ты спроси еще, как лучше к ней свататься. Нашел у кого, — Хельги пнул друга в бок, мол, отлезь.

— Я пойду к красивой Раске утром, все рассажу ей и заберу с собой. Ты должен знать об этом.

— Ньял, с чего ты к ней прилип-то? Ужель девиц мало? — Хельги злобу унимал, слушая варяга.

— Я очень много думал об этом и понял, что Раска может жить везде. У нее нет корней, а это настоящая свобода.

— Да ну, — Хельги подкинулся. — Как так-то? Она дом взяла, осела. Радуется!

Высказал и понял — прав варяг. Вспомнил, как счастливилась Раска на отмели, как бежала по лесу, как смеялась отрадно. Будто услыхал слова ее: «Ни крыши, ни очага, а довольна». С того и озлобился, затосковал.

— Вижу, ты тоже понял, — насупился и Ньял. — Я не умею сидеть дома, я люблю вольный ветер, высокие волны и новые места. Она будет счастлива со мной.

Тихий вскочил с лавки, заметался по клети:

— Не пущу, — только и сказал.

— Пусть она сама выберет, — Ньял улегся на лавку и натянул на себя теплую шкуру. — Я буду молчать сейчас, иначе мы поссоримся.

Хельги пометался еще малое время, хотел взвыть, да не стал: разумел, что злоба лишь помеха. Послед ухватил канопку, опрокинул в себя медовуху и повалился спать.

Время спустя, проговорил тихо:

— Ньял, в Лихачах тише будь. Говорят, туда подался Буеслав Петел с ватагой. С кнорра не сходи, расторгуешься и поворачивай. Человека оставь на берегу, ежели что, пусть ко мне летит вборзе, я десятки соберу и на выручку двинусь. Слышишь, нет ли?

— Слышу, друг. И сделаю, как ты сказал. Хочу, чтобы знал, я всегда верил тебе и буду верить во всем, кроме Раски.

Послед замолчали и уснули вмиг; видно, прав был варяг, когда просил не судить пойло до той поры, пока оно не выпито.

Утро Хельги встретил недобро: в голове гудело, в груди — жгло. Оглянулся на лавку, где ночевал Ньял, но его не увидал.

— Ах ты лешак проворный! — подскочил и бросился во двор.

На пути ему попалась Малуша с чистой рубахой.

— Отдай! — прокричал и выхватил из рук удивленной бабы одежку.

На подворье кинулся к бочке с водой, опустил в нее голову, побултыхался и заторопился вон. В воротах уже натянул на себя чистого, опоясался, как смог, да и бегом к дому Раски.

Ломился, не разбирая дороги, а добежал до ее забора, схоронился в кустах: увидел Ньяла, а рядом с ним ее, окаянную.

Варяг, склонясь к унице, говорил, да торопливо так, сердечно, она ж в ответ ни слова не кинула, лишь голову опустила, будто винилась. Хельги едва из поршней не выпрыгнул, увидав, как Ньял потянулся обнять ясноглазую. Раска отступила и не далась в руки северянину, с того Тихий остался стоять, еще и улыбнулся злорадно.

Жаль рано обрадовался! Ньял засмеялся, дернул Раску за косу, а она, в ответ заулыбалась, да так красиво, что у Хельги от злости за ушами хрустнуло. Глядел, как варяг брови высоко выгнул, дитятей притворился, а уница подалась к нему и обняла сама!

Тихий уж собрался сунуть в морду Ньялу, да угомонился, разумев, что прощаются. Дождался, когда северянин уйдет, хотел пойти и удавить окаянную уницу, но себя удержал: уж больно счастливой виделась Раска.

Стоял Хельги, кулаки сжимал, просил у Перуна Златоусого просветления, а тот и послал весточку.

— Олег, ты чего тут? — Звяга за плечо тронул. — Ищу тебя везде. Полусотник зовет, воинскую повинность требует. В Дергачах тати ошалели, наскакивают. Собирать десятки?

Хельги выдохнул, кинул взгляд на Раску и порешил:

— Собирай вборзе. До полудня выйдем, — глаза прикрыл, чуя горечь. — Ко времени ты, дядька, ой, как ко времени. Пойдем, пустим крови, охолонём.

— Дурной, как есть дурной. Бедовый и бешеный, — сплюнул Звяга и подался восвояси.

От автора:

Пока он не допит — перефразированная цитата. Майкл Крайтон, «Пожиратели мертвецов», 1976 год.