Ни днем, ни ночью

Глава 10

— Раска, а нас из домины не выгонят? — Улада глядела жалобно, да со слезой во взоре.

Уница не стала пугать несчастливую, и себя вместе с ней. Вечор кинула слов, что домок перекупит, а куда идти и с кем торговаться — не разумела. Сама боялась, но Уладе того не показывала:

— Я им выгоню, я им так выгоню, — грозилась, — себя не вспомнят. Ешь побольше, прозрачная стала. Ветром унесет.

— К матушке приходил дядька Тихомир, когда тятеньку посекли. Говорили долго, так он сказал, что вдове дружинного дом оставят. Расушка, боле ничего и не знаю.

— Тихомир? Чьих он? Где сыскать? — Раска отодвинула горшок с кашей от Улады: та умудрилась за день расколотить мису и уронить короб с сушеной ягодой.

— Не знаю, — несчастливая наново принялась плакать.

— Будет рыдать-то. Найду его, сторгуемся, — говорила уница, да сама себе не верила.

В тот миг дверь распахнулась и на пороге встал Хельги: довольный, улыбка от уха и до уха.

— Здравы будьте, — шагнул ближе. — Подарок принимайте.

— Напугал! — Раска вздрогнула. — Чего по темени бродишь?

— И тебе здравия, ясноглазая, — он и не подумал злобиться протянул горшок. — Меду взял. Душистый.

— Спаси бо, — Раска поднялась, приняла подарок и замялась.

— Чего застыла-то? Гостю места не дашь? — скалился белозубо.

— Хельги, — просияла Улада, — садись с нами. Раска кулеш варила. Он пахучий, вкусный. Садись, я ложку принесу.

Уница глядела на то, как Тихий садится за стол, как улыбается рыжей, а на нее и не смотрит вовсе. Вздохнула тяжко, да сама не разумела с чего: то ли злилась на парня, то ли радовалась, что пришел. Знала, что без Хельги не управится: и Улады не сбережет, и домок упустит.

— Бери из горшка, пока не остыло, — проговорила тихо Раска. — Нынче утром хлеба пекла, мягонький. Киселю делала из гороха, вот не знаю, любо тебе, нет ли.

— Благо тебе, Раска, — Хельги смел с лица глумливую улыбку, ожег взглядом. — Всему обрадуюсь.

— Оголодал? — уница нахмурилась: уж очень горячо смотрел Тихий.

— Не без того, — и погасил взгляд, взялся за ложку, какую подала рыжая.

Раска хотела о деле говорить, но смолчала: уж очень хорошо ел Хельги. Черпало держал крепко, брови изгибал высоко. На миг унице почудилось, что мальчишка перед ней, а не вой лютый.

Отошла в бабий кут киселя ему положить*, да замерла, глядя в окошко. За открытой ставенкой не так, чтоб диво какое, но дух хмельной, тот, какой случается по весне, когда из земли травка новая показывается, а дерева листами обрастают. И сладким пахнет, и горьким, а промеж того и шальным чем-то, вольным. С того и сердце то замирает, то стрекочет.

— Расушка, а ты что ж? — Улада, румяная после влазни, чистенькая, звала за стол.

— Сыта, — отговорилась.

Чуяла, что взгляд Хельги остановился на ней, да так и не обернулась. Обиду таила на зубоскала, гордость свою голубила.

— Сегодня Малуша приходила, — щебетала рыжая, — домок помогла прибрать. Гляди, Хельги, как мы пол выскребли. Светленький теперь, как цыпка*. Раска скребок у меня отняла, сказала, что руки расцарапаю.

— Тебя сберегала, не сердись на нее. — В голосе Тихого послышалась ласка.

— Будет вам, — уница брови свела к переносью. — Хельги, сыт? Взвару дать, нет ли?

— Дай, сделай милость.

Пришлось плеснуть в канопку* теплого питья и поднести: гость же, да с подарком.

— Чего ж в глаза не глядишь? Задумала чего? Иль не по нраву, что в дом пришел? — Хельги глядел теперь смурно, не отрадно.

— Не твоя печаль, — и снова пошла к окошку.

— Чего ж сразу печаль? Может, радость, — Тихий встал из-за стола, потрепал по макушке рыжую. — Раска, пойдем-ка на крыльцо, разговор есть.

— А тут не говорится? — обернулась и голову подняла высоко. — Чего по сумеркам-то бродить?

Увидала, как сжались крепкие кулаки Тихого, как сверкнули его глаза, но взора не отвела.

— Прикажешь за косу тащить? — Голос у Хельги не так, чтоб злой, но с обидкой.

Миг спустя, взгляд его продернулся изморозью, лик застыл: с того Раска напугалась да и вызверилась.

— Вон как, — прошипела. — Вольно ж тебе за косы-то таскать. Привычно, не иначе. Сколь перетаскал, а? Кулачищи, ручищи! Оно завсегда отрадно, когда отпора не дадут!

Ждала, что ударит, а случилось иное:

— Не злись, ясноглазая. Не хотел ругаться, да упрямство твое заело. Ступай за мной без опаски, не обижу.

Уница обомлела: он кулаки разжал, взором потеплел. Промеж того и не отругал, не обидел, еще и попросил. С того и размякла, ответила тихонько:

— А киселя-то?

— Другим разом, — и указал на дверь, иди, мол.

И ведь пошла, слова поперек не кинула, чуя за собой вину.

На крыльце встала, прислонилась плечом к столбушку, да кулачки сжала. И все по виноватости: обругала гостя, да и его самого злиться заставила.

— Раска, я враг тебе? — Хельги шагнул близко, навис жутко. — Почто воюешь со мной? Я тебя обидел? Поколотил? Беду принес?

Промолчала, да еще и голову опустила низко: слов не сыскала, чтоб ответить Тихому.

— Ладно, забыли. Ты вот что скажи, как жить думаешь? Чем? За дом не тревожься, утресь сведу тебя до дружинной избы, там поторгуешься. Уладе остался земляной надел, пахать надо вскоре. Помогу. Новь* собрать — тоже. Обидеть тебя, не обидят, да только и ты сама не встревай. Норов у тебя горячий, так охолони. Гляди ласковее на народец-то.

Раске сей миг почудилось, что за ворот сыпанули репья колючего. Выговаривал, как дитё пестовал, а хуже то, что правый был.

— Дюже умный? — сложила руки на груди и смотрела гордо. — Без тебя управлюсь.

А Хельги — вот чудо — не озлился:

— Не воюй, никто не нападает, — протянул руку да убрал прядь волос с ее виска. — Сама хочешь, так неволить не стану. Подмоги надо, так помогу.

Раска глаза прикрыла, сама не разумела, отчего жмурится, почему не отвечает Тихому. Малое время спустя, опамятовела, сказала тихо:

— Благо тебе. Мне домок перекупить и челядинцев взять на подворье. Я сама могу, да град велик. Заблужусь. К страде уготовлюсь, не впервой. Работные нужны. Торговать буду, давно хотела. Я плести… — и замолкла, приметив взгляд Хельги.

Улыбку прятал, да не обидную, а отрадную. Брови его выгнулись по-доброму, глаза сверкнули весельем.

— Молодец, — кивнул. — Глянуть на тебя, так уница несмышленая, а ты вон какая. Обо всем раздумала, все порешила. И ведь верные твои слова.

— Чего это несмышленая? — взвилась.

— Эва как, — хохотнул. — Чудная ты. Сколь хорошего сказал, а ты одно лишь и разумела? Во всем дурное ищешь? Раска, ты гляди, будешь много злобиться, постареешь до времени, еще и горб отрастет. Ты не печалься, я привычный. Да и горбуньей тебя уж видал, справная.

Уница и не хотела, а улыбнулась. Миг спустя, засмеялась, да уж без злости, легко.

— Макошь Пресветлая, благо тебе, чудо сотворила. Неулыба смеется. Кому скажешь, не поверят, — смеялся и Хельги.

Раска оглядывала парня и так, и эдак, разумела — ругаться не будет. С того и кулаки разжала, и улыбнулась хитро:

— На ладье обещался бусы в пять рядов и полотна на рубаху.

— Раска, ты ж сама сказала, что бусы тебе не в радость. Не насытят, не согреют, — удивлялся, но дурашливо, с подначкой.

— Тогда и разговоры разговаривать не стану, — оглядела пригожего парня, перекинула косы за спину да отвернулась.

— Хочешь бусы, будут тебе бусы. Тогда отворачиваться не станешь?

В его голосе послышалась Раске тоска чудная, да нежность, какой не ждала от потешника. Вмиг подобралась, улыбку утратила и уготовилась к тому, чего всякий раз получала от парней говорливых.

— Что ты? Обидел? Чего дрожишь? — Хельги подался к унице, положил тяжелую руку на плечо.

Раска отошла на шаг, обернулась и в глаза ему заглянула:

— Хельги, благо тебе. Заботы такой ни от кого не видала. Оборонил, приветил на ладье, в городище обустроил. Я тебе аукнусь, зарок даю. Только не ходи ко мне, ввечеру не зови на крыльцо, не стучи в оконце. Не стереги в проулке и на посиделки не тяни.

— Что так? — спросил тихо, без злости. — Ньялу обещалась?

— Никому не обещалась, — высказала и умолкла: не хотела прежнее житье вспоминать, не желала говорить о том с пригожим парнем.

Хельги кивнул, руки на груди сложил и привалился плечом к столбушку крылечному:

— С чего взяла, что буду виться вокруг, в окно стучать? Раска, вот не знаю, какие думки у тебя в голове копошатся, но чую, по нраву я пришелся. На пустом месте ты б не стала о таком и думать. А я ведь не говорил, что люба ты мне. Прикипела, так прямо и скажи, я, может, и утешу тебя.

Улыбался Хельги до того глумливо, что Раску румянцем опалило:

— Чего-о-о-о? Прикипела? Я?

— А кто? Гляди-ка, щеки полыхнули. Ты об чем думаешь-то, ясноглазая? Нет, ежели тебе невмочь, так я помогу, — потешался, скалился.

— Охальник! А ну ступай отсюда, инако тресну промеж глаз! — уница обозлилась на потешника, ногой топала.

— Злая, — хохотал Тихий. — Раска, погоди ругаться, я ж не отказал.

— Я откажу! Я так откажу! — заметалась взором по крыльцу, увидала палку сучковатую и бросилась к ней.

— Эва как. Бить собралась? — Хельги взором обжег, засмеялся.

Раска уж и не слушала, злобилась на пригожего, но боле стыдилась самой себя: ведь правый он. А она, глупая, надумала всякого, да еще и ему высказала. С того и кинулась с палкой на зубоскала.

— Ух! Раска, да кто так замахивается? Ты сильнее давай, сильнее! — смеялся Хельги, соскакивая с приступок.

— А ну стой! — уница бежала за Тихим, норовила хлестнуть по спине.

— Раска, уймись! — Хельги потешно подпрыгивал, хохотал во весь голос.

— Я уймись⁈ Это я тебя уйму сей миг! Стой, сказала! — махала палкой, чуя, что и у самой смех близко.

— Ты уж реши, красавица, уходить мне иль оставаться! То гонишь, то велишь встать! — Хельги бегал от уницы кругами по подворью.

— Ну-ка, ну-ка, что тут за потеха? — над невысоким заборцем показалась кудрявая голова мужичка.

— Не пытай, Гостька, сам не разумею! — Хельги увернулся от Раскиной палки. — Вот присохла ко мне, гоняет, как теля!

— Да ну-у-у! А и хват ты, Хельги. Такую деваху захомутал, — Гостька улыбнулся широко, потешил щербатостью, да чудной: будто кто нарочно проредил крупные зубы через одного.

Раска остановилась, глядя за соседа, вздохнула раз, другой, не снесла потешной его улыбки и захохотала; палка, какой грозилась Хельги, выпала из руки, да так и осталась лежать на земле.

Пока смехом заходилась, услыхала, как тоненько и переливисто хохочет Улада на крылечке, как покряхтывает, веселясь, кудрявый Гостька, и как Хельги смеется звонко.

Малое время спустя, Тихий утер смешливые слезы:

— Пойду, инако еще палки отведаю. Прощай, красавица. И ты, Улада, прощай, спи спокойно. У тебя заступница грозная, никого не подпустит.

Пошел со двора, а у ворот остановился и обернулся на Раску:

— Утресь готова будь. Сведу в дружинную избу.

— Спаси бо, Хельги, — Раска двинулась было к парню, но остановилась. — Я тебе пряников спеку с медом. Любо, нет ли?

— Любо, — взглядом ожёг быстрым. — Словами не обсказать, как любо.

Раска и не разумела, с чего щеки румянцем полыхнули:

— Прощай, Хельги Тихий, — проговорила тихо.

— Не скучай, Раска. До утра всего ничего, скоро свидимся. Ты много обо мне не думай, инако обвздыхаешься вся, не выспишься, — принялся глумиться. — Если невмоготу станет, так дом мой недалече. Всякий дорогу укажет. Об одном прошу, палку с собой не приноси, инако не отрада будет, а беготня заполошная.

— Тьфу, охальник, — и не хотела смеяться, а хохотнула.

Тихий широко улыбнулся, похвалился белыми зубами да и ушел.

— Болтун, потешник, — уница головой качала, глядя вслед пригожему парню.

— Олег из рода вятичей не бросает пустых слов. Все, что говорит и что делает — раздумано наперед. Хитрый, изворотливый, да и вой каких поискать. Перуново семя, — Улада заговорила, будто не своим голосом.

Раска обернулась на нее и обомлела: наново почудилось пламя во взоре несчастливой.

— Опять начала, — подал голос любопытный Гостька. — Всякий раз, как вещает, у меня нутро сжимается.

— Велес Премудрый! Чего это она, а? Дядька, откуда такое? — допытывалась Раска.

— А кто ее знает? — вздохнул щербатый. — Только богам ведомо. И не поймешь, то ли прокляли ее, то ли одарили. Недоволхва. И чего в голове-то у нее?

Гостька вздохнул тяжело и скрылся за заборцем.

— Расушка, щепань затеплим? Темно, страшно, — Улада сморгнула. — А киселька мне можно?

— А чего ж нет? Пойдем, Уладушка, угостимся, — Раска подошла к крыльцу и обняла рыжую.

— Ладная ты, красивая. А если мне новую рубаху вышить, я буду, как ты? — Улада сопела в шею уницы.

— Еще краше будешь, — успокоила несчастливую и повела в дом.

От автора:

Киселя положить — исконно русское блюдо. На Руси его варили из овса, пшеницы, гороха, ржи, а до готовности доводили методом брожения, в результате чего появлялась характерная насыщенная кислинка. Из-за густой вязкой консистенции первоначально кисель считался кушаньем, притом довольно сытным.

Цыпка — цыпленок.

Канопка — кружка

Новь — новый урожай