Нашлась принцесса! Но неприятности продолжаются

Двадцать четвертая неприятность, связанная с неопределенностью будущего (24)

Шестое сентабреля. На рассвете

Мелен Роделлек

Приобняв Валюху, Мелен прикрыл глаза и постарался абстрагироваться от дикого, неуёмного желания. Снова повторил себе все доводы о том, что эгоистично спать с ней ради одного лишь собственного удовольствия. Что, будучи девственницей, она вряд ли придёт в восторг от первого раза, скорее, он может получиться болезненным, неловким или разочаровывающим. Что, в конце концов, тут неудобно, некрасиво и из недр пещеры в любой момент может выползти хоть таракан, хоть облако ядовитого пара, хоть отряд контрабандистов. Что желания Мелена — это его собственные проблемы, и он не вправе обменивать их удовлетворение на честь принцессы, даже если она не против. Что углубление их связи лишь причинит ей ещё больше боли, когда настанет время расставаться. И что, по-хорошему, она вообще должна его отвергнуть после финта с подавальщицей. И самое главное: что он столько раз ей отказывал, столько раз постулировал невозможность их связи, что теперь внезапно включать заднюю — просто не по-мужски.

Слово надо держать, чего бы это ни стоило, иначе получается не слово, а шелуха из звуков. Об императоре Мелен даже не думал, они с Валюхой столько всего прошли, что он уже воспринимал её в большей степени как свою подзащитную, чем его.

Однако все эти аргументы ломались о лишающую сна потребность раздеть и зацеловать лежащую рядом девушку до исступления, а потом овладеть ею и утонуть в её мягкости. Стояком можно было бы сшибать сталагмиты — настолько твёрдо организм определился с желаниями.

Валюха размеренно дышала, а потом приоткрыла глаза и спросила:

— Ты чего не спишь?

От неожиданности он едва не признался:

— Тебя хочу… подвинуть немного. Вот так, — он вроде бы хотел отодвинуться, повернулся на бок, но сделал ещё хуже, потому что выпирающая из трусов причина бессонницы едва не стала очевидной, пришлось полубоком ложиться на живот, а он этого терпеть не мог и всегда спал на спине. — А ты чего не спишь?

— Мне теперь страшно засыпать. Страшно, что на нас кто-то нападёт, пока мы спим.

— Спи. Я проснусь и разбужу тебя. Обещаю, — он приобнял её крепче, несмотря на жару, и погудел ей на ушко.

Валюха сначала напряжённо замерла, а потом благодарно потёрлась щекой о его скулу и ощутимо расслабилась, а через несколько минут уснула, отяжелев в его руках. А он продолжал тихонечко гудеть и раздумывать над тем, как остаться верным своим принципам и не сойти с ума.

Прижимая к себе женственное, необычайно податливое тело принцессы, он невольно возвращался мыслями в момент, когда к её горлу приставили клинок, и его остриё вонзилось в нежную кожу. Наверное, ему никогда не было настолько страшно. Страшно, что её короткая, несправедливо изуродованная жизнь вот так нелепо оборвётся в засранной драконами пещере, и она никогда больше не улыбнётся, не фыркнет, не надует пухлые губки и не скажет какую-нибудь колкость, предназначенную задеть Мелена, а по факту лишь забавляющую.

Она была слишком доброй даже для того, чтобы жалить словами. Но уроды-контрабандисты умудрились испоганить и это. Он вспомнил выражение её лица, её решительные слова «Убей их всех. Убей жестоко» и почувствовал себя виноватым за то, что не смог защитить и оградить до конца. Ещё и сам подлил взрывного зелья в огонь. Он многое отдал бы, чтобы всё переиграть и отказаться от перепихона с подавальщицей. Желаемого удовлетворения и облегчения он не получил, только навредил. Не смог уберечь от столкновения с той реальностью, о которой принцессам знать вообще не стоило.

Или это столкновение было неизбежным?

Аристократы во дворце могут быть куда изощрённее в своей жестокости, взять ту же старую каргу.

Мрачные мысли немного охладили пыл, но стоило Мелену об этом подумать, как они снова свернули в ненужное русло. Перед глазами стояла завораживающая картина собравшейся складками мокрой маечки, не скрывающей ничего, и пышных бёдер с перламутровой кожей, к которой хотелось припасть губами и жадно гладить и мять, оставляя нежно-розовые следы. Он каким-то глубинным чувством знал, что именно может понравиться его принцессе, и знал, как заставить её пьянеть от удовольствия. Может, так и стоило поступить? Просто не заходить слишком далеко? В конце концов, есть масса способов доставить друг другу удовольствие без последствий.

Но ведь дело-то не в них. Дело в том, что он либо придерживается своей позиции, либо даёт понять, что он жалкий безвольный слабак, сорящий словами.

Да и неправильно это.

Мелен чувствовал, что неправильно, и всё тут. Она его любит, а он её — нет. Да, она ему нравится. Очень нравится. Да, он её хочет. Очень хочет. Но любовь — это же другое?

Он не спал очень долго. Непривычно долго. Так долго, что зашёл в мыслях туда, куда не заходил уже много лет.

А чем так уж плохи постоянные отношения, если рядом вот такая девушка? Умная, ласковая, добрая, смешливая, понимающая, смелая, щедрая, красивая до боли в яйцах и при этом не испорченная своей красотой?

Правда, чем больше Мелен думал о Валерианелле, тем яснее понимал, что он её недостоин. Ни по происхождению, ни по финансовому положению, ни по личным качествам. Нет, он не неудачник и не нищий — у него есть собственное жильё в центре столицы, есть сбережения и даже несколько торговых помещений, сдаваемых в аренду. Когда-то давно он удачно вложил деньги, потом ещё раз, потом ещё… Это оказалось не так уж сложно — просчитать доходность каждого объекта, спрогнозировать изменения в стоимости и получить выгоду. Его проекты провалились лишь дважды, и оба раза он сумел минимизировать потери.

О своём небольшом развлечении он редко говорил даже самым близким друзьям. Блайнер был и без того богат сверх меры и ради дохода в пару тысяч арчантов напрягаться вряд ли стал бы. Нет, своего он никогда не упускал, но ездить по дешёвым районам в поисках приемлемого объекта вместо посещения театра? Увольте, это не для ноблардов. С Прейзером было чуть проще, и Мелен даже пару раз привлекал его к сделкам, когда собственных средств не хватало на интересный объект, но в итоге понял, что рисковать чужими деньгами ему не нравится — привкус ответственности портил веселье, поэтому в дальнейшем он делал всё в одиночку.

Но никакие его активы не сравнятся с тем, чем владеет принцесса по праву рождения. У неё наверняка есть какая-нибудь одна сраная брошка, стоящая, как весь Мелен со всеми его деньгами и дерьмом в кишках.

Это подавальщицу он вполне в состоянии впечатлить, возможно, даже владелицу придорожной гостиницы средней руки.

Но принцессу?

Что он может ей предложить? Ласку, уважение, разговоры по душам и секс. То, что способен предложить любой мужчина из её окружения. Любой. Ладно, допустим, он может предложить ей интересные разговоры и качественный секс, но это всё равно не такой уж уникальный товар.

Кроме того, у него не может быть детей, поэтому и жениться как-то бессмысленно.

А Валерианелла — как раз из тех девушек, что становятся чудесными матерями. Заботливыми, терпеливыми, в меру строгими и бесконечно любящими. Нельзя же лишать её такой возможности. Но если он попытается об этом заговорить, то она, вероятнее всего, лишь отмахнётся: влюблённость не позволит ей мыслить здраво, а привычка отказывать себе сыграет злую шутку. Она скорее убедит себя в том, что дети ей не нужны, чем начнёт искать другого кандидата в потенциальные мужья.

Нет, усложнять однозначно не стоит. Нужно оставить всё как есть и действовать согласно плану. Для начала — исполнить клятву и отдать принцессу Йеннекам, а уже потом разбираться с последствиями и заговором.

Мелен постепенно погрузился в сон, неожиданно светлый и до краёв наполненный нежностью.

Сначала он услышал голос принцессы, ласково шепчущий:

— Дай руку.

Он протянул ладонь, и она положила её себе на живот, чуть сбоку. Сквозь тонкую ткань платья он чувствовал тепло её кожи, а ещё наконец пришли краски — зелень её глаз, розовый румянец округлившихся щёк, золото волос. Принцесса заметно поправилась, но на его вкус стала только привлекательнее — грудь в квадратном вырезе выглядела ещё аппетитнее, а от лица исходило сияние. Она казалась сотканной из светлого облака магии — настолько божественно прекрасной, что могла бы затмить обе луны.

Он хотел сделать ей комплимент, но не успел — ощутил толчок в ладонь, и только вслед за ним осознал, что она беременна. Мелен положил рядом вторую ладонь и снова ощутил движение, такое трогательное, такое необыкновенное, что у него перехватило дыхание, а всё его существо затопило желание уберечь, поддержать, защитить.

Принцесса рассмеялась, когда он ощутил новый толчок, куда более уверенный и сильный, чем первый.

— Думаю, это пяточка, потому что голова с этой стороны, — она помогла ему нащупать выпуклость покрупнее с другого бока.

— Не больно? — встревоженно спросил Мелен.

— Иногда, но по большей части скорее весело, — принцесса доверчиво положила Мелену голову на плечо, и от этого простого жеста он едва не захлебнулся чувствами.

Обнял её крепче и сказал:

— Ваше Косичество, вы будете прекрасной мамой.

Принцесса что-то ответила, но он не расслышал, видение расползлось сизым туманом, оставляя в душе зияющую рану, сочащуюся тоской и несбыточностью.

Мелен с прерывистым вздохом проснулся и резко сел, не сразу осознавая себя в моменте. Тихая мрачность пещеры остро контрастировала с полным светлого счастья сном.

Принцесса тоже поднялась с места, коснулась рукой его лица и посмотрела с той самой нежностью, словно видение ещё плескалось в ней, словно она существовала одновременно и здесь, и в том будущем, которое видела.

— Чей это ребёнок? — ошарашенно спросил Мелен первое, что пришло в голову.

Валерианелла широко распахнула глаза и тихо ответила:

— Твой.

— Этого не может быть. Я бесплоден, — отрезал он гораздо грубее, чем хотел, и тут же пожалел о сказанном.

О проклятии он не говорил никому, даже самым близким друзьям. Это была слишком личная, слишком специфичная тайна, касающаяся лишь его одного. Слова принцессы застали Мелена врасплох — не просто безоружным, а совершенно лишённым какой-либо брони, с полностью обнажённой душой. Оглушённым видением из чьей-то иной жизни, однозначно не его. Для него этот путь закрыт навсегда! Он сам его закрыл и ни разу об этом не пожалел!

— Почему ты так говоришь? — нахмурилась она. — В видениях…

— Они не сбываются! Ты сама говорила, что они не сбываются, — оборвал он.

— Но они могут сбыться. Это всегда варианты развития будущего, а не просто мои фантазии, — неожиданно спокойно ответила принцесса. — А значит, в теории у тебя могут быть дети. Такая возможность существует, нужно просто понять, какая цепочка событий к ней приведёт.

— Нет.

— Да.

— Это мог быть чужой ребёнок, — Мелен принялся торопливо рассуждать вслух, пытаясь убедить скорее себя, чем принцессу: — Если ты выйдешь замуж и забеременеешь, это не значит, что я не смогу к тебе прикасаться или даже обнимать. После всего, через что мы прошли вместе, ты навсегда останешься моей близкой подругой. В конце концов, мы делим на двоих уникальный опыт, а я ещё не закончил с русским языком и обязательно когда-нибудь вернусь на маяк надолго. Возможно, на пару лет, чтобы хорошенько исследовать другой мир, а не один лишь крошечный его кусочек.

— Если захочешь — исследуешь, — грустно согласилась принцесса. — Раз уж ошейник из арема не в состоянии тебя удержать, то разве это смогу сделать я? Но ребёнок твой, Мелен. В моих видениях всегда были только наши дети. Возможно, это будущее так и останется всего лишь ненужным тебе видением и фрагментом жизни, которой не суждено быть прожитой. Возможно, я снова тону в самообмане и вижу лишь один крошечный светлый кусочек огромной тёмной мозаики, но я его вижу, а теперь видишь и ты. Мне кажется, это честно. Если ты отказываешься, то хотя бы будешь знать, от чего именно, — она посмотрела ему в глаза и погладила по лицу: — Наверное, ты рассчитывал, что при столкновении с тобой настоящим я тебя разлюблю, но всё вышло иначе. Вместо этого я учусь любить тебя таким, какой ты есть, хотя не скрою: иногда это ужасно сложно.

Мелен снова почувствовал себя ветром. Но если прошлый раз ему казалось, будто он задул её пламя, то теперь оно разгорелось снова и светило уверенно. Маленький огонёк, рассеивающий мрак и способный согревать сердца.

И… он не смог спорить. Ни один из его аргументов не казался достаточно хорошим, а если бы таковой и нашёлся, он не стал бы его приводить. Валерианелла верила в свой дар, и он не собирался забирать и ломать эту веру, ведь она служила тем стержнем, на котором держалась принцесса.

— Почему ты считаешь, что бесплоден? — мягким, обволакивающим голосом спросила она, приникая к его плечу и лёгким касанием пальцев раздевая душу до полной беззащитности.

Мелен не удержался и обнял свою принцессу.

И впервые в жизни захотел рассказать. Ей — захотел.

— Помнишь, я рассказывал, что моё расставание с бывшей невестой вышло некрасивым? Изначально я опустил некоторые подробности, потому что гордиться в этой истории однозначно нечем, и она слишком личная, но я знаю, что ты всё поймёшь правильно. В общем, в тот момент, когда я с ней порвал, моя бывшая отчего-то решила, что я нашёл новую девушку. Вбила себе в голову, будто я захотел жениться на другой. И сколько раз я ни пытался донести до неё правду и объяснить свою позицию, она не верила. То умоляла дать ей другой шанс и обещала сахарные облака, то угрожала божественными карами, общественным осуждением и жалобой лично императору.

— Да, папа наверняка бросил бы все дела и на всех парах примчался бы разбираться в этом деле персонально, — саркастично фыркнула принцесса.

— А то как же, — согласился Мелен и продолжил: — В какой-то момент я устал от бесконечных пустопорожних истерик и начал избегать бывшую, что оказалось непросто, учитывая, что мы обучались в одной академии, состояли в одном политическом кружке и имели общую компанию друзей. Пришлось пропустить несколько занятий и встреч, лишь бы с ней не сталкиваться. Прошло недели две или три, и я подумал, что она наконец-то смирилась с разрывом, но она пришла ко мне в комнату и ядовито проговорила, что я никогда не буду счастлив с другой, только с ней. Вид у неё при этом был крайне… одержимый. Она начала меня шантажировать, и я сначала не понял, в чём дело, а когда понял, то просто взорвался от хохота. Выяснилось, что она наложила на меня одно специфическое проклятие на бесплодие по их семейной схеме.

— Разве это законно?

— Нет, конечно. Но… ты бы видела её мстительное, торжествующее лицо в тот момент. А мне было дико смешно. Я ржал так, что свело челюсть и на следующий день болела рожа. Шикарное наказание — именно то, что мне в тот момент требовалось. В общем, я ещё раз всё взвесил и решил, что семейная жизнь не для меня и проклятие — к лучшему. Отнёсся к нему, как к средству экономии на контрацепции.

— Зачем она это сделала, если хотела выйти за тебя замуж? Какая в этом логика?

— У проклятия имелся период, когда его ещё можно было снять, период обратимости. Она дала мне месяц до следующего полнолуния на то, чтобы одуматься и жениться на ней, тогда она сняла бы проклятие, а мы, по её задумке, зажили бы счастливо. Не спрашивай, как это укладывалось в её голове и почему она считала, будто я смогу нормально к ней относиться после такого фокуса. Мне кажется, в тот момент она плохо соображала, стала совершенно не похожа на себя и несколько невменяема. Это одна из причин, по которой я никогда не заявлял о проклятии — мне было жаль бывшую, и я чувствовал себя виноватым в её состоянии аффекта, кроме того… было некое ощущение собственной ущербности в этом всём. Именно поэтому я никогда никому об этом не рассказывал. Понимаешь, я мог снять проклятие, но взвесил все обстоятельства и решил ничего не предпринимать. Проклятие подействовало. Это никогда меня не трогало и не расстраивало, наоборот, прекрасно коррелировало с курсом моей жизни. Ну какая семья может быть у агента спецслужбы? Никогда не знаешь, во что он вляпается и насколько мелкими частями его привезут домой. И привезут ли.

— Твоя бывшая хоть как-то поплатилась за свою выходку?

— Не знаю, мне всё равно. Переехав на юг, я больше о ней особо и не вспоминал, пока ты не начала ковыряться в моём прошлом. Излишним пассеизмом я не страдаю.

— И тебе ни разу не хотелось всё переиграть? Завести семью?

— Нет. Ни разу. Представить страшно, что меня сейчас ждали бы дома дети и жена. Это же чистой воды пытка неопределённостью. Для семьи нужна стабильность, а я не могу её дать. Да я вообще ещё жив исключительно благодаря везению, но оно рано или поздно заканчивается. С моей стороны было бы очень безответственно заводить семью, даже если бы я этого хотел. Но я никогда не хотел. Пойми: меня в моей жизни всё устраивает, а если бы не устраивало, я бы это изменил. Вот и весь разговор. А теперь — ложимся спать заново. Я чувствую себя так, будто меня дракон сожрал и выблевал. Как ты вообще высыпаешься со всеми этими видениями? — устало спросил Мелен. — Я всего несколько штук зацепил, и они меня уже достали. Как спать без них?

— Тратить весь ресурс до конца.

— Вот и прекрасно. Заряди-ка накопители и ложись обратно спать, — он дотянулся до рюкзака, отдал принцессе пару пустых накопителей, и дождался, пока она наполнит их.

Однако этого оказалось мало. Силы у неё было так много, что часть пришлось отдавать ему, и когда она напитала его до самого предела, он установил вокруг их лагеря здоровенный, плотный щит. Вопиющее расточительство, но чего не сделаешь ради спокойного сна. Зато теперь ни одна дрянь внутрь не заползёт.

Ложась рядом с Валерианеллой, он зевнул:

— Наша задача — нормально отдохнуть, торопиться здесь некуда. Голубое озеро никуда не денется.

Закрывая глаза, Мелен подумал, что теперь к принцессе точно не притронется — не хватало ещё вопреки всем вероятностям заделать ей ребёнка, тогда однозначно придётся жениться под смех богини Удачи в его голове.

Детей он, в принципе, любил, но себя в роли отца и мужа не представлял, хоть провидческий сон и разбередил душу.

Засыпая повторно, Мелен чувствовал себя очень странно. Как несостоявшийся художник на чужой выставке картин, гуляющий среди прекрасных полотен и думающий: «Вот если бы я только захотел, то сделал бы также. Или лучше! Всенепременно лучше! Уж у меня-то хватило бы таланта! Я бы обязательно написал неоспоримый шедевр, просто пока решил стать маляром».

Попахивало самообманом, но на полноценную интроспекцию у него не было ни сил, ни времени. Кроме того, ему действительно искренне нравилась его жизнь, поэтому менять её в угоду чужим желаниям и чаяниям он не собирался.

Мелен был достаточно взрослым и разумным, чтобы понимать: нельзя получить от жизни сразу всё, от чего-то неизбежно придётся отказаться.

И он свой выбор уже сделал.

Восьмое сентабреля. На рассвете

Мелен Роделлек

До голубого озера они с принцессой добрались только через два дня. Она берегла ногу, а Мелен не хотел давить и торопить.

Они шли, держась за руки, болтали о кино, практиковались в русском и эстренском языках, обсуждали обычаи — похожие и разные. Не сговариваясь, острых тем больше не касались, и Мелен старался не возвращаться к видениям даже мысленно.

От невольного однообразия он получал странное наслаждение — часы, проведённые в недрах жаркой пещеры, походили на гладкие, лучащиеся теплом камешки янтаря, снизывающиеся в бусы один за другим. Хотелось сохранить их в шкатулке и, возможно, перебирать холодными, одинокими ночами.

Теперь он внимательнее присматривался к Валерианелле, которая больше не разрешала назвать себя Валюхой, хотя ему этого и хотелось. Возможно, по привычке или из природного чувства противоречия.

Когда они вошли в грот с голубым озером, он запустил побольше светлячков, чтобы она всё разглядела, а сам наблюдал за тем, как загорается восхищённая улыбка на её лице, как широко распахиваются зелёные глазищи, а пухлые губы складываются в невероятно сексуальное «О».

Он почти завидовал, ведь ни нетронутая голубая чаша озера, ни покрытые известняком белые стены, ни странные белые рыбки, снующие в бирюзовой воде, не вызывали у него такого восторга и трепета, как у принцессы. Она кинулась к берегу, потрогала покрытые белым налётом камни вокруг и спросила:

— А здесь можно купаться?

— Можно, только вода слегка сушит кожу. Впрочем, в такую жару это даже неплохо.

Валерианелла — а про себя он в итоге решил называть её именно так — коснулась рукой нереальной воды, лежащей у их ног, как небо, упавшее на дно мира. Словно сумасшедший иллюстратор нарисовал белые известковые облака, текучую лазурь небосвода и тёмную, рваную скалистую твердь, а потом перевернул рисунок вверх ногами — и оставил так навсегда.

— А вода тёплая, — с изумлением поделилась принцесса. — Не знаю, как ты, а я хочу купаться до зуда… во всех местах!

Сказав это, она скинула на ближайший валун рюкзак и принялась раздеваться, совсем не стесняясь Мелена. А он, так же не стесняясь, наблюдал за каждым движением, за каждым жестом, за каждым изгибом потрясающе красивого тела. Как ни странно, он испытывал не возбуждение, а скорее просто восхищение. Смотрел на неё, как на произведение искусства, и поражался, что в одной с ним парадигме может существовать нечто настолько прекрасное.

Ему всегда было интересно, почему художники, скульпторы и поэты порой так зациклены именно на женской красоте, а теперь понял — они просто пытаются выразить восхищение так, как умеют. К сожалению, умения самого Мелена лежали несколько в иной плоскости. Что он мог сделать? Красиво кого-нибудь убить и развесить кишки по деревьям? Психопатия чистой воды.

А желание действием выразить свои ощущения не покидало, поэтому он красиво разбил лагерь, красиво приготовил пожрать, собрал несколько камешков, напитал их светом и красиво разложил вокруг. Сюда бы ещё кегу бира… тоже красивую, другими они не бывают.

Пока принцесса плескалась, по пещере поплыл аромат готовой каши. На него приползли здоровенные тараканы, в свете камешков шевелящие усами, что несколько портило атмосферу. Не то чтобы прям сильно, но интуиция подсказывала, что принцессе подобное соседство мало понравится.

Он попытался шугануть их топотом, а потом — магией, но толку…

К нему подошла искупавшаяся и переодевшаяся в сухую рубашку принцесса, с любопытством спросила:

— Ты что делаешь?

— Тараканов отпугиваю, но они попались какие-то здоровенные, наглые и не особо пугливые.

— Если они ещё кудрявые, блондинистые и мохнатые, то скажи, что придётся жениться, и они тут же разбегутся в диком страхе, — с видом эксперта посоветовала она. — Рабочий метод, гарантирую.

Мелен заржал так, что эхо его хохота запуталось в сталагмитах и ещё долго резонировало где-то в глубине огромного грота.

— Мохнатый шМельч… на душистый хмельч… — напела принцесса, насмешливо глядя на него. — Жаль, я не знаю ни одной песни о кудрявых тараканах. О каких только глупостях люди не поют, а о важном — нет!

— Вернёшься во дворец, первым делом выпустишь указ, чтобы пели о важном — о кудрявых тараканах.

— Да… Это будет триумфальное возвращение, — глубокомысленно согласилась принцесса. — Сразу прибавит политического веса моей фигуре.

— Садись есть, политическая фигура, а то отощаешь, и тебе выдвинут вотум недоверия.

— Тогда уж недоедания, — она взяла сковородку, села рядом, подогнув обнажённые ноги, навернула несколько ложек и хитро посмотрела на Мелена.

— Что?

Принцесса дожевала и напела снова:

— Мохнатый шМельч пустит ли в постельч… тараканов в этой тиши. А имперская дочь всю проплачет ночь, тараканы ей не для души…

— Проникновенно, конечно, но тараканы получились не кудрявые. Хотя ты продолжай, кажется, твоё прекрасное пение их всё же распугало.

— Да нет, я просто упомянула ЖЕ-НИТЬ-БУ, — громко проговорила она, и несколько тараканов действительно пошуршало прочь, вызвав у Мелена новый приступ хохота.

Принцесса тем временем активно уминала простецкую еду и едва не жмурилась от удовольствия.

— Знаешь, с тобой почти так же весело, как с моими напарниками, только глядеть на тебя куда приятнее. И пахнешь ты лучше. Ешь, я пока искупаюсь. Не боишься одна с тараканами оставаться?

— Нет, что ты! Скажу им, что я девственница с матримониальными планами, они сбегут в ужасе.

— Ну смотри. Не хотелось бы потом рассказывать твоему бате, что его дочь героически погибла в схватке с тараканами за половину сковородки каши.

— Да тут уже осталась пара ложек всего. Лучше сам будь осторожен, если среди них есть самки, то как начнут на тебя сейчас кидаться… Проявляй бдительность, мой герой.

— А как же! С женщинами надо быть крайне внимательным, чуть зазевался — уже стоишь у алтаря нарядный, воняешь семейным счастьем, а яйца лежат у неё в сумочке, чтобы не потерялись.

— Ох уж эти женщины… — насмешливо сощурилась принцесса. — Если бы ты только в них ещё и разбирался…

— Батюшки… неужто стерва снова с нами?.. Я скучал! — он аж кулак закусил от счастья и умиления.

Принцесса прихватила сковороду с ложкой и двинулась к большому валуну, окружённому водой и по этому дивному случаю свободному от тараканов. Села сверху, опустив стопы в тёплое бирюзовое озеро, и нахально заявила:

— Ты давай, не отвлекайся. Раздевайся и не забывай пританцовывать. Принцесса изволит желать не только хлеба, но и зрелищ.

— Доиграетесь, Ваше Косичество.

— А что ты мне сделаешь? — с вызовом спросила она, мерцая зелёными глазищами. — Так что давай, герой, развлекай свою принцессу.

Мелен расплылся в широчайшей, полной коварства улыбке. Очень медленно разделся до белья, ожидая, пока она закончит есть, а потом подошёл вплотную, пожирая взглядом. Её улыбка медленно растворилась на лице, а глаза широко распахнулись.

Мелен наклонился близко-близко, отчётливо ощутив её дыхание на своих губах. Она приоткрыла пухлый рот и потянулась за поцелуем, но вместо этого он сделал именно то, что она просила — развлёк. Скинул с валуна в воду вместе с ложкой и сковородкой и расхохотался, когда она вынырнула из воды, похожая на злую золотую рыбку.

До возвращения в Нортбранну оставалось дня четыре, и Мелену отчего-то совсем не хотелось, чтобы они заканчивались.