Хозяйка пряничной лавки

8

Изображать бурлака прошлось недолго. Вскоре улица пошла под уклон и санки бодро заскользили вниз, то и дело норовя подсечь меня под коленки, будто игривый, но бестолковый пес. Сама корзина была не слишком тяжела, но деревянные санки оказались увесистыми.

Пришлось пропустить их вперед, натягивая веревку и изо всех сил упираясь валенками. Внутри шевельнулось совершенно хулиганское желание плюхнуться на корзину с бельем, оттолкнуться посильнее и скатиться с горы так, чтобы только ветер в ушах свистел, заглушая мой собственный восторженный визг.

Я хихикнула, представив, как разбегается чинная публика. Заголовки в местных газетах «Дворянка Ветрова верхом на грязном белье сбила с ног городового». Или городничего? Неважно, так и этак упекут. Не в сумасшедший дом, так в тюрьму. Вот муженек-то обрадуется!

Интересно, кому бы отошел дом, если бы Даша все-таки умерла?

Я тряхнула головой. Нетушки, я-то точно умирать не собираюсь!

— Ах, какая прелесть! Говорят, лед зеркальный! — донеслось со спины.

Стайка молодежи обогнала меня, обдав шлейфом духов. Девушки в ярких капорах, молодые люди в пальто нараспашку. За молодежью семенила почтенная дама, явно не собираясь выпускать их из виду.

— Князь Северский уже сделал это традицией.

— Фонари! Страшно подумать, сколько это стоит!

— И музыканты!

Когда я спустилась на набережную, поняла, о чем они щебетали. Прямо у берега расчистили снег. Ледовую площадку окружали скамейки, на которых кавалеры галантно помогали дамам привязывать коньки к ботинкам. Кто-то уже скользил по кругу. Некоторые неуверенно, держась за руки, иные выписывали кренделя. За катком в самом деле торчали фонарные столбы, и я на миг растерялась, выискивая провода. Мысленно хлопнула себя по лбу: свечи. Или масло. А ближе к весне, наверное, их демонтируют, так же, как в курортных городах разбирают в конце сезона пляжные конструкции, чтобы не разрушило зимними штормами.

Между скамеек сновали торговцы с коробами на ремнях через плечо.

— Купите барышне калач, свежий да румяный, как ее щечки!

— Сбитень! Горячий сбитень! Сладкий да пряный, как поцелуй, саму душу греет!

Баба с самоваром забрала у барышни металлическую кружку, плеснула в нее дымящийся напиток и протянула молодому человеку.

Моя профессиональная деформация взвыла сиреной. Какой букет микрофлоры за день наберется на этой кружке? Ни кипяток, ни специи не перебьют.

Я отвернулась и обнаружила, что катков два. Тот, что ближе к ступеням до реки, просторный, со скамейками, где развлекалась, не мешая друг другу, «чистая публика». Чуть поодаль — уже без скамеек, с утоптанными в виде лавок сугробами — для народа попроще. Тут сновали и толкались: гомон, смех, веселый визг. И снова лоточники с пирожками и напитками.

Я вдохнула пряный запах сбитня и мрачно потащила санки вдоль набережной — туда, где у льда виднелись согнутые фигуры.

Место для стирки располагалось метрах в ста от «народного» катка. Здесь тоже слышались голоса и даже смех, их перекрывал ритмичный стук вальков. Я замедлила шаг, приглядываясь.

Вот совсем юная девчонка в выгоревшем платке макнула ткань в воду. Бултыхнула пару раз, вытащив, стукнула вальком, еще и еще. Та, что рядом с ней, методично толкла пестом белье в чем-то, похожем на ступу. Вывернула все на мостки — вода растеклась в стороны, соседки беззлобно ругнулись, расступаясь — и тоже начала полоскать.

Я подошла ближе. Стук вальков на секунду стих, сбился с ритма. Десяток пар глаз уставился на меня. Смотрели по-разному: кто с любопытством, кто с жалостью, а кто и с откровенной неприязнью. Еще бы — барыня (пусть и в старом тулупе, но видно же, что не из простых) приперлась хлеб у прачек отбивать? Или просто потешить блажь?

Я молча протащила санки к свободному краю. Та самая девчонка в линялом платке чуть подвинулась, освобождая место.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она шмыгнула носом, зыркнула на меня быстрыми светлыми глазами — и тут же отвернулась, снова принимаясь за работу. Руки у нее были красные, как гусиные лапы, распухшие от воды. Я выдохнула облачко пара. Ну, с богом.

Колени мигом примерзли к обледенелому краю мостков. Твою ж… Ничего, работы немного. Всего две простыни да три сорочки. Не то что горы белья, высившиеся в корзинах соседок.

Простыня еще парила, сохраняя тепло печи. Когда я опустила ее в воду, холод вцепился в руки. Пальцы тут же онемели. Как бы не выпустить.

Шлепнуть на мокрые доски. Взять валек. Бах! Мыльная пена брызнула во все стороны. Окунуть. Полоскать. Снова на доски. Бах!

Убедившись, что барыня не растаяла и в обморок падать не собирается, женщины потеряли ко мне интерес. Стук вальков выровнялся, снова сливаясь в единый рабочий гул, и над прорубью потекла беседа.

— … а я ему говорю: Кузьмич, ты, старый пень, опять дрова сырые привез? — басила крупная баба в центре. — А он мне: так ведь других нету…

— Ой, брешет твой Кузьмич как сивый мерин! — отозвалась другая, не прерывая работы. — Пропил разницу, как пить дать пропил!

Я монотонно опускала белье в воду, била вальком, снова опускала. Чужая жизнь текла мимо, обволакивая меня простыми, понятными звуками, помогая не думать о том, что я совершенно не чувствую рук.

Слушала вполуха, как работающее фоном радио или подкаст на незнакомом языке. Имена — Кузьмич, Манька, какой-то рыжий приказчик, Аграфена с ее козой — ничего мне не говорили. Я не знала этих людей, не знала их бед и радостей, но этот ровный житейский гул успокаивал. Он делал происходящее нормальным. Не трагедией «бывшая богачка стирает в проруби», а просто жизнью. Трудной, холодной, но жизнью.

Я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нюрка, моя соседка, пытается поднять тяжеленную корзину. Видимо, она потеряла бдительность или лапоть поехал по намерзшей ледяной корке… Ее ноги взлетели вверх, а сама она, не выпустив корзины, с коротким «Ой!» ухнула в черную воду.

Тело сработало быстрее мозга. Я дернулась, хватая девчонку за мокрый подол армяка. Взвыла от боли в окоченевших пальцах. А инерция падающего тела уже тащила меня в воду. Я зажмурилась — чернота реки была совсем рядом.

И тут мне в грудь ударило. Точно невидимая ладонь с силой толкнула меня от полыньи. Воздух стал таким плотным, что я разучилась дышать, а лицо тут же онемело. Порыв ветра пронесся — и стих. Но я сумела восстановить равновесие и даже опереться свободной рукой на доски.

— Держи! Держи ее! — заголосили бабы.

Через секунду меня облепили со всех сторон. Сильные грубые руки перехватили девчонку, потянули вверх. Нюрка скрючилась на настиле, кашляя и отфыркиваясь.

— Белье… — завыла она, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. — Белье упустила… Хозяйское белье! Ой, мамочки, убьет она меня, со свету сживет!

Она рыдала, размазывая слезы по мокрому лицу, и тряслась — то ли от холода, то ли от страха перед хозяйкой.

— Жива осталась, и слава богу, — выдохнула я, чувствуя, как у самой дрожат колени. — Белье — дело наживное.

— Тебе-то наживное… — всхлипнула Нюрка.

— Скажи спасибо, что не потопла, — философски заметила та самая крупная баба, что обсуждала дрова. — Года не бывает, чтобы водяной кого-нибудь не забрал.

— Да и не только нашу сестру, — встряла другая баба, косясь на меня. — Тут давеча одна барыня тоже… Подошла, постояла, да и скользнула.

Я сделала вид, будто очень занята, выжимая подол своего тулупа.

Значит, вот как это выглядело со стороны. «Подошла, постояла, да и скользнула». Несчастный случай. Удобная версия. Да и для меня самой тоже — не отлучат от церкви и не упекут в дурдом за попытку свести счеты с жизнью.

— Ну, будет, будет. — Я похлопала Нюрку по плечу. — Беги домой, грейся. А то воспаление схватишь, тогда точно не расплатишься.

Девчонка кивнула, все еще всхлипывая, и припустила к берегу.

Кряхтя, как старуха, я снова опустилась на колени. Выругалась про себя. Сорочки не было. Видимо, выпустила, когда рванулась ловить Нюрку.

— Водяной взял откуп, — буркнула я про себя.

Хорошо хоть куском льна. Невелика потеря.

Я мрачно дополоскала последнюю простыню. Руки уже не болели. Просто превратились в два негнущихся крюка, и отжимала я простыню кое-как. Так что, когда я потянула санки обратно, они показались вдвое тяжелее.

Впереди заиграла музыка. Я подняла голову.

На катке уже зажгли фонари — правда, пока сумерки еще толком не сгустились и желтоватый свет был едва виден. Группа музыкантов — настоящая скрипка, флейта и гитара — играла какую-то мелодию.

«Идиоты, — подумала я, глядя на музыкантов, кутающихся в шарфы. — Дерево же поведет на морозе! Кто же играет на скрипке в такую погоду⁈ Варвары…» Я фыркнула, перехватывая веревку санок, которая резала руки даже через рукавицы. Но где-то в глубине души я понимала: злюсь я не за испорченные инструменты. Я злилась из-за того, что эти господа там. В теплой одежде, рядом с фонарями, развлекаются. Они смеются, флиртуют, пьют горячий сбитень (пусть и из грязных кружек!), и их главная проблема — не упасть на повороте. А я здесь. В старом тулупе, потная, грязная, уставшая как собака, тащу в гору мокрые тряпки.

Зависть кольнула остро и больно. Я тоже хочу на каток. Хочу красивую муфту. Хочу, чтобы мне галантно завязывали коньки. Хочу быть просто молодой женщиной, а не «хозяйкой тонущего корабля».

— Ничего, — прошипела я сквозь зубы, прибавляя шаг. — Будет и на моей улице оркестр. И скрипки будут. Неиспорченные.

Санки, нагруженные мокрым бельем, весили, казалось, тонну. Валенки, подмокнув и замерзнув, скользили. Подол превратился в ледяной фартук, мешая двигаться. Лицо немело от мороза, по спине тек пот.

Гребаное средневековье! Еще немного, и я просто сяду в сугроб и разрыдаюсь. Метров двести до парадного крыльца, которое я уже видела, казались бесконечностью.

У дома остановился извозчик. Постоялец, поди, в гости собирается. Но дверь не открылась, наоборот, из повозки неуклюже выбралась фигура в толстой шубе и меховой шапке. Это еще кого принесло?

Мужчина взобрался на крыльцо и постучал в дверь.

— Эй! Есть там кто живой! Открывайте, лентяйки!

Я узнала голос.

Муженек. Явился — не запылился.

Я молча проволокла санки мимо парадного крыльца. К калитке.

— Эй ты! — окликнул он. — Девка!

Я не обернулась. Чего бы ни было надо этому типу, развлекать его я не собиралась.

А он, видимо, не собирался сносить пренебрежения. В два прыжка оказался рядом и резко развернул меня за плечо.

— Ты что, глухая? Я кому гово…

Я сбросила его руку с плеча.

— Ты? — выдохнул он.

Его глаза округлились. Скользнули по старому тулупу, по санкам с мокрым бельем. На лице расплылась торжествующая улыбка.

— Да… — протянул он. — Вот теперь всё правильно. Наконец-то твой внешний вид соответствует твоему внутреннему содержанию. Грязь к грязи.

Меня разобрал нервный, неуместный смех. Единство формы и содержания. Тоже мне, философ нашелся.

Я потащила санки во двор. Много чести, еще отвечать этому.

Он пошел следом, не унимаясь.

— Что, смешно тебе? Истерика? — Он наступал мне на пятки. — Или радуешься своей новой жизни? Теперь она всегда такой будет.

Я остановилась у веревок, натянутых между сараем и деревом. Белье в лохани уже начало прихватываться ледком, стало жестким. Я взяла простыню, встряхнула ее — ткань хлопнула как выстрел.

Ветров стоял рядом и зудел:

— Думаешь, я шутил? Развод — это только начало. Тебя, потаскуху, от церкви отлучат.

Напугал ежа голой… гм, ягодичной мышцей.

— Ни в один приличный дом не пустят. Даже приживалкой, как твою тетку.

Я перекинула тяжелое полотно через веревку. Навык пропускать мимо ушей нотации я отработала еще в детдоме. Чем меня мог напугать этот хлыщ? Необходимостью зарабатывать себе на жизнь? После проруби и белья? Возвращением в податное сословие? После того, как на моих глазах чуть не утонула девчонка? Долгами? Деньги всегда можно заработать, пока мы живы.

— И дом этот я у тебя заберу, — продолжал вещать Ветров. — В качестве компенсации за мою разрушенную репутацию. Сдохнешь под забором вместе с теткой.

Заберешь? Мой дом? Мое будущее?

Что-то щелкнуло у меня внутри. Горячая волна злости растопила безразличное оцепенение. Тяжелый жгут простыни в руке.

— И смотри в глаза, когда с тобой муж говорит!

Я посмотрела ему в глаза.

И со всего размаха хлестнула простыней по лицу.

Сочный и влажный шмяк полетел по двору, отразился от стены дома, от забора.

Глухой шлепок — это приземлился на задницу Ветров.

— Ты… что творишь, тварь? — завизжал он. Тяжелая шуба мешала ему, не давая встать.

Я молча смотрела, все еще сжимая простыню.

— Ты больная! Бешеная! Я тебя в желтый дом упеку! К исправнику пойду! Чтобы тебя, мужичку, розгами, за нападение на…

Белка скакнула из окна. Пронеслась серой тенью и устроилась у меня на плече.

Я улыбнулась. Не сбежала.

Ветров осекся.

То ли вспомнил, что благодаря ему я дворянка. По крайней мере, до развода. Поэтому розгами мне можно не грозить.

То ли понял, что на заднем дворе никого нет. Ярость во взгляде сменилась страхом.

— Пошел. Вон, — четко и раздельно произнесла я.

Нечего этой грязи делать на моем дворе.

Внутри, в солнечном сплетении, свернулась тугая пружина. И мир отозвался. Порыв ветра — ледяной, яростный — ударил недомужа в грудь, снова опрокинул. Сорвал шапку — Ветров инстинктивно схватился за нее. А ветер толкал и толкал его. Вымел в раскрытую калитку. Скрипнули петли. Бухнуло дерево. Поднятый засов сам собой опустился с металлическим лязгом, отгораживая меня от Ветрова.

Я постояла минуту, глядя на закрытые ворота. Ждала, что он начнет ломиться обратно. Но с улицы не донеслось ни звука. Видимо, полет на пятой точке и захлопнувшиеся перед носом ворота оказались достаточно убедительным аргументом даже для такого идиота. Или он решил, что я и правда одержима бесами. Плевать.

— Туда и дорога, — удовлетворенно кивнула я.

Белка цокнула и поскакала к дому.

— Сейчас, — сказала я ей. — Немного осталось.

Я пошатнулась: закружилась голова. Надо в дом, выпить чего-нибудь горячего и сладкого.

Я развернула заиндевевшую простыню, закинула на веревку. Ну вот, теперь можно и домой. Подхватила пустую корзину, пнула санки в сторону сарая и поплелась к крыльцу черного хода. Ноги гудели, спина отваливалась. Руки начали отогреваться и болели адски.

Подходя к дому, я машинально подняла голову. В окне второго этажа, там, где жил постоялец, колыхнулась занавеска. Скрипнула рама. Форточка, которая была приоткрыта, с сухим щелчком захлопнулась. Он видел. Видел все: и как я пришла, и как хлестала мужа бельем, и как вышвырнула его магией.

— Финита ля комедия, — буркнула я в темноту, поднимаясь на крыльцо.

Закинув на печь обледеневшие одежки, я облачилась в ватный халат и налила себе кипятка, бухнув в кружку пару ложек меда. Голова кружилась, перед глазами плясали мушки, и дико хотелось есть. Взгляд упал на кусок хлеба — я заглотила его не жуя, как удав. Сладкий отвар скользнул в желудок. Дурнота начала проходить.

Ничего удивительного, на самом деле. Тяжелая работа на холоде выжрала кучу энергии, которую надо пополнить. Должны были остаться пирожки…

Белка навострила уши. Где-то стучали.

«Где-то». Молотком в дверь парадной.

Неужели этот недомуж вернулся?

Но стук был другим. Не требовательным, хозяйским, а робким.

Белка скакнула с моих коленей к двери.

— Открыть, говоришь? — проворчала я. Поплелась к лестнице, втайне надеясь, что гость, кто бы там ни приперся, устанет ждать.

Белка метнулась по лестнице, снова ко мне, будто поторапливая. Стук сменился шорохом.

Если это Ветров решил сменить тактику, я его безо всякой простыни отделаю.

Я отодвинула засов, толкнула тяжелую створку. На пороге, обхватив себя руками, стояла тонкая, несмотря на армяк и платок, фигурка.

— Нюрка? — удивилась я.

Девчонка подняла на меня глаза — красные, опухшие от слез — и тут же бухнулась в ноги. Прямо на крыльцо.

— Барыня… — прошелестела она одними губами. — Не губите…

И начала заваливаться набок.

— Твою ж!

Я вздернула ее под мышки, почти не почувствовав веса. Проволокла на кухню. Девчонка уже не дрожала. Ругаясь как сапожник, я содрала с нее обледеневший армяк, остальную одежду, всунула Нюрку в свой ватный халат, сама оставшись в сорочке, и усадила на лавку неподалеку у печи. Губы у девчонки были синими.

Белка скакнула к ней на колени, уселась прямо на белые кисти.

— Тепло, — выдохнула Нюрка.

Я метнулась в свою комнату, вывалила на пол содержимое сундука. Вот шаль, вот еще какие-то платки. Вернувшись, начала обматывать девчонке ноги. Белка одобрительно смотрела на меня глазами-бусинками.

Так, что там еще. На печке остатки утреннего киселя. И мед. Температура как раз подходящая — не кипяток, но достаточно теплый.

— Держи.

— Ой! — Она, будто опомнившись, увидела белку. — Крыса?

— Сама ты крыса, — буркнула я.

Вложила ей в руку кружку, своей рукой накрыла ее, помогая держать. Вроде бы кисти уже не такие холодные. Может, и обойдется.

Нюрка отпила компота, и ее затрясло.

— Тихо.

Я аккуратно вынула кружку у нее из рук, прижимая к себе голову девчонки. Она длинно, неровно вздохнула и разревелась.

Я слушала, как она, давясь слезами, рассказывает свою немудреную историю, и с тоской думала, что это куда хуже, чем подобрать уличного котенка. Или белку.

Три года назад Нюрку отправили из деревни «в люди». Название деревни она, конечно, помнила, только мне оно ничего не говорило. А девчонка и вовсе представления не имела о географии. Даже местной. Полдня ехали, вот и весь сказ. Взяли ее прачкой к женщине, у которой стирали белье господа, не желавшие постоянно держать прислугу. Кормили, худо-бедно платили, она даже скопила себе полтину «на приданое». Пока сегодня не упустила корзину.

Хозяйка отлупила ее, полтину отобрала «за ущерб», а девчонку просто выгнала. Товарки подсказали ей, где живет «чокнутая барыня». Вот она и пришла, потому что идти было больше некуда.

— Ничего, — вздохнула я, гладя ее по голове. — Бог не выдаст — свинья не съест.

— Это с кем ты там разговариваешь? — поинтересовалась тетка, возникая в дверях кухни. — Шастаешь туда-сюда, а белье где? И чего это ты в рубашке одной, срамота какая. А это кто?

— Разговариваю с Нюркой, — сказала я. — Белье висит во дворе. В рубашке потому, что халат сняла. А это — Нюрка, и она будет жить с нами, потому что пойти ей некуда.

И приготовилась к взрыву.