Хозяйка пряничной лавки

15

На полпути через площадь к церкви носа коснулся густой, пряный дух. Пахло душицей и мятой. Медом, корицей и имбирем.

— Сбитень, горячий сбитень! — заступил нам дорогу мужик. На спине у него висел завернутый в платок самовар. На поясе побрякивала вязка оловянных кружек. На ремне через плечо — короб. — Сладкий, душистый! Да с пряничками!

Нюрка тоскливо вздохнула. Я замедлила шаг… и вспомнила, как на катке разливали сбитень в одну и ту же кружку, даже не споласкивая. Внутренне передернулась. Герпес, гепатит и хорошо если не сифилис в подарок каждому желающему.

— Душу греет, сердце радует! — не унимался сбитенщик.

Запах настойчиво призывал проигнорировать микробы, положившись на юный здоровый иммунитет. Сбитенщик, приняв мое любопытство за согласие, скинул со спины самовар.

— Змейка — кружка, пряник — пятак, — провозгласил он.

После прогулки по морозцу, после того как я пригрелась в лавке менялы и снова вышла на улицу, сладкого и горячего хотелось до дрожи.

Из трубы самовара шла струйка темного дыма. По крайней мере, напиток достаточно горяч, чтобы микробы передохли. Но кружки…

Впрочем… Магия мне на что?

— Можно мне пару кружек, милейший? В смысле, в руках подержать?

— Да пожалуйста, голубушка, сделайте милость.

Он вручил мне кружки. Ледок на дне, мутные разводы на ободке. Б-р-р. Я сосредоточилась.

Мне нужен абразив. Лед. Я представила, как морозный воздух внутри кружек густеет, как влага мгновенно вымерзает, превращаясь в мириады колючих снежинок. Крошечные, твердые, как алмазная пыль. Спираль. Закрутить воздух. Быстрее. Еще быстрее!

Ледяная крошка внутри кружек взвыла, ударяя в стенки. Самая настоящая буря в стакане. Бешеное трение срывало со стенок жир и грязь, и оно же мгновенно разогревало лед.

Физика, бессердечная ты… спасительница. Переход кинетической энергии в тепловую.

Шшшшшуух!

Из кружек со свистом вырвался клуб перегретого пара. Лед вскипел, уничтожая все живое и неживое на поверхности металла.

Я чуть не выронила кружки: ручки нагрелись. К счастью, не настолько, чтобы обжечь. Внутри было сухо, чисто и стерильно, хоть операцию проводи.

— Ого! — воскликнул сбитенщик. — Мороз-то какой, аж парит железка!

— Наливай, — скомандовала я, подставляя горячую тару.

Мужик, ничего толком не понявший, повернул кран. Душистая темная жидкость наполнила кружки.

— И пряник. Один.

Нечего зря деньгами швыряться.

— И пряничек, барыня. — Он ловко подцепил с лотка темный кругляш. — Свежайший!

Я передала все Нюрке, рассчиталась с мужиком. Мы отошли на пару шагов. Я забрала у девчонки пряник и кружку, отпила глоток. Меда не очень много. Его вкус явно усилен добавками солодки, липового цвета и аниса. Но хорошо. Очень хорошо!

— Подержи-ка. — Я снова вручила свою кружку Нюрке. Разломила пряник пополам — он поддался с трудом, развалился с сухим треском — и отдала половину девчонке.

— Спасибочки, барыня! — обрадовалась она. — Я, почитай, с прошлого солнцеворота пряничка не пробовала!

Она вгрызлась в подарок.

Луша у меня на шее едва слышно чихнула. Будто не одобряла.

— Вкуснотища какая! — продолжала радоваться Нюрка.

Я откусила немного.

Свежайший? Сухарь. Подслащенный ржаной сухарь. Твердый — зубы сломаешь! Никакого сравнения с тем, что приносила Луша. Без пряностей. Мед… Мед здесь, несомненно, был. В следовых количествах. Наверное поэтому пряник и был такой твердый — нечему было удерживать в тесте влагу, мешая ему зачерстветь. Ни меда, ни масла в тесте — при стоимости масла шестнадцать отрубов за пуд откуда оно в прянике за пятак? Вот и грызите, простой люд, едва сладкий камень — пока зубы целы.

— На, ешь. — Я протянула свою половинку пряника Нюрке.

Она помедлила, жадно глядя на лакомство.

— А вам?

— А мне хватило.

— Чего там хватило, крошечки.

— Бери, говорю.

Я всучила ей пряник. Отхлебнула сбитень.

Пятак-то пятак, но весил этот пряник граммов пятьдесят. Ну пусть семьдесят. Это получается… Получается двенадцать отрубов с пуда? Не так плохо, учитывая цены на муку.

Я вернула кружки сбитенщику. Обернулась к храму. Белоснежные стены, святые с нимбами над вратами. Золотые купола. Вот только над куполами вместо привычных мне крестов сияли на солнце три языка пламени.

Нюрка поклонилась храму, прижала ладонь к груди, губам и лбу по очереди. Я повторила ее жест. Тронула девчонку за рукав.

— Нюрка… Ты подсказывай мне, что да как.

— А вы что ж, барыня, из этих… бусурман? — Она вытаращила глаза и попятилась. — Потому и косу одну носите, хоть и замужем?

Я ошалело моргнула. Рассмеялась, сообразив.

— Косу я одну ношу потому, что… у господ все не как у обычного люда. А вера у меня как у всех. — И не стоит уточнять, у каких именно «всех». — Просто… Слышала, небось, что я, как и ты, чуть в проруби не утонула?

Она кивнула.

— Тебя Господь от болезни уберег…

Она повторила священный жест и поклонилась храму.

— А я, барыня, к холоду-то непривычная, вот и разболелась. Долго в горячке валялась, а как очнулась, поняла, что много чего не могу вспомнить. Ни что где в городе, ни как себя правильно в доме Господнем вести. Поможешь?

— Конечно, барыня! — Она повторила священный жест и добавила скороговоркой, явно с чужих слов: — Сие есть просьба к Господнему пламени согреть сердце, очистить уста от скверны и суесловия да просветлить разум.

Я повторила за ней, еще раз поклонилась храму и вошла внутрь вслед за девчонкой.

Внутри пахло ладаном, воском и немного медом. Яркие огоньки свечей в полумраке.

Я взяла у служки две свечки, отдала одну Нюрке. Зажгла свою. Дрожащий огонек гипнотизировал.

«Спасибо», — шепнула я.

За то, что жива. За то, что не одна. За далеко не самую худшую вторую жизнь — могла бы оказаться на месте той же Нюрки, и не факт, что нашла бы дом, где меня бы пригрели. И за то что я — все еще я. Со своими знаниями, опытом. Даже со своим дурным характером и ослиным упрямством. Потому что это тот капитал, который не сожрет инфляция и не отберет никакой муж. Фундамент, на котором я сумею выстроить новую жизнь.

Огонек свечи разгорелся ровно и ярко, будто поддерживая мои мысли.

Нюрка склонилась перед вышедшим священником.

— Благословите, батюшка.

Я тоже получила благословение. Выпрямившись, достала из-за пазухи сложенный договор.

— Отче, будьте добры, прочтите. Я неграмотна.

— Дело житейское, — кивнул он. — Змейку храму пожертвуй.

Я молча положила на стол перед служкой змейку. Священник пробежал глазами лист, другой. Вернулся к началу и стал читать хорошо поставленным густым басом.

Громов не обманул. Договор не подразумевал ни продажу души, ни передачу дома, ни особых услуг. Наем жилых помещений с отдельным входом и предоставлением ключа.

«Хозяева обязуются не чинить постояльцу беспокойства, обеспечивать тишину и приватность».

Я мысленно хмыкнула, вспомнив явление в комнату привидения в ватном халате и валенках. Тихое. Но вот насчет беспокойства и приватности…

«Обязуются предоставить стол здоровый, сытный и опрятный, из свежих припасов, согласно званию постояльца, числом три раза на дню». Неплохо бы уточнить, что значит «согласно званию». Впрочем, учитывая, что он не стал ворчать даже на теткину стряпню, рябчиков в шампанском и черной икры с ананасами он от меня не ждет. А «здоровый, сытный и опрятный» стол я обеспечить в состоянии.

«Уборка производится силами хозяев в часы отсутствия постояльца».

А вот это я упустила. Нужно будет заняться, когда он уйдет по делам. Вдвоем с Нюркой будет быстро, она девчонка расторопная и понятливая. Повезло мне с ней.

«Стирка нательного и постельного белья производится силами хозяев либо отдачей в наемную прачечную по ценам не выше…»

Священник посмотрел на меня поверх листа бумаги.

— Тут целый прейскурант. Читать?

— Да, пожалуйста.

Перечислено было все — начиная от нательных сорочек и ночных рубашек и заканчивая наволочками. Ревизор — он и есть ревизор. Как бы осторожно разузнать, насколько эти цены… в рынке? Можно ли на них отдать в прачечную или придется снова самой корячиться над прорубью? Спросить у Нюрки? Но вряд ли хозяйка делилась с ней заработками. И, судя по озадаченному лицу девчонки, по тому, как она шевелила губами, слушая, цены были для нее внове.

Я поблагодарила священника, забрав договор, вышла на улицу. Луша, перестав притворяться воротником, спрыгнула на землю, размяла лапы и вернулась мне на плечо.

— Так что же это получается? — возмутилась вдруг Нюрка. — Это хозяйка моя, значит, мне две змейки в день платила, да койка, да еда — и не как у вас, барыня, что господа едят, то и все остальные, а хлеб да каша. А сама только за одну сорочку змейку брала?

Я вздохнула. Ну что тут скажешь? Карл Маркс, «Капитал».

— Хозяйка твоя мыло покупала? Покупала. Дрова. Подати, небось, в управу платила. Только… ты в самом деле ждешь справедливого разделения прибыли от женщины, которая выгнала тебя на мороз в мокрой одежде?

Нюрка шмыгнула носом.

— Не жду, наверное. Но все равно обидно. Парашку она выгнала, когда у той руки кровавыми трещинами покрылись. Она скрывала как могла, да кровь белье запятнала, и… — Девчонка горько, по-бабьи, вздохнула. — Ладно. Господь ей судья, моей бывшей хозяйке. — Она помолчала. Вскинулась, как будто что-то придумав. — Барыня, а что, если я постояльцу стирать буду? За половину той цены, что он платить готов? И мне заработок, и вам выгода. — Она зачастила, заглядывая мне в лицо: — Вы не бойтесь, я больше чужого белья не упущу.

— Да ты сама не утопись.

— Не, я теперь ученая. Барыня, будьте добреньки! Там же сказано «силами хозяев». А я сильная! И руки еще целы, вот. — Она сунула мне под нос озябшие кисти. Красные, в цыпках, но пока без кровавых трещин.

Пока?

— Надо хоть гусиного жира купить, тебе руки после стирки смазывать, — вздохнула я.

И, похоже, придется варить мыло. Если у постояльца белье тонкое, щелок его убьет.

— Ой, спасибочки, барыня! — запрыгала Нюрка, явно приняв мои слова за согласие. — Неужто правда добрые господа бывают, как в сказках. И пряничка не пожалели, и плата…

— Будет тебе, — смутилась я, чувствуя себя эксплуататоршей. — Пойдем на рынок заглянем.

— Так что там делать? — удивилась Нюрка. — За хорошим товаром надо с самого утра идти. А сейчас осталось или то, что не раскупили, потому что никому не нужно, или то, что купцы у мужиков за бесценок взяли, потому как тем в деревни возвращаться надо, и втридорога перепродают.

— А мы на калачные ряды посмотрим. И на пряники.

Народа на рынке в самом деле было куда меньше, чем вчера, когда мы ходили с теткой. Луша сидела у меня на плече, вертела головой по сторонам. На нее глазели, но руки не тянули и обижать не пытались. Мы прошли вглубь рядов, туда, где прилавки были накрыты чистыми холстинами, а торговцы не рвали глотки, расхваливая свой товар. Я миновала несколько деревянных палаток, приглядываясь и принюхиваясь. Луша цокнула у меня над ухом.

— Думаешь? — засомневалась я.

Она спрыгнула, взлетела на крышу ларька, снова спустилась мне на плечо.

— Забавница какая! — рассмеялся торговец. — Пряники берите, барышни. Кому еще лакомиться, как не молодым раскрасавицам! Когда состаритесь и зубы выпадут, хоть будет что вспомнить.

— Вот спасибо, обнадежил, — хихикнула я. — Почем пряничек?

— Такой красавице за гривенник отдам.

Я протянула монетку. Разломила пряник пополам — он поддался легче, чем у сбитенщика.

— Балуете вы меня, барыня, — сказала Нюрка. Разделила свою половинку еще на две. Сунула одну за отворот рукава армяка, другой с удовольствием захрустела.

Я попробовала. Очень похоже на то, что приносила мне Луша. Но тот пряник, судя по всему, был свежайший, только что выпеченный. А этот успел полежать. И зачерстветь. Не в камень, как предыдущий, но торговец был прав: без зубов такой пряник только в чай и макать. Или нюхать, вдыхая пряный медовый дух.

Я невольно вспомнила Громова. Для него такой пряничек мог стать последним десертом в жизни — как вчера едва не стала последней рюмка хреновухи с медом. Где-то внутри кольнула жалость. Я удивилась сама себе. Этому типу бы не десерт, а пурген— чтобы вместе со шлаками и гонор вышел, и на людей смотрел проще.

Я отдала немного пряника Луше, дожевала свою часть.

Десерт. Сахар. Два отруба за фунт.

Князь недавно начал варить из свеклы, но, судя по всему, сбивать цены не торопится.

Свекловичная патока. Пахнет землей и горчит. Но за этим запахом и горечью — сорок пять-пятьдесят процентов сахара. Конечно, я помнила о промышленных методах ее очищения, но поди реализуй их на коленке! Однако если я найду способ нейтрализовать запах и привкус — скажем, пряностями, ржаной кислинкой и уксусом, или содой… есть ли здесь сода? — то получу сахар по цене помоев.

Сама не зная зачем, я зашагала в ряды, где торговали сеном. Вчерашний мужик меня узнал.

— Решили все же своей скотинке прикупить, барышня?

Я кивнула. Не получится нейтрализовать — курам скормлю, будут лучше нестись.

— Только я меньше чем бочонок зараз не отдам, — сказал торговец.

— И почем? — поинтересовалась я.

— Как и говорил. Тридцать змеек за пуд, шестьдесят, значит, за бочонок. И еще пять отрубов сама бочка, — добавил он, увидев, как я достаю из рукава кошелек.

Жаба, огромная, зеленая и холодная, стиснула горло. Пять отрубов! Почти половина моих наличных денег! Да даже если бы они были лишние — как мне доволочь эту бочку до дома?

Я уже собиралась махнуть рукой на свою затею, но Нюрка вмешалась.

— Барыня, там ведра продавали. Хорошие, с крышкой. Ваше-то, которым воду носим, вот-вот развалится.

Я припомнила древнее ведро на кухне и кивнула. Вручила девчонке полтинник:

— Этого хватит?

— Да, барыня. Я быстро. Одна нога здесь, другая там.

Она действительно вернулась быстро, я даже не успела подмерзнуть. Поставила к моим ногам ведра, пахнущие свежим деревом.

— Вот. За двадцать змеек каждое сторговала. — Она протянула мне монетку.

Я спрятала ее в кошель. Достала с груди отруб и передала торговцу. Тот отсчитал сдачу. Подставил ведро под бочку и выдернул пробку.

Густая черная, едва заметно отливающая свекольным цветом жижа полилась в ведро. А я почему-то вспомнила, как в детдоме нам давали сироп шиповника. Такой же густой, такой же вязкий, но приторно-сладкий. И все же он казался лакомством — мы вылизывали ложки так, что их можно было не мыть.

Два ведра наполнились до краев. Я накрыла их крышками… и поняла, что совершила жуткую глупость. Потому что Нюрка попыталась приподнять одно, крякнула и тут же поставила на снег.

— Брось! Надорвешься, — охнула я.

Придется посылать ее домой за санками.

— Барыня, ежели вам денег не жаль, давайте рассыльного наймем, — попросила она.

Я вопросительно посмотрела на нее, и Нюрка пояснила:

— Вон стоят.

Она указала на перекресток торговых рядов, где подпрыгивали, переминаясь с ноги на ногу, три дюжих мужика в синих армяках и фуражках с малиновым околышем.

— А не стащат? — усомнилась я. Тут же обозвала себя подозрительной дурой. Кому и зачем понадобится черная жижа с запахом земли? Разве что на ведра позарятся.

— Нет, за них артель отвечает. И в артель только по рекомендации берут. — Она встретилась взглядом с одним из мужиков, замахала ему. Тот подошел к нам.

— Вот это вот надо отнести… — Я замялась, сообразив, что не знаю адреса. — В дом Кошкина.

— Знаю, — кивнул он. Обернулся к своим. Словно из ниоткуда рядом материализовался еще один мужик с санками. — Пятак с вас, барыня.

Я вручила ему пятак. Тетка, конечно, ворчать будет. Да и не сглупила ли я, потратив деньги, которых у нас и так немного?

Я отогнала эти мысли.

— Куда теперь? — спросила Нюрка.

— Пойдем, на одежные ряды посмотрим, — сказала я.