Хозяйка пряничной лавки

12

— Тетушка, ладно тебе бога гневить, — не выдержала я наконец ее страданий. — Мы сыты. Одеты-обуты. Дрова есть. Даже источник дохода есть. Живы будем — не помрем.

— Сегодня есть, а завтра нет, — проворчала она. — Сколько Петр Лексеич в нашем доме проживет? Решит, что у князей-графьев ему лучше, али дела у него здесь закончатся — и поминай как звали. А нам опять зубы на полку класть.

В чем-то она была права. Столичный ревизор в любой момент может решить, что ему нужно место поприличнее.

— Тетушка, да хватит тебе раньше смерти помирать, — попыталась я ее успокоить. — Когда соберется съезжать, тогда и будешь бояться.

— Свиристелка ты! О будущем надо думать.

Похоже, страх нищеты въелся в тетку куда прочнее, чем пыль в старый половик. Я вздохнула. Вытащила ассигнацию и разгладила ее ладонью на столе.

Нюрка вытянула шею, разглядывая бумажку.

— Беленькая? — вытаращила глаза тетка. — У кого украла, дура! Тебя же на каторге…

— Не украла. Постоялец заплатил за ночные хлопоты.

Прозвучало двусмысленно. Тетка фыркнула.

— За ночные-то хлопоты, он бы, поди, пощедрее был.

— Двадцать пять отрубов — разве мало?

— На два дели. За один серебряный отруб в лавке два билетика возьмут.

Внутри что-то сжалось.

— Это получается двенадцать с полтиной отрубов серебром?

Тетка кивнула.

Обидно. Две с половиной коровы разом превратились в одну и пяток гусей.

С другой стороны…

— С другой стороны, и эти деньги на дороге не валяются. Бумажные ли, серебро ли, а дрова на них купишь, и муку тоже.

— Купишь, конечно, — вздохнула тетка. — Кулема ты, кулема и есть. Надо было серебром попросить. Ну да ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Давай сюда, спрячу. У меня шкатулка с секретом есть, никто не сыщет…

В ее глазах загорелся алчный огонек.

Похоже, если я отдам ей сейчас деньги, то больше я их не увижу. Будем сидеть на этой бумажке и грызть ржаные сухари. А инфляция — не верю я в мир, где нет инфляции, — тем временем подъест даже эти небольшие деньги.

Я притянула ассигнацию к себе.

— Нет, тетушка. Прятать мы их не будем.

— Как не будем⁈ — взвилась она. — Украдут же! Или сама растранжиришь, кулема!

— Не украдут. И не растранжирю. Эти деньги, тетушка Анисья, пойдут в дело. Чтобы через месяц у нас была не одна такая бумажка, а две. Или пять.

— Ой, деловая какая нашлась! Вся в батюшку! — фыркнула она.

— Вся в батюшку, — согласилась я, будто не заметив издевки. — Еда у нас есть. Дрова есть. Дом натоплен. А деньгами буду распоряжаться я. Потому что я их заработала.

Тетка уперла руки в бока.

— Ну ежели так, сама постояльца и корми.

Я выбралась из-за стола и обняла ее за плечи.

— Тетушка, ежели мы с тобой да Нюркой ссориться начнем, в самом деле под забором закончим. Мы сейчас как в осажденной крепости, втроем против всего мира. Согласна?

Тетка закряхтела. Соглашаться со мной она явно не хотела, но и возразить было вроде как нечего.

Я выпрямилась, продолжая держать ладонь на ее плече.

— Я — молодая и сильная. Значит, мое дело — разведать, что там вне крепости делается, и припасов добыть. Нюрка — патроны… в смысле, пули и порох подносит да оружие чистит. А ты, тетушка, самый главный человек в крепости. Комендант. Не будет мудрого коменданта — и порядка не будет.

— Скажешь тоже, комендант, — буркнула она.

— А кто ж еще? Мне одной не разорваться. Если я буду и деньги искать, и за дровами следить, и приглядывать, чтобы Нюрка при деле была, — я долго не протяну. Так что на тебя, тетушка, вся надежда. Справишься?

— Ой хитрюга, — протянула она. — И точно, вся в батюшку. У того тоже, когда хотел, язык медовый становился. — Она посуровела. — Сама-то справишься?

— Куда мне деваться, тетушка.

Я начала собирать посуду. Тетка, кряхтя, поднялась с лавки.

— Иди уж, разведка. Отдохни, поди, спать под утро легла. Мы с Нюркой посуду помоем.

— Спасибо, тетушка, — улыбнулась я.

И поспешила в свою комнату: деньги все же нужно было припрятать получше.

Ровно в восемь я постучала в дверь постояльца. Громов ждал меня за столом. Бледность никуда не делась, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным и цепким. На столе перед ним стоял изящный заварочный чайник, похоже, его личный, а не из наших запасов.

Громов приподнял бровь.

— Вы научились пунктуальности? Садитесь.

— Уговор дороже денег. — Не удержавшись, я добавила: — Особенно бумажных, которые предпочитает весь цивилизованный мир.

Он поморщился. Но тут же изобразил любезную улыбку.

— Не желаете чая перед занятием? Для остроты ума.

Организм, толком не отдохнувший после бессонной ночи, радостно встрепенулся при слове «чай». Так радостно, что в невыспавшемся мозгу даже не промелькнул вопрос — с чего бы это постояльцу предлагать хозяйке недешевый напиток. Полцарства за дозу кофеина!

Громов разлил по чашкам темно-янтарную жидкость и пододвинул одну ко мне.

— Купил вчера в лавке. Настоящий, хатайский. Приказчик божился, что такой больше не продают — последние запасы из купленных оптом в лавке вашего батюшки.

Я поднесла чашку к лицу. Зажмурилась, предвкушая тот самый терпкий, чуть смолистый аромат хорошего крепкого чая. Как следует насладиться запахом перед тем, как радоваться вкусу.

Носа коснулся мягкий травяной запах с кислинкой — то ли малины, то ли старых сухофруктов. И отчетливый душок сырой земли и плесени — такой ни с чем не спутаешь.

Что за ерунда?

Я открыла глаза и заглянула в чашку. Чуть покачала ею — на стенках остался зеленоватый налет. Да и сама жидкость — мутноватая, золотистая, без того рубинового оттенка, который свойственен хорошему китайскому чаю.

Я подняла голову. Громов держал в руках свою чашку, но пить не торопился. Со складов батюшки, значит. Да у вас своя игра, господин ревизор!

— Можно мне посмотреть на заварку?

— Что-то не то? — приподнял бровь он. — Говорят, Захар Харитонович знал толк в своем товаре.

Медленно, будто с неохотой, Громов достал из ящика стола фарфоровую чайницу и открыл крышку.

Я заглянула внутрь. Ну конечно.

У настоящего чая чаинки ровные. Попадаются, конечно, сломанные — но в целом он однородный. Красивый. Без мусора. В чайнице же лежало серо-бурое крошево разнокалиберных чаинок. Я взяла щепотку, растерла в руке. Кожа тут же потемнела, на пальцах остались песчинки.

— Подделка, — констатировала я, отряхивая руку. — Кипрей. Для цвета его перетерли с землей или торфом, а потом высушили в печи.

В наше время, конечно, так не делают. Но, оказывается, и байки преподавателя товароведения могут пригодиться. Про молоко с мелом, кофе из желудей… И про «копорский чай», надолго загубивший репутацию иван-чая как отличного напитка. С той же таниновой терпкостью, что и у настоящего чая, но без кофеина, который нужен далеко не всем.

Громов откинулся на спинку стула.

— Вы хотите сказать, что ваш батюшка не гнушался поить почтенных горожан землей с болота под видом элитного чая?

Интересно. Очень интересно. Зачем бы столичному ревизору копать под купца, почившего в тюрьме? Не под Ветрова же, в самом деле. И уж тем более не под меня.

— Я хочу сказать, что вас обманули, Петр Алексеевич. Возможно, непреднамеренно. Возможно, осознанно. А что до моего батюшки… — Я покачала головой. — Суд решил, будто он мошенник и убийца. Не мне судить. Но вряд ли он был идиотом.

— Поясните.

— Чем бы ты ни занимался, честно или не очень, есть золотое правило: не гадь там, где живешь. Продавать такую дрянь в собственном городе? Уважаемым людям, от которых зависят разрешительные документы? Соседям, которые его вот с таких, — я опустила ладонь на уровень колен, — знают? Да он через неделю потерял бы покупателей и разорился.

— Полагаете, приказчик мне соврал? — прищурился Громов.

— Либо он вор, который подменяет товар и кладет разницу в карман. Либо его самого обвели вокруг пальца. Возможно даже, этот товар действительно со складов моего отца — но он предназначался не для лавки. Промышлять фальсификатом можно на ярмарке. В трактире на… — Тьфу ты, чуть было не сказала «вокзале»! — … почтовой станции, где клиента больше никогда не увидишь. В дешевом кабаке, в конце концов, завсегдатаям которого негде попробовать по-настоящему качественные продукты. Но в собственной лавке? Это торговое самоубийство.

Я осеклась. Из глаз Громова исчезло привычное презрение. Теперь он смотрел на меня будто ученый, обнаруживший, что лабораторная мышь умеет разгадывать кроссворды.

— Логика железная. И познания в технологии подделки у вас на удивление глубокие. Торф, сушка в печи…

Твою ж! Многие знания — многие печали. Особенно когда искренне любишь свое дело и готова говорить о нем часами.

— Я вас умоляю, Петр Алексеевич! Какие познания? — Я показала ему руку. — Грязь. Где грязь берут? В земле или на болоте. Пахнет чем? Травой да плесенью. Еще гарью отдает. Значит, на огне сушили. Листья не скрученные, как должны быть у чая, а ломаные. Все на виду. Достаточно, как говорит моя тетушка, «глаза разуть».

Громов прищурился.

— Наблюдательность, значит. Что ж, допустим.

Он перенес чайник с чашками на буфет. Я проводила их тоскливым взглядом. Разориться, что ли, на источник кофеина? В любом случае — потом.

— Подвиньтесь, — велел он.

Я озадаченно заерзала на стуле.

— Да не так!

Он положил передо мной чистый лист, деревянный пенал с перьями. Пододвинул чернильницу. А потом переставил свой стул почти вплотную к моему. И сел.

Слишком близко. Неприлично близко. Так, что я чувствовала тепло, исходящее от него, и запах — что-то терпкое, шипрово-цитрусовое, с ноткой полыни (видимо, от одежды) и чернил.

Волоски на руках встали дыбом. Не от страха. От совершенно неуместного, физиологического волнения. Он был мужчиной, опасным, сильным мужчиной, и сейчас он вторгался в мое личное пространство с уверенностью танка.

— Берите перо, — приказал он, не глядя мне в лицо.

Я вытащила гусиное перо из пенала. Пальцы сомкнулись на очиненном стержне. Господи, как люди веками писали этим безобразием? Тонкое, легкое, скользкое — все равно что держать голый стержень от шариковой ручки!

Я перехватила его, пытаясь найти баланс. Ругнулась про себя — пальцы не слушались. Ну конечно, у этого тела неоткуда взяться мышечной памяти человека, привыкшего к письму.

— Любопытно. — Голос Громова прозвучал над самым ухом. — Откуда вы знаете, как правильно держать перо? Вы ведь сказали, что неграмотны.

Твою ж! Неграмотная девка взяла бы перо как нож. Или ложку. Или иглу, наконец.

— Не знаю. — Я захлопала глазами, лихорадочно придумывая оправдание. — Рука сама легла.

О!

— Так держат вязальный крючок!

Громов замер. Медленно повернул голову, разглядывая меня.

— Вязальный крючок?

— Ну да. Знаете, платки обвязывать кружевом. Или шали. Тетушке, — зачем-то добавила я.

— Очень интересно, — хмыкнул он. — Тамбурное вязание, или, как говорят в Лангедойле, crochet?

Я торопливо закивала.

— Это развлечение только-только входит в моду в лучших салонах столицы. Княгини и графини выписывают альбомы с узорами из-за границы. А в наших краях, Дарья Захаровна, вяжут на спицах. Или коклюшках. Откуда купеческой дочке из глухой провинции известна новейшая мода Клермонта?

Он наклонился еще ближе. Так, что я разглядела темные крапинки в его серых глазах.

— У вас были… настолько просвещенные учителя?

Вот это я влипла! Назвала самое простецкое, бабушкино рукоделие, а оказалось — здесь оно привилегия высшего света. Что же делать?

— Я видела… — проблеяла я. — Картинку. В лавке. В модном журнале, в который заворачивали селедку.

Ну что я за дура! Что я несу⁈

— Селедку? — Он насмешливо приподнял бровь. — В модный журнал? У лавочника весьма… экстравагантные и дорогостоящие привычки.

Я продолжала улыбаться и хлопать ресницами с видом «прелесть какая дурочка». А что мне еще оставалось?

— И на картинке было показано, как держать крючок? — не отставал Громов.

— Да. Там были нарисованы руки. Красивые такие, с манжетами. Кружевными. Мне понравилось, я и попробовала…

— Крючком?

— Вырезала из лучины. И взяла… Знаете, такие обрезки ткани, которые берут на уток для половичков.

— И что получилось?

— Коврик, — продолжала вдохновенно врать я.

— Я должен увидеть это произведение искусства.

— Его… нет.

— И где же он?

— Не знаю. Сносился, наверное. А может, у мужа в доме остался.

Громов смотрел на меня долгую секунду. Не верил. Конечно, не верил. Но эта версия — «увидела красивое, обезьянничала» — вполне укладывалась в портрет глупой купчихи, мечтающей о дворянстве.

— Лучиной, — сухо повторил он. — Имитировали клермонтское рукоделие лучиной. Что ж… Это многое объясняет. Тщеславие — страшная сила.

Он наконец-то отодвинулся на пару сантиметров, и мне стало легче дышать.

— Раз уж ваши пальцы помня… то есть знают правильное положение, нам будет проще. Макните перо в чернила. И не залейте стол. Пишем: аз.

Я послушалась. Склонилась над бумагой, собираясь вывести привычный шалашик буквы «А».

Опомнилась.

— А как?

С кончика пера на бумагу упала жирная клякса.

Громов скривился, будто таракана увидел.

— Отвратительно, — сказал он таким тоном, словно я измазала в этих чернилах всех его предков до седьмого колена. — Прежде чем писать, нужно убрать излишки чернил о край чернильницы. И возьмите перо как следует.

— Вы же сказали, что я держу его правильно.

— Не совсем. Вы схватили его вертикально. Но вам не надо протыкать бумагу. Перо — не кол, а документ — не сердце вампира. Нужно…

Он осекся, видимо, решив, что показать будет быстрее.

— Позвольте.

Громов накрыл мою ладонь своей. Его рука была сухой, теплой и жесткой.

— Вы слишком сильно давите.

В самом деле, я привыкла — если можно так говорить, учитывая другое тело, — к удобным корпусам шариковых ручек. И теперь вцепилась в перо так, что суставы побелели.

— Расслабьтесь. — Его голос прозвучал глуше. Пальцы чуть сдвинули мои, меняя угол наклона.

По нервам пробежал разряд. Я замерла, боясь вздохнуть.

— Теперь ведите. Сверху вниз. Под углом. — Мы вместе провели вертикальную черту рядом с кляксой.

И, будто следуя за пером, по позвоночнику пробежала искра. Горячая. Колючая.

Слишком близко. Слишком… интимно. Я чувствовала, как напряглись мышцы его предплечья, прижатого к моему плечу. Как дрогнули его пальцы на моих.

Мы оба застыли. Перо замерло в нижней точке, так и не начав чертить поперечную перекладину. Тишина в комнате стала густой, вязкой. Я медленно повернула голову. Его лицо было в сантиметрах от моего. Он смотрел не на бумагу. Он смотрел на мои губы.

Внутри все сжалось в тугой узел. От страха? От предвкушения?

Громов моргнул, словно стряхивая наваждение. Резко, почти грубо отдернул руку и отшатнулся вместе со стулом. Ножки противно скрежетнули по полу.

— Вот… так, — хрипло произнес он, поправляя идеально повязанный шейный платок. — Принцип, полагаю, ясен. Наклон. Угол. И не замирайте над листом, как над пропастью.

Я сглотнула, пытаясь унять сердцебиение.

— Ясен. — Мой голос тоже подвел, предательски дрогнув. — Наклон.

— Да.

Он пододвинул к себе еще один листок, стараясь не коснуться меня. Быстро провел вертикальную черту. Добавил:

— Теперь поперечная перекладина с засечками, вот так. Повторяйте.

Я повторила. Перо мерзко скрипнуло по бумаге.

— Напишите две строчки. — Он отодвинул стул и демонстративно шагнул к окну, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Я склонилась над бумагой. Вертикаль. Перекладина с засечками.

Пальцы сводило.

— А пока вы портите бумагу… Скажите, Дарья Захаровна, кто бывал в доме вашего батюшки?

Вот и разгадка его внезапно проснувшейся филантропии. Не в уязвленной гордости дело. Это не урок. Это допрос.