Хозяйка пряничной лавки

11

— Барыня! Барыня, вставайте! — Голос Нюрки пробился сквозь вату сна. — Там постоялец…

Я подскочила на кровати. Что с ним? Умер? Ожил? Превратился в зомби?

— Что постоялец?

Лучина едва развеивала темноту в комнате, но это ни о чем не говорило. Зима на дворе. Могло быть и шесть утра, и шесть вечера.

— Самовар требует! — Нюрка пристроила светец на стол и затеребила передник. — Вышел, встал в дверях кухни и глядит то на меня, то на часы. Я ему, дескать, не извольте беспокоиться, барин, сейчас все сделаю, а он как зыркнет, так у меня сердце в пятки ушло.

Самовар! Завтрак! После вчерашних приключений организм просто выключился и включаться отказался. У меня. Но не у постояльца.

Я сунула ноги в валенки. Подхватила халат. Потом оденусь.

Луша выбралась из своего гнезда, цокнула, с насмешкой глядя на меня.

— Чего хихикаешь, — проворчала я. Ругнулась, не попав в рукав. — Могла бы и разбудить.

— Прощенья прошу, барыня. Вы указаний никаких не дали, — запричитала Нюрка.

— Да я не тебе — Луше!

Девчонка захлопала глазами, кажется, опять решив, что у барыни крыша поехала.

— Белке, — пояснила я. — А ты беги самовар сооруди. Кипятка налей из котла, угли из печи. Живо!

Я скрутила растрепанную косу в гульку, повязала голову платком. Плеснула в лицо водой из кувшина. В зеркало заглядывать не стала, чтобы не испугаться ненароком. Спроважу этого умника, наведу красоту. Спокойно и не торопясь: некуда сегодня торопиться. Денег-то нет.

Я вылетела в коридор. И едва не врезалась в Громова.

Он стоял прямо, будто памятник сам себе, скрестив руки на груди. В том же шелковом халате поверх рубашки, что и в первое утро. Идеально выбрит. Прическа — волосок к волоску. Только лицо отливало бледной зеленью — да и то, может, мне это в свете лучины померещилось.

— Доброе у…

— Я вчера весьма ясно выразил свою просьбу касательно утреннего распорядка, — перебил он меня.

Пожалуй, только подсевший голос напоминал о вчерашнем. Но легкая хрипотца не смягчала тона. Ледяного, надменного тона человека, до глубины души оскорбленного не вовремя поданным чаем.

— Прошу прощения. Я полагала…

— Я плачу вам не за то, что вы полагаете, а за четкое выполнение обязательств, — перебил он. — Я ждал самовар к шести тридцати. Сейчас… — Он демонстративно щелкнул крышкой часов. — Шесть сорок пять, и последние десять минут я провел у двери вашей кухни точно нищий, дожидающийся, пока его накормят из милости.

Ах ты… Сам-то вчера рванул на эту кухню за помощью. А сегодня морду кривишь.

— Вчера княгиня не побрезговала есть то, что вы сегодня обозвали подачкой для нищего, — огрызнулась я.

На его лице заиграли желваки.

— Княгине, я полагаю, не пришлось четверть часа ждать, пока вы соизволите продрать глаза, — процедил Громов.

Интересно, помнит ли он, что было ночью? Почему-то мне показалось, что помнит. Потому и ведет себя как последняя скотина. Как же, его видели беспомощным, спасали, может, даже жалели. Как посмели, чернь! Нужно немедленно восстановить иерархию: он — барин, который платит, я — прислуга.

Почему-то при этой мысли злость прошла.

— Прошу прощения, — повторила я. — Я полагала, что утром вам понадобится отдых.

Постоялец вздернул подбородок.

— Он мне не понадобился, — отрезал он. — По-настоящему сильный дух не обращает внимания на телесную немощь.

Я не удержалась:

— Воля ваша, Петр Алексеевич, но дух без тела годится только на то, чтобы завывать по ночам да греметь цепями. Или двигать мебель, пугая живых. Для всего остального требуется телесная оболочка, о которой все же следует иногда заботиться.

— Именно поэтому я настаиваю на своевременном завтраке, — парировал он. — Телесной оболочке требуется пища земная. Так где самовар?

— Несу! — пискнула Нюрка.

Она появилась в дверях, держа перед собой пузатый агрегат. Я шагнула было к ней, чтобы помочь, но Громов оказался быстрее. Он перехватил самовар за ручки. Развернулся с демонстративной легкостью — и это бы почти удалось, не пошатнись он. Но прежде чем я дернулась поймать, одарил меня взглядом, который должен был заморозить на месте. Окаменевшие плечи, чересчур сильно стиснутые пальцы. Ему было тяжело. Ему было плохо. Но он бы скорее сдох, погребенный под этим самоваром, чем позволил бы мне или девчонке увидеть свою слабость.

— Благодарю, — сообщил он в пространство, прежде чем удалиться по коридору.

— Злющий какой, — прошептала Нюрка. — Как пес цепной.

— Да нет, человек… — задумчиво произнесла я. — Потому и злится.

Я встряхнулась. Некогда пытаться влезть в чужую голову. Дел полно.

— Пойдем отнесем ему завтрак, да и сами поедим.

Когда я вошла в комнату постояльца, он сидел в кресле у окна. Уже одетый, застегнутый на все пуговицы, в тщательно повязанном шейном платке. Будто собирался не завтракать в гордом одиночестве, а на прием к губернатору.

Я поставила перед ним поднос. Исходящая паром каша, янтарная от тыквы и масла. Стопка золотистых плацинд. Чайник с травяным отваром.

— Завтрак, Петр Алексеевич. Без меда, как вы и просили. Подсластите сами, если пожелаете.

— Благодарю, — сухо кивнул он. Но взяться за ложку не торопился. Вместо этого сунул руку за борт сюртука и извлек оттуда здоровенный бумажник.

На стол рядом с тарелкой лег плотный, чуть шершавый на вид белый лист.

Внушительный — почти с половину стандартного офисного листа. В ближней ко мне части красовался герб: лев, сражающийся со змеей. Дальше — вязь закорючек, одни покрупнее, другие помельче. И резкий, размашистый росчерк чернилами.

И что это, интересно? Подорожная? Вексель? Расписка, что он не имеет ко мне претензий? Или, наоборот, что он меня знать не знает?

Громов перехватил мой недоуменный взгляд. Уголок его рта приподнялся в снисходительной усмешке.

— Это государственная ассигнация, Дарья Захаровна, — произнес он медленно, раздельно, словно объяснял дикарке назначение вилки. — Банковский билет достоинством в двадцать пять отрубов. Понимаю, в вашем… кругу привычнее медь да серебро, которые оттягивают карман, но в цивилизованном обществе предпочитают ассигнации.

Он приподнял лист двумя пальцами.

— Возьмите. Это компенсация за ночное беспокойство.

«Беспокойство». Вот, значит, как. Я стиснула задрожавшие пальцы.

Нет, я не ждала горячей благодарности. И, повернись время вспять, ничего бы не изменила.

Но этот тон. Этот жест — будто не деньги мне протягивал, а убирал невесть как оказавшуюся на столе использованную туалетную бумагу. Мне остро захотелось скомкать листок и посоветовать ему засунуть эту плотную, качественную бумагу поглубже. И провернуть пару раз. В качестве рефлексотерапии того места, которым он чаще всего думает.

Я уже почти открыла рот, чтобы выдать сию медицинскую рекомендацию, когда поймала его взгляд.

Цепкий. Внимательный. Напряженный.

Он ждал. Ждал, что я сейчас вспылю, швырну «подачку» и выбегу в слезах, оставив его в гордом одиночестве и с чувством морального превосходства. Или, наоборот, начну ломаться, жеманничать, набивать цену: «Ах, что вы, я спасала вас не ради денег»… А потом, конечно, возьму.

Либо возьму сразу, рассыпавшись в подобострастных благодарностях. Двадцать пять отрубов. Две с половиной коровы, если бумажные деньги здесь стоят столько же, сколько металлические.

В любом случае он купит компенсацию за свою ночную беспомощность. За то, что прибежал за спасением к глупой купеческой дочери.

Я взяла ассигнацию. Сложила вдвое, чтобы вошла в карман фартука.

— Мы в расчете, Петр Алексеевич.

Он моргнул.

— Полагаю, сумма верная, — деловито сказала я. — Вызов доктора — экстренный, ночной тариф — пять отрубов. Услуги посыльных — Нюрка бегала за лекарем, тетка к Северским — еще отруб. Моральный ущерб за испуг девчонки, которую чуть кондратий не хватил, — пять. Восстановление нервной системы тетушки Анисьи, лицезревшей ваше посинение, — еще десять. Итого — двадцать один отруб. Остальное — доплата за срочность и транспортировку вас в ваши покои.

Я выдержала паузу и добавила с легкой улыбкой:

— А мой обморок от магического истощения, так и быть, в счет включать не будем. Бонус постоянному клиенту.

Громов фыркнул, снова принимая высокомерный вид.

— У купеческой дочки не может быть магического истощения. Потому что не может быть магии. Не выдумывайте, чтобы набить себе цену.

Я выдержала его взгляд.

— У дворянки Ветровой есть магия. И вы, Петр Алексеевич, об этом прекрасно знаете.

Он сжал челюсти, но ничего не сказал. Потому что мы оба знали — он видел, как я выгнала со двора муженька. И, что важнее, понял, кто вталкивал в него воздух.

— Всего доброго, Петр Алексеевич, — сказала я, разворачиваясь к выходу.

Уже взявшись за ручку двери, я обернулась.

— И, кстати… Сколько будут стоить ваши уроки грамоты? Теперь, когда я при деньгах, я могу себе позволить расплатиться за них.

В его глазах промелькнуло искреннее возмущение. Предложить дворянину плату за урок, будто семинаристу-недоучке?

— Оставьте ваши капиталы при себе, — прошипел он. — Я обещал, что научу вас грамоте, а дворянское слово, в отличие от купеческого, не продается и не покупается.

— Слово. Но не дела. Все имеет свою цену.

Свою жизнь ты оценил в две с половиной коровы. А свое время?

Конечно же, я не стала говорить это вслух, но постоялец, кажется, прочел это на моем лице. На челюсти заиграли желваки.

— Я не гувернер по найму, Дарья Захаровна. Считайте это чаевыми.

Один-один.

Хотя нет.

Он думал, что унизил меня. Только хорошие чаевые — это показатель хорошей работы. А я получила очень хорошие чаевые — бесплатного репетитора уровня столичного чиновника. И я буду не я, если не вытрясу из этого максимум. Не только грамоту, но и информацию об этом мире — сколько получится.

Если он готов ради спасения своей уязвленной гордости тратить на меня время бесплатно — я не против. И пусть называет это как угодно. В этом раунде я получила деньги и бесплатное обучение. А он — иллюзию превосходства. Два-ноль в мою пользу.

— Благодарю вас за щедрость, — кивнула я. — Я вернусь к восьми за своими чаевыми.

Я закрыла за собой дверь, отсекая возможную колкость напоследок. Нащупала в кармане плотную бумагу ассигнации. Подпрыгнула пару раз — хотелось смеяться, но было нельзя.

Я жива. У меня есть деньги. У меня есть учитель. Конечно, уже сейчас очевидно, что нервы он мне помотает — но не он первый, не он последний. Есть знакомство с княгиней и ее обещание помочь — и пусть я не собираюсь пользоваться этим знакомством, однако и лишним оно не будет.

А жизнь-то налаживается!

Желудок требовательно заурчал, возвращая меня с небес на землю.

— Идем, идем, — прошептала я. — Война войной, а завтрак по расписанию.

На кухне было тепло, аромат каши, казалось, заполнил все помещение. Нюрка сглотнула, старательно отвернулась от чугунка, стоящего на печи. Да мне и самой не особо помог ночной дожор — желудок скручивало от голода так, что хотелось согнуться.

— Чего сидишь, раскладывай кашу по мискам и ставь на стол, — сказала я.

— На сколько человек? — подскочила Нюрка.

— На…

Стоп.

За все время, что я здесь, тетка ни разу со мной не поела. Обиделась? Это такая форма протеста против командований «кулемы»? Или в этой сумасшедшей гонке с домашними делами мы не совпали во времени?

А может, тетка ждет приглашения? Что ж, не переломлюсь.

— Погоди минутку, — сказала я Нюрке.

Дверь теткиной комнаты была закрыта. Я негромко постучала.

— Тетушка Анисья? Спишь?

— Поспишь с вами, — заворчали за дверью. — Топаете как кони, дверями хлопаете. Постояльца рассердили, кулемы…

— Завтрак на столе. Принести тебе кашу в комнату или составишь компанию нам с Нюркой?

За стенкой закряхтели, скрипнула кровать. Дверь отворилась. Тетка вышла, поправляя платок. Лицо ее выражало вековую скорбь рутенского купечества.

— «Принести», — передразнила она. — Я не барыня — в постели есть. Ноги держат покуда, за столом поем.

— Тогда пойдем.

Тетка уселась за стол, но ворчать не перестала.

— Дожили! В кухне едим, будто нищие какие! А ведь какое у твоего батюшки столовое серебро было…

Меня будто кипятком ошпарило.

«Стоял под дверью точно нищий, дожидаясь еды».

Кухня!

Я принимала княгиню на кухне. Усадила за обычный рабочий стол. Теперь понятно, почему она так удивилась.

Нет, я-то привыкла, что кухня в квартире — еще и столовая, а в некоторых планировках — и гостиная. Но здесь, похоже, кухня — техническое помещение. Грязная зона. Сюда господа заходят разве что прислугу отчитать. А я — княгиню за стол. «Угощайтесь, ваше сиятельство».

Господи, стыд-то какой!

Хорошо хоть, княгиня не оскорбилась. Решила, видимо, что на купчих не обижаются.

Надо бы извиниться, но как? Притащиться к ней домой без приглашения и бить челом оземь? Послать записку — так я неграмотная.

Записку я все же пошлю. Как только смогу ее написать. И корзину пряников в придачу.

Пока я мысленно посыпала голову пеплом, тетка взяла плацинду. Придирчиво оглядела ее.

— Это чего?

— Лепешки. С тыквой.

— Вижу, что не кулебяка. Тесто-то какое? Белое?

— Ну да. — Я пододвинула к себе миску с кашей. — Осталось от пирожков для постояльца.

— Оставалось? — взвилась она. — Да ты знаешь, почем нынче крупитчатая мука? Полтора отруба за пуд! Полтора! Это ж разорение — такую муку на простые лепешки переводить, да еще и… — Она покосилась на Нюрку, которая тут же втянула голову в плечи. — … дворовым скармливать. Им и ржаная за счастье, и нам по нынешним временам не зазорно.

Она продолжала ворчать, отправляя в рот кусок за куском (вкусно все-таки!), а я замерла с ложкой в руке.

Вот же оно. Справочник цен. Ходячий, говорящий и очень вредный прайс-лист.

Я ведь собиралась сбегать на рынок до урока, прицениться к ингредиентам. Но проспала. А понимать расклад хотелось бы, чтобы грамотно распорядиться свалившимся на голову капиталом.

— Полтора отруба, говоришь? — переспросила я, отправляя в рот ложку каши. На голодный желудок еда показалась божественной. — Да, поди, не сильно дороже ржаной.

— Много ты понимаешь! Ржаная-то — отруб. На половину дешевле. — Она погрозила пальцем. — На половину! А если с ленивого торжка брать мешок в десять пудов — то и за восемьдесят пять змеек можно сторговать.

— Так нам на троих тех десяти пудов на полжизни хватит. Выводи потом из нее жучка, — подначила ее я.

— На полжизни, ха! Без хлебушка-то ржаного не жизнь, а так, тоска смертная. За полгода съедим, а то и быстрее.

— Да ладно тебе, тоска. Сахаром вон можно жизнь подсластить.

Тетка аж поперхнулась.

— Окстись, девка! Сахар! Ты белены объелась? Два отруба фунт!

Два отруба фунт. Четыреста граммов с небольшим. Пуд это… сорок фунтов.

Восемьдесят отрубов пуд! Постоялец платит четыре отруба в неделю.

Я едва не присвистнула. Если брать стандартные рецепты, где на килограмм теста берется двести-двести пятьдесят граммов сахара, прянички выйдут золотыми.

— Ну тогда меда.

— Про мед забудь. Мед нынче Глашки Стрельцовой весь. Она твоего батюшку на тот свет отправила, а ты ей деньги понесешь? Восемьдесят змеек за каждый фунт?

— Так у нас мед закончился. Княгиня вчера последний с чаем допила.

Тетка пожевала губами.

— Княгине не откажешь, конечно. Значит, все. Про мед забудь. Я этой стерве разве что смолы в пекле не пожалею.

Положим, мне-то со Стрельцовой делить нечего. Однако тридцать два отруба за пуд. Дешевле сахара, но все равно дорого. Если готовить на нем пряники… Конечно, у всех потенциальных конкурентов себестоимость будет примерно та же… но двадцать пять отрубов, которые совсем недавно казались мне большими деньгами, на глазах съеживались.

— Хорошо, подсластить не выйдет, значит, пряностями жизнь сдобрим, — примирительно улыбнулась я. — Корицей там, имбирем…

— Избаловалась ты, девка. Пряности! Корица — пятнадцать рублей фунт, а то и двадцать пять, если с Серендипа. Имбирь сушеный — десятки две.

— Гвоздика? — закинула удочку я.

— Та и вовсе под тридцать пять отрубов за фунт бывает. Это ж в аптеке берут, по золотнику, от хвори или в сбитень капельку для духа. Батюшка твой сам их из Хатая возил вместе с чаем, вот у нас и осталось на кухне. Да только теперь самим каждую змейку считать придется. А тебе — аппетиты свои поумерить.

Я опустила глаза.

— Как скажешь, тетушка.

Получается, у меня под кроватью действительно спрятано целое состояние. Кто бы ни проворонил тот сундучок с пряностями во время обыска, спасибо ему. Он здорово сэкономил мне время на накопление первоначального капитала.

У меня прямо руки зачесались сесть и посчитать. Но пришлось степенно дожевывать кашу и пить травяной чай под аккомпанемент теткиных причитаний о том, что нонеча не то, что давеча.