Хозяйка пряничной лавки

25

Да… Похоже, не только мой, то есть Дашин батюшка в лавке предпочитал стиль «дорого-богато». Полированное дерево прилавков. На стенах нарисованы пальмы с золоченым контуром. Золоченые же подсвечники между стеллажами, чтобы и длинными зимними вечерами можно было разглядеть товары как следует. Расписные панели на потолке.

Однако в следующий миг, когда я действительно увидела товары, мне стало не до этой показной роскоши.

Сахарные головы — целые конусы, расставленные на прилавках как украшение и раздробленные на куски в полотняных мешочках. За стеклом витрины на бархатной подложке, словно в ювелирной лавке, лежали диковинки. Стручки ванили. Крупный очищенный белый миндаль. Засахаренный имбирь и лимонные корки в сахаре.

А за прилавком, у стены, громоздились мешки и корзины с сушеными яблоками и грушами, крупами и мукой. На стеллажах — коробочки с чаем и кофе. Бутылки большие и маленькие, примерно с четверть литра.

У меня просто глаза разбежались. А тетка, наоборот, съежилась, начала суетливо поправлять платок.

Луша спрыгнула с моего плеча и отправилась обследовать помещение.

— При всем уважении, Дарья Захаровна, не могли бы вы призвать свою ручную белочку? — сказал приказчик. — Иначе я вынужден буду выставить счет за потраву товара.

— Луша, — окликнула я без особой надежды, но белка послушно вернулась на плечо.

Придется дать ей что-нибудь прямо сейчас, чтобы она поняла: послушаешься — получишь вкусняшку. Только что?

— Лот сушеных груш, пожалуйста, — указала я на раскрытый мешок.

Если приказчику и не понравилось, что я беру тринадцать граммов сухофруктов, виду он не подал. Положил на чашку весов четыре сморщенных ломтика, щелкнул костяшками счетов. Тетка встрепенулась, напряглась.

— Тетушка Анисья, ты меня поправляй, если что, — попросила я, выразительно косясь на весы. — А то я после болезни толком по лавкам-то и не ходила, забыла все.

— Поправлю, деточка, как не поправить. — Она нависла над прилавком, сверля приказчика взглядом. — Ты, мил человек, гирьку-то протри. А то на ней пыли столько налипло, что и клейма от палаты мер и весов не видно. Белка-то, может, и не расстроится, а графине Стрельцовой, поди, не понравится, что как муж ее в отставку ушел, так в лавках гирьки полегчали.

Приказчик разинул рот, да и я сама едва не уронила челюсть, вспомнив, какими словами тетка встретила графиню в нашем доме.

— Неужто она к вам захаживает? — полюбопытствовал приказчик.

— Кто старое помянет — тому глаз вон, — важно сказала тетка. — Что там супружник ее натворил — дела мужские, не нам в это лезть. А сама графиня к Дарье давеча заезжала и чай в гостиной пила. Вся улица ее сани у нашего дома видела, и сколько она у нас пробыла, тоже знает.

Я закашлялась. Наглости тетушке не занимать, конечно. Однако подействовало. Приказчик старательно начал обтирать гирьку фартуком, выронил, а когда поднялся из-под прилавка, я готова была поклясться — гирька поменялась.

— Вот, гляньте, Анисья Ильинична, клеймо на месте.

Он протянул гирьку тетке, та придирчиво ее осмотрела.

— Не обижайся, Илюша стара я стала, глаза уже не те.

Однако когда приказчик поставил гирьку на весы, чтобы уравновесить их, понадобилось еще два ломтика груши.

Я отдала Луше ломтик, остальные пересыпала в карман.

— Еще чего желаете, Дарья Захаровна? — спросил приказчик. — Может, чая? Такого, как ваш батюшка возил, конечно, уже не достать, ну да по осени с Великого Торжища отличный привезли. Вам по старой памяти всего два отруба за фунт.

Уж не тут ли ревизору продали «тот самый, кошкинский» чай, который пить было невозможно?

— Покажете? — спросила я.

Приказчик тут же выставил на прилавок фарфоровую банку. Поднял крышку.

Чаинка к чаинке. Ровные, туго скрученные, глянцевые. И пахнут как надо.

То ли ревизора сочли за приезжего, которому можно любой мусор впарить, все равно второй раз за покупкой не придет, то ли имя графини действитеотно впечатлило приказчика. В том, что дочь крупнейшего торговца чаем в нем разбирается, сомневаться точно не приходилось.

— На полтинник взвесьте, пожалуйста, — попросила я.

Можно и побаловать себя настоящим чаем хоть раз в сутки.

Приказчик пересыпал чай в глиняный горшок с крышкой

— Как дома в свою посуду сложите, этот, верните, пожалуйста.

— Нюрка, девчонка, занесет.

— Никак вы прислугу взяли?

На самом деле приказчик просто поддерживал ни к чему не обязывающий разговор, чтобы расположить клиентку — меня то есть. Но тетка важно кивнула:

— Не все же мне, старой, спину гнуть. А уж Дарье Захаровне, голубушке, и вовсе не по чину.

Так и не решив, смеяться или злиться, я изобразила морду кирпичом. Взяла у приказчика горшок и продолжила разглядывать товары.

Сахар. Его надо купить обязательно. Изюма — немного. А вот мак в том здоровенном мешке наверняка не так дорог, его можно сразу граммов двести взять. Полфунта, в смысле.

Мак действительно оказался недорог, зато миндаль приказчик оценил в полтора отруба за фунт. Подождут макаруны. И ваниль — два отруба за стручок — полежит пока в лавке, а не у меня на кухне. Что еще?

— А в бутылках что? Уксус? — полюбопытствовала я.

Приказчик рассмеялся, точно удачной шутке.

— Вино ренское, — начал перечислять он. — Водка анисовая. Ром с Хамайки.

Тетка пихнула меня в бок. Я посмотрела на нее с самым непонимающим видом, на который была способна.

— Постоялец наш себе к ужину пожелал что-то покрепче и поароматнее.

— Чиновник столичный? — переспросил приказчик. — Тогда вот рекомендую бренди из Шаранта.

Он поставил передо мной бутылку, горлышко было не залито сургучом, как у прочих, а заткнуто обычной пробкой. Приказчик выдернул ее.

— Аромат божественный.

И в самом деле, пахло настоящим, дорогим коньяком.

— Двенадцать отрубов за штоф.

И коньяк постоит, не выветрится.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

Я расплатилась, сложила все в корзину, купленную тут же, и вместе с теткой двинулась домой.

Пока я обследовала ассортимент бакалейной лавки, Нюрка не сидела без дела. Мешок мела перекочевал в сарай. Продукты разобраны: что в погреб, что в подпол, что под окно. Когда я прошла на кухню, девчонка отмывала тарелки со щелоком.

Кроме продуктов я прихватила в бакалейной лавке маленькую корзинку: их там продавали примерно так же, как в наше время — красивые пакеты, и лист бумаги. Ленты были у меня в сундуке, так что получилось достойно упаковать подарок. Осталось упаковать себя — прилично и сообразно поводу.

Вот только в сундуках у меня были или тонкие муслиновые платья, в которых разве что от крыльца до машины, тьфу, кареты с жаровней внутри добежать, или добротные, шерстяные, но отчетливо напоминающие не то халат, не то сарафан. Эти прямо-таки кричали о том, что батюшка для дочери на выданье ничего не жалел: ни отделки из шелковой тесьмы, ни шелковых же галунов, ни вышивки.

Лучше бы на учителей потратился, честное слово.

А теперь у меня выбор — околеть по дороге, зато прилично одетой, или…

Или быть той, кто я есть. Дочь купца, необразованная, не имеющая светских манер, однако наделенная здравым смыслом и кое-какими мозгами.

Я выбрала вишневое, в тон моей «парадной» шубе платье с золотыми галунами. Расчесала косу, собрала узел на затылке — строго, но, учитывая, какая копна мне досталась, красиво. Шерстяные чулки и…

И не переться же мне в княжескую гостиную в валенках? Как на грех, я не могла вспомнить, что было на ногах у обеих моих титулованных гостий. Домашние тапочки я им не предлагала, это точно. В конце концов я взяла в качестве «сменки» ботиночки из тонкой кожи — на дождливое лето или явную осень.

Перед тем как уходить, заглянула к тетке — отметиться. Та сидела у окна с прялкой, и я на миг замерла, завороженная ловкими движениями теткиных пальцев.

— К княгине я, тетушка. Не теряй.

Я опасалась, что она решит исполнить свою угрозу и потащится со мной, чтобы «бестолковая Дашка» ничего не выкинула, но тетка только осенила меня священным знамением.

— Ступай с богом, да долго в гостях не засиживайся.

— Как скажешь, тетушка, — смиренно согласилась я.

Вряд ли мне найдется о чем долго беседовать с княгиней, поэтому визит будет коротким и формальным. Отдать пряники, поблагодарить за честь, которую она оказала, придя в мой дом, смол ток и вежливо попрощаться.

План накрылся медным тазом, сразу же как я вышла на улицу. Потому что я не знала, куда идти. Я уже собралась было расспрашивать прохожих, но увидела впереди на углу квартала извозчика. И лошадь, и возница дремали, одинаково опустив головы. Рассудив, что пятак — относительно небольшая сумма, я влезла в сани под овчинную накидку. Надеюсь, вся возможная живность в ней повымерзла.

Два квартала, поворот. Дома изменились. Исчезли лавки и вывески, особняки спрятались за заборы, где красивые кованые, где глухие деревянные, но в любом случае иметь возможность держать в городе не только дом и задний двор, но и какой-никакой парк, пусть и на одно-два дерево, могли себе позволить только очень небедные люди.

С улицы дом выглядел совсем небольшим, разве что чугунная ограда на каменном основании была слишком длинной. По другую сторону ограды виднелись кусты боярышника. Даже сейчас сквозь ветки не разглядеть, что делается во дворе, а летом они превратятся в настоящую зеленую стену.

Я расплатилась с извозчиком. Остановилась на крыльце. Помедлила. Сердце колотилось как ненормальное.

Я неграмотная. Не знаю местных правил приличия. Приперлась в дом к княгине — да, по приглашению. Но, если я опозорюсь, ржать надо мной будет весь город.

Однако у меня нет лишней недели-двух, чтобы вызубрить и отработать на практике нюансы этикета.

Я резко выдохнула и взялась за дверной молоток.

Дверь открыл детина в ливрее.

— Дарья Ветрова к ее сиятельству, — представилась я.

— Проходите. — Он закрыл за мной дверь.

Я огляделась. Небольшой вестибюль, лестница вверх, раскрытая дверь в глубину дома. У стены — вешалка, рядом с дверью — банкетка.

— Позвольте вашу шубу.

Я отдала лакею шубу и платок. Уселась на банкетку, переобуваясь. Правильно ли я поступаю? Я покосилась на лакея, но его лицо выражало лишь радушие и радость от моего появления. То ли вышколен на славу, то ли я все делаю правильно. Скорее первое, но, может, я все же не опозорюсь совсем уж сильно.

— Его светлость предупреждал о вашем визите и просил сразу же проводить вас к нему в кабинет, — сообщил лакей, когда я поднялась с банкетки.

Его светлость? Я думала…

К счастью, я вовремя вспомнила, что с хозяевами не спорят. К светлости так к светлости. Посмотрю хоть, каков из себя Северский, место которого надеялся занять Анатоль.

Князь поднялся мне навстречу из-за стола. Выглядел он лет на тридцать пять. Брюнет с жесткими, хищными чертами лица. Да уж, к такому на хромой козе не подъедешь, а Ветров совсем, видимо, идиот, раз предполагал, будто князь позволит себя сместить. Если у кого бы и получилось, то не у Анатоля.

Хотя, может, князь только впечатление такое производит, а на самом деле — милый пирожочек.

Я хихикнула про себя. Милые пирожочки не становятся первыми лицами в уезде, не дожив и до сорока. Я присела в глубоком реверансе, не забыв склонить голову.

— Ваша светлость, для меня большая честь знакомство с вами.

— Рад вас видеть, Дарья Захаровна.

— Полагаю, вас удивило, что встречаю вас именно я, а не супруга, — сказал князь, жестом предлагая мне сесть. — Объясню сразу: это я попросил Анастасию Павловну пригласить вас. Вы с ней знакомы, и так было проще.

Он вернулся за стол.

— Я получил ваше прошение о денежном вспомоществовании и рассмотрел его.

Сердце заколотилось. Вряд ли меня приглашали, чтобы лично отказать.

— О вашей… ситуации в городе говорят разное.

Я наклонила голову, не зная, что сказать. С одной стороны — было бы глупо надеяться, что обо мне не сплетничают. С другой — приятного мало.

— Однако я считаю, что дети не в ответе за грехи родителей, а супруг ваш ведет себя неподобающе дворянину. Разъехаться с супругой, поняв, что семейная жизнь не сложилась, дело одно. Но публично позволять себе высказывания, которые могут навредить ее, а значит, и его чести… — Он покачал головой.

— Я рада… — начала я, и брови князя взлетели на лоб, — что слова моего супруга не расходятся с делом. Он обещал позаботиться, чтобы общество правильно поняло причину нашего расставания. Судя по тому, что вы мне сообщили, мой супруг заботится об этом весьма старательно. Заодно избавляя меня от неудобных объяснений.

Князь помолчал. Уголок его губ чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли одобрение.

— Действительно, при таком усердии супруга объяснения излишни, — сказал он. — Хотя подобная… забота редко идет на пользу ее объекту.

Я снова изобразила светскую улыбку.

— Возможно, мой супруг полагает, что действует на пользу мне, дабы я могла научиться смирению и избавиться от греха тщеславия. Мне трудно судить о его мотивах, и потому свое мнение о его поступках я предпочту оставить при себе.

— Вы держитесь достойно, Дарья Захаровна. В вашей ситуации это немало. Я не склонен верить его россказням, а моя жена, хоть и знакома с вами совсем немного, сочла вас умной и достойной дамой. Я вижу, что в этом она не ошиблась. Но все же я должен напомнить вам об осторожности: репутация, особенно репутация дамы, очень хрупкая вещь, и потеря ее может сделать положение в обществе… затруднительным.

— Благодарю за предупреждение, ваша светлость. Я постараюсь быть осторожней.

Может осторожно утопить Ветрова в выгребной яме?

— Тогда вернемся к делам. — Князь извлек из ящика стола кошель. — Вот сто отрубов от дворянской опеки.

На миг я лишилась дара речи. Сто отрубов! И судя по звону — монетами, а не бумажные. Невероятные деньжищи.

— Я… не знаю, как благодарить вас, — выдавила я.

— Не стоит благодарности. К тому же сумма совсем невелика — ведь она выдается на год. Если в следующем году вы решите, что вам снова нужна помощь, придется писать прошение заново.

— И все же я вам благодарна. Вам и вашей супруге — это она предложила мне подать прошение и написала его за меня. К стыду своему, я неграмотна.

— Конечно, я узнал почерк собственной жены, — улыбнулся князь. — А благодарность ей вы сможете выразить чуть позже. Пересчитайте и распиш… — Он осекся. — Прошу прощения, не подумал. Тогда просто пересчитайте и поставьте крест, я сам допишу ваше имя. — Он пододвинул ко мне кошелек и исписанный лист бумаги.

— Я не буду оскорблять вас недоверием, ваша светлость, — покачала я головой.

Я прекрасно сознавала, что веду себя сейчас почти так же, как тетка с ее «он слово дал», — но, если уж на то пошло, что помешало бы князю просто присвоить половину суммы, если бы он хотел это сделать? Кто посмеет ловить за руку первого человека в уезде?

Я взяла кошелек. Тяжелый. Настоящий. Мой стартовый капитал.

Бренди из Шаранта. Миндаль. Ваниль. И много чего еще.

— Вы не представляете, насколько я вам благодарна, — сказала я. — Однако я очень надеюсь, что в следующем году помощь мне не понадобится и вы отдадите эту сумму кому-то, кто будет по-настоящему нуждаться.

— Вы не первая, от кого я слышу подобное. И признаюсь, что был очень рад, когда та дама действительно сумела за год встать на ноги. Если и у вас получится, я обрадуюсь не меньше. — Он помолчал. — На самом деле мне лестно думать, что эти небольшие деньги стали той каплей, что склонила чашу весов в нужную сторону. Не спасением, но возможностью спастись самостоятельно.

Я встала со стула и склонилась в реверансе.

— Благодарю вас, ваша светлость, за оказанное доверие. Сделаю все возможное, чтобы эта помощь не оказалась напрасной.

Он улыбнулся.

— Тогда пойдемте в гостиную. Мы с женой всегда рады гостям.

Гостиная на первый взгляд выглядела скромной. Приглушенные зеленые тона, почти нет безделушек. Но на второй взгляд становилось ясно, что скромность эта стоит куда дороже иной кричащей роскоши. Мебель темного дерева. Обитые тканью стены. Бархатные и шелковые шторы.

И елка. Высокая, до самого потолка. Украшения, правда, были самодельные — бумажные фонарики, бумажные же гирлянды, разве что бусы, похоже, были позаимствованы из шкатулки с украшениями самой княгини. Впрочем, если вспомнить, сколько стоит здесь бумага, и это явно недешевое удовольствие. А стеклянные игрушки, наверное, даже князю не по карману.

— Рада видеть вас, — поднялась мне навстречу Северская.

Она спустила с колен девочку лет двух. Темноволосую — в отца, кудрявую, одетую в кружевное платьице поверх панталончиков.

Я присела в реверансе.

— Это огромная честь для меня, Анастасия Павловна. — Выпрямившись, протянула ей корзинку. — Примите этот скромный подарок.