Хозяйка пряничной лавки

7

Лопаты в сарае не оказалось.

Я обошла помещение по кругу раз, другой, надеясь, что не заметила ее среди хлама. Растрескавшиеся корыта, бочки без дна и заржавевшие обручи, какие-то сундуки, деревянные дуги и палки, метлы и бог знает что еще…

Кроме лопаты для снега.

Или я слепая, или тетка что-то напутала.

Я перепроверила еще раз. Лопаты не было. Оставалось только пойти к тетке и, выслушав очередное «кулема», все же попросить ее самой показать, где искать.

Я подошла к дому и услышала с улицы мерное шорканье.

Неужели Анисья все же наняла дворника, а мне не сказала, потому что забыла? При всех странностях тетка все же не походила на маразматичку, или как там называются выжившие из ума старухи. Не сказала в каких-то воспитательных целях? Это, пожалуй, возможно, но…

Продолжая размышлять, я раскрыла калитку в глухом заборе, вышла на улицу. Шорканье стало громче.

Это был не дворник.

На расчищенном до гладкости тротуаре орудовал лопатой постоялец. Размашистыми, уверенными движениями отбрасывал снег то к забору, то на мостовую. Без полушубка, только в суконном сюртуке, который совершенно не сочетался с валенками. Без шапки. Редкие снежинки оседали на волосах и тут же исчезали, растаяв.

Я замерла у калитки, не решаясь ни окликнуть его, ни уйти.

Порыв ветра сдернул с лопаты снег, швырнул постояльцу в лицо. Тот фыркнул, мотнул головой. Стер капли с лица и рассмеялся. Негромко, но от души, запрокинув голову. Строгие, жесткие черты его смягчились — еще молодой мужчина радовался снегу, как мальчишка.

Он снова провел по лицу рукой в перчатке, весело бормоча себе под нос: «Вот так-то, а то в этих клятых ломбардиях снега зимой не выпросишь».

Сердце гулко стукнуло. Я смутилась, будто подглядывала за чем-то очень личным. Не предназначенным для посторонних глаз. Отступила, чтобы тихо прикрыть за собой калитку, но петли предательски скрипнули.

Постоялец повернулся ко мне. Смех стих. Пропала улыбка. Глаза, только что искрившиеся весельем, превратились в два куска темного льда.

— Что вам угодно, сударыня? — поинтересовался надутый индюк.

Краска бросилась мне в лицо. Будто меня застали за чем-то постыдным.

— Лопату, — буркнула я, чувствуя себя дура дурой. Откашлялась. — Я искала лопату.

— Можете больше не искать, — отрезал он. — Я счел необходимым обеспечить себе беспрепятственный доступ к экипажу извозчика. Не имею ни малейшего желания портить приличную обувь, пробираясь по вашим сугробам.

Он сказал это так, будто делал одолжение не мне, а собственным сапогам. Ни намека на помощь, ни капли любезности. Просто холодный расчет и забота о личном комфорте.

Неужели мне не привиделся мужчина, радовавшийся снегу и простой физической работе?

— Понятно, — выдавила я, невольно подражая его тону. — Благодарю.

— Не стоит.

Одним резким движением он воткнул лопату в сугроб у забора и, не говоря больше ни слова, направился в дом, оставив меня стоять посреди улицы и гадать, что это сейчас было. Помощь, обернутая в оскорбление, или оскорбление, притворившееся помощью?

Я смотрела ему вслед, пока не хлопнула парадная дверь. Опомнилась. Доделать оставалось всего ничего — пара метров до участка у соседнего дома. Механические движения немного успокоили. Немного. Ровно пока перед глазами не всплывала улыбка, сменившаяся ледяной маской.

Интересно, он со всеми такой или меня персонально невзлюбил после тех дурацких теткиных наставлений?

Но тогда зачем предложил меня учить?

Ум за разум зайдет с этим типом, честное слово!

Я вернула лопату на место. Поколебалась немного. Здравый смысл твердил, что стоит заняться стиркой: лавка стоит закрытая невесть сколько и еще пару дней постоит. Любопытство говорило, что сегодняшний день у меня относительно свободен до вечера, когда придет пора заботиться о завтраке, а что будет завтра — неизвестно. Нужно понимать масштабы бедствия: может, ремонт встанет во столько, что об аренде придется забыть. По крайней мере, пока я не соображу, как здесь можно стабильно зарабатывать.

Любопытство победило.

Замок поддался не сразу, со скрежетом и стоном. Дверь со двора вела в маленькие сени. Из них открывались еще две. Ближняя явно в дом, за ней виднелась лестница, ведущая наверх, в жилые помещения. Я открыла вторую дверь. Свет со двора, прошедший через сени, упал на пол косым прямоугольником, выхватив крашеные доски. Еще полметра сумерек — и дальше непроглядная темнота.

Я чихнула. Воздух был таким спертым, что казалось, его можно потрогать. Смесь пыли, мышиного помета, старой заварки и той особенной затхлости, которая бывает только в давно покинутых помещениях.

Пришлось подняться на жилой этаж и взять светец. Дрожащий огонек лучины развеял мрак ничуть не лучше света из двери. Будто я в какой-то древней пещере. Только дракона не хватает.

Что-то шмыгнуло под ногами, я взвизгнула и выронила светец. Конечно же, огонь тут же погас.

Пришлось снова выходить на улицу, обходить дом, чтобы открыть снаружи огромные деревянные ставни. Я ожидала увидеть витрину — и, наверное, окна и должны были служить ею, но вместо цельного стекла мне явился частый переплет. То ли так было дешевле — менять одно относительно небольшое стеклышко после какого-то происшествия, то ли здесь просто еще не научились делать большие плоские стекла. Я оглядела улицу и обнаружила, что все окна в домах и витрины сделаны по такому же принципу. Наверное, все же не научились. Даже жаль, что я не инженер. Разработала бы технологию и озолотилась.

Рассмеявшись сама над собой — нашлась тоже прогрессорша — я вернулась в лавку. После улицы затхлость била в нос еще сильнее. Я взобралась на подоконник и, кое-как дотянувшись, распахнула форточку. С удовольствием вдохнула ледяной воздух, спрыгнула на пол и только теперь оглядела то, что когда-то было процветающей лавкой Захара Харитоновича Кошкина.

Ни пыль, ни что-то похожее на старую заварку на полу, ни паутина по углам не смогли скрыть кричащей роскоши. Похоже, Дашин батюшка действительно любил произвести впечатление.

Вместо простого беленого потолка — деревянные кессоны, расписанные драконами и золотыми узорами в каком-то псевдокитайском стиле. Всю стену за прилавком занимали огромные шкафы, дверцы и многочисленные ящички которых покрывала такая же затейливая роспись, что и потолок, а карнизы украшала резьба.

Шкафы были пусты — видимо, их содержимое шуршало сейчас под ногами. На исцарапанной столешнице длинного прилавка валялась медная чашка весов.

Под ногами хрупнуло. Я подскочила. Осколок фарфора. Видимо, от чайницы.

Вдоль стен стояли шкафы поменьше. Где-то вырваны дверцы, где-то и сам шкаф валялся опрокинутым. Кто бы ни конфисковывал вещи — действовал он грубо и торопливо, не особо заботясь о порядке. Хотя когда это при обыске или конфискации заботились о порядке? Вон мешок, покрытый белой мучной пылью. Вон еще один. А это что?

Опрокинутый шкаф не упал полностью, накрыл собой прилавок. Под ним что-то блеснуло.

Очередной фарфоровый осколок? Я подошла ближе.

Сундучок. Окованный железом и инкрустированный перламутром. Должно быть, его не заметили за опрокинутой мебелью.

Рискуя уронить шкаф окончательно, я кое-как вытащила сундучок. Красивая вещь и, наверное, дорогая. Из замочной скважины торчал маленький ключик. Я повернула его и откинула крышку.

Внутри, переложенные соломой, стояли банки темного стекла. Я открыла одну. По лавке поплыл густой одуряющий аромат.

Гвоздика. Корица. Сушеный имбирь. Кардамон. Мускатный орех. Бадьян.

Пряности.

И если я хоть что-то понимаю, этот сундучок стоит всей мебели, оставшейся в лавке. Хорошо, что тетка сюда не ходит. Пока приберу, а потом обдумаю, что с ним делать.

Я выпрямилась. От резкого движения закружилась голова. Пришлось постоять, приходя в себя. Но тень на окне не исчезла. Я ошалело моргнула.

На раме открытой форточки, подсвеченная зимним солнцем, сидела белка.

Серая, пушистая, с черными глазками-бусинками.

И держала в передних лапках пряник.

Белка. С пряником.

Нет, я точно сегодня ничего не пила. Крепче компота из сухофруктов, я имею в виду.

Я смотрела на белку. Белка посмотрела на меня. Подхватила пряник — небольшой для человека, но побольше ее головы — в зубы и одним легким прыжком оказалась на полу. Еще прыжок — и вот она на прилавке рядом со мной. Села столбиком и протянула мне пряник. Обеими лапками.

Несколько долгих секунд я размышляла, есть ли тут добрые доктора с волшебными таблеточками. Потом осторожно взяла подарок.

Плотный. Увесистый. Наверняка ржаной. Я принюхалась. Да, характерная ржаная кислинка, мед и пряности — те самые, что и дали прянику название.

На темном прямоугольнике виднелись крошечные следы зубов. Где-то на краю разума пронеслись несомненно здравые мысли о микробах, бешенстве и прочем. Промелькнули и исчезли. Потому что ни одного разумного объяснения происходящему не было.

Сумасшествие. Или чудо.

С первым я ничего не могу поделать, а чудо… Чудо заслуживает немного доверия.

Я откусила. Суховатая корочка, плотная, чуть влажная сердцевина. Благородный привкус деревенского хлеба, не дающий медовой сладости стать приторной. Мягкое тепло корицы и гвоздики, легкое покалывание имбиря, нотки кардамона и мускатного ореха.

Настоящая симфония вкуса и аромата. Еще бы дополнить ее горячим чаем, конечно, без сахара. Но и так — настоящий, правильный пряник. Который я не смогла сегодня купить.

— Спасибо, — прошептала я белке.

Отломила кусочек и дала ей. Наверное, сладкое тесто не полезно лесным зверям — но кто и когда видел лесного зверя, дарующего пряники?

Какое-то время мы обе сосредоточенно жевали.

— Ты чья-то или сама по себе? — спросила я.

Белка чуть наклонила голову, глядя на меня. Я осторожно вытянула руку, коснулась головы, погладила шелковистую спинку. Она не испугалась, только повела ухом.

— Будешь со мной жить? — спросила я.

Она цокнула и в два прыжка взобралась по рукаву мне на плечо. Я хихикнула, когда шерсть щекотнула ухо.

Буду ходить как пиратский капитан, только не с попугаем, а с белкой.

Я снова оглядела разгромленную лавку. Значит, вернуть мебель на свои места, починить то, что можно, а что нельзя — продать старьевщику или как тут называются такие люди. Вымести заварку — столько чая перепортили, паразиты! Вымыть окна и полы, убрать паутину и можно сдавать…

Мой взгляд упал на мешок с мукой.

На пряник в моей руке.

На сундук со специями.

А зачем, собственно, мне пускать в дом еще одного надменного индюка?

Вот же оно.

Мука в мешках. Целый сундучок специй. Яйца в курятнике. Осталось раздобыть только масло и мед. Или сахар.

И будут пряники.

Я глубоко вздохнула, еще раз оглядывая свои будущие владения. Передернула плечами. Помещение не топилось — вот почему у меня в комнате были такие ледяные полы, а открытая форточка добавила прохлады.

— Хватит мерзнуть, — сказала я белке. — Пойдем.

Она согласно цокнула.

Закрыв ставни и двери, я вернулась к себе в комнату. Куда бы спрятать добычу, чтобы тетка с ее жаждой все распродать не сбыла ее за копейки? В смысле, за змейки — надо привыкать к местным реалиям.

Белка прыгнула на кровать. Я опустилась на колени. Да. Пыли столько, что можно картошку сажать. Тетка явно сюда не полезет, а любопытной прислуги с веником у нас нет. Я вытащила из сундука какую-то ветошь, прикрыла ею сокровищницу с пряностями и задвинула в самый дальний угол.

Белка переступила с лапы на лапу и требовательно цокнула.

— Говоришь, тебе тоже нужно место? — улыбнулась я.

Вытряхнула из корзинки на столике у окна рукоделие, достала из сундука старый, уже побитый молью платок. Положила под него на дно корзинки свой единственный гривенник.

— Пожалуйте, барыня. Апартаменты готовы.

Зверек деловито обнюхал новое жилище, свернулся там клубком и укрылся хвостом. Вот и славно.

На мгновение мне тоже захотелось забраться под одеяло и так же уютно засопеть, но домашнюю работу, чтоб ее, никогда не переделаешь. Еще раз оглядевшись, я приоткрыла форточку — на спичечный коробок. Захочет белка уйти, держать не стану. В конце концов, мы обе с ней существа свободные.

Я перекинула белье в котел, плеснула чистой воды и щелока и водрузила на печь. Хорошо, что и мои сорочки, и простыни с наволочками из плотного льна. Такой щелоком не убьешь. А вот с платьями, когда придет пора их стирать, придется что-то придумывать, чтобы не испортить. Горчица? Разваренная фасоль? Что там еще было в той книжке про тысячу и один совет хозяйке, изданной лет за пятьдесят до моего рождения? Знала бы, что влипну, читала бы внимательнее, и не только для того, чтобы похихикать. Спрашивать у тетки не хотелось чтобы не услышать очередное «кулема». Но придется, наверное, чтобы не изобретать велосипед.

Я подкинула в печь дров, прибавляя жара. Вскоре кухня наполнилась специфическим запахом кипяченого белья. Я перемешивала его палкой, а на языке крутился вкус и запах того пряника. Мед. Много меда. В наше время такой пряник вышел бы золотым. На сахаре дешевле. Однако дешев ли сахар здесь?

«Сахар у меня свой», — сказал постоялец. Выходит, он не рассчитывал, что домовладельцы будут покупать для него этот продукт.

«Князь наш из свеклы сахар делать придумал», — вспомнила я торговца. Если только что придумал, значит, основной сахар — тростниковый. Значит, стоит он как крыло от самолета, потому что возят его через океан, да не на самолетах, а на парусниках.

Полуприкрыв глаза, я мысленно перебирала виденное и слышанное сегодня на рынке. Нет. Мы не проходили ни мимо сахара, ни мимо меда.

Значит, завтра нужно будет еще раз сбегать на рынок и заглянуть в окрестные лавки. Слишком много бизнесов прогорело потому, что владельцы полагали: главное — начать, а там будет видно. Деньги любят счет — и уж мне, технологу, это известно, пожалуй, не хуже, чем любому бухгалтеру.

Как только все успеть — и завтрак, и урок, и рынок…

Придется успеть.

Я сняла с огня тяжеленный котел. Деревянными щипцами перевалила простыню в лохань. Следом отправились остальные. Откипятились отлично, белоснежные, осталось только…

И тут до меня дошло.

Здесь нет стиральной машины с режимом «полоскание». Здесь даже ванны нет. Чтобы вымыть щелок из ткани, нужно море воды. Иначе ткань станет жесткой и начнет расползаться.

Таскать ведрами из колодца? Я сдохну на пятом заходе. И потом, куда всю эту воду девать? Отставить в сторонку и целую неделю мыть полы? Во всем доме посуды не хватит. Залить во дворе каток, чтобы я смогла расширить лексикон постояльца витиеватыми выражениями?

Я вытерла руки о передник и пошла к тетке. В этот раз на стук она ответила быстрее.

— Чего тебе?

— Тетушка, — начала я миролюбиво. — Белье я выварила. А полоскать где? Воды не напасешься.

Она посмотрела на меня как на умалишенную.

— Так знамо где. На речке. Где ж еще белье полощут?

Речка. Зимой.

Меня передернуло. Ледяная вода, мороз, тяжелое мокрое белье. Добро пожаловать в реальный мир, Даша.

Тетка вздохнула.

— Ладно уж. Сама схожу. Куда тебе, болезной, только-только горячка прошла. — Она двинулась в глубь комнаты, продолжая ворчать. — Горе ты мое луковое. И прорубь не найдешь, и белье под лед упустишь. Или опять сама туда свалишься.

Только сейчас в ее голосе было куда больше усталой обреченности, чем ехидства. Она действительно собиралась идти сама полоскать белье.

— Не надо, тетушка, — ласково, но твердо сказала я, обнимая ее.

Да я со стыда сдохну, если буду сидеть дома, пока старуха возится в ледяной воде.

— Чай, не развалюсь. Только найди мне одежу какую попроще, не в лисьем же полушубке в проруби телепаться.

— А ты в нем туда и булькнулась, — проворчала тетка. — Чудо, что тот мужик, который тебя вытащил, не украл.

— А кто он? — спросила я.

В самом деле. Кто мой спаситель?

— Да кто ж его знает? Говорят, как на лед вытащил, как увидел, что ты не дышишь — выругался и рванул, только пятки засверкали. Испугался, поди, что за убийство притянут. Может, из прачек его кто и опознал, да с господами связываться дураков нет. Это только батюшка твой… — Она махнула рукой. — А одежа…

Тетка вытащила из недр сундука полушубок. Простой, овчинный, крытый сукном. Локти уже блестели, да и воротник был изрядно потерт.

— Узнаешь? Ты в отрочестве носила. — Она покачала головой. — Сейчас опять в самый раз будет, коротковат только. Горюшко ты мое. Кожа да кости остались. А ведь была кровь с молоком, отец, царствие небесное, все хвастался — вон какая дочка, круглая да гладкая, как яблочко наливное. Эх…

Я хмыкнула про себя. «Кожа да кости» мне при моих нынешних формах грозили еще очень нескоро. По современным мне меркам я была «плюс-сайз», причем уверенный такой плюс. Но спорить с местными стандартами красоты я не собиралась. Главное — тепло.

Тулуп сел плотно. Двигаться в нем было трудновато, зато я сразу почувствовала себя танком в броне.

— И рукавицы вот мои старые возьми.

А говорила, нет варежек. Впрочем, эти потертые кожаные рукавицы вряд ли греют как следует.

— Спасибо, тетушка. А речка-то где?

— Эх, кулема! Вниз по улице иди, туда и придешь. Санки в сарае. И валек не забудь.

Санки я видела, когда искала лопату. Я водрузила на них корзину с исходящим паром бельем, бросила поверх деревянную колотушку-валек и, чувствуя себя героиней картины «Бурлаки на Волге», только в зимнем антураже, потащилась со двора.