Жена тёмного князя (СИ)

Глава 15

Проснулась я очень рано, солнце едва встало, и в нашем овраге все еще царил сумрак. Борис был жив. Хотя, как всегда лежал без сознания. Кое-как поднявшись я, кряхтя и охая от боли перетруженных мышцах, принялась разводить костер. К счастью, угли, которые я притащила в многострадальной кастрюле не все прогорели, и под толстым слоем пепла еще теплилось несколько крошечных искр.

За почти полный месяц жизни на природе я научилась мастерски разводить костры и через несколько минут рядом с пещерой затрещал огонь.

На завтрак я решил приготовить рыбу, запечь филе в больших листьях неизвестного мне растения, которое выросло из тех самых фиолетовых улиток, которые я видела весной. Я окрестила их лопухом и давно использовала для готовки. Увидела, однажды, как Пузик жует распустившийся лист и решила, что раз псиц ест, то и нам вреда не будет.

Лопухи росли совсем рядом и, вытащив из хладника парочку рыбных филе, чтоб они немного оттаяли, я принялась обрывать листья у ближайшего растения. Когда я его нагнула, увидела, что на земле, в небольшом углублении лежит яйцо… Обычное такое куриное яйцо-переросток с черной, как ночь скорлупой. Я осторожно, кончиками пальцев дотронулась до него. Нет, не привиделось. Яйцо на самом деле было.

Желудок, измученный рыбно-рогозной диетой, сообразил первым. И мучительно заныл, требуя немедленно сделать яичницу. Рот мгновенно наполнился слюной, а перед глазами замелькали картинки с блюдами из яиц. Как будто бы я листала большую поваренную книгу.

Я как загипнотизированная смотрела на яйцо неизвестного существа и не могла отвести взгляд. Даже думать не получалось. Мысль о том, что это яйцо может быть вовсе не птичьим, мелькнула в голове, как молния ночью, и точно так же растворилась в темноте, не оставив следа.

Я взяла яйцо в руки. Тяжеленькое… Примерно, как три-четыре куриных. Как раз нам с Борисом на завтрак. От таких мыслей слюны стало больше. Я уже не успевала ее глотать, в уголках губ стало мокро. Медлить было нельзя. Я с шумом сглотнула, вытерла рот рукавом рубашки и решительно отправилась в костру: готовить яичницу. Мне плевать какая тварь снесла это яйцо, но на завтрак у меня будет не рыба.

За сковородкой пришлось бежать к старому лагерю. Я забыла про боль во всем теле, про натруженные мышцы и сбегала туда быстрее лани. Заодно прихватила соль и топор, о котором вчера совсем забыла. Все же я не привыкла постоянно думать о безопасности.

Ни масла, ни жира у меня не было, жарить на сухой сковороде значило оставить половину яйца на чугунной поверхности. Поэтому я плеснула немного воды…

Когда разбивала яйцо, руки тряслись от нетерпения и страха, что внутри окажется какая-нибудь гадость. Но нет… Внутри яйцо было обычным: белок и желток посредине, и он даже был ярко-желтым, только непривычно и очень странно отливал черным. Но, возможно, это было из-за того, что вся оболочка, даже пленка внутри скорлупы, была черной. Я понюхала. Пахло яйцом. Посыпала солью… На углях все готовилось быстро, и через минуту моя яичница была готова.

Я осторожно отломила кусочек… Попробовала. Обычное яйцо. Только вкусное. Очень вкусное! Я поделила его ровно пополам: мне и Борису. Я знала, он скорее всего снова не будет есть, и мне пришлось побороться с соблазном слопать все самой.

Свою порцию я проглотила в мгновение ока. И сразу пошла кормить Бориса, надеясь, что он откажется от еды и его половина достанется мне.

Первый кусочек пришлось, как обычно проталкивать через плотно сжатые губы. А потом случилось чудо. Борис начал есть. Он медленно жевал кусочки жареного яйца, глотал и даже приоткрывал губы, когда я подносила вилку. Это было так удивительно и радостно, что я начал всхлипывать. Он съел все без остатка. И попросил еще, требовательно открыв рот.

— Больше нет, — сквозь слезы прошептала я. — Если бы я знала, что тебе так понравится яичница, я не стала бы есть сама. Прости…

Он ничего не ответил, конечно. Но теперь я знала, что делать. Нужно обойти все заросли и проверить каждую щель. Если есть одно яйцо, значит где-то может быть еще. И я должна найти эти чертовы яйца, чтобы накормить Бориса.

Весь день я шарилась по кустам. Но так ничего и не нашла. Яйцо, найденное у пещеры, было единственным. Если бы я остановилась и немного подумала, кто мог снести это огромное яйцо там, где не было ни одного крупного животного… Но в тот момент в моей голове было совсем другое.

Потеряв весь день на бесполезные поиски, я не сделала ничего полезного. Только разодрала до лоскутов юбку и рубашку, утопила в болотце метрах в трехста от пещеры тапок, с ног до головы покрылась боевыми царапинами разной длины и глубины и пару раз чуть не выколола себе глаза ветками кустарника.

Вечером, сидя у костра и жуя жареную рыбу, которая теперь вызывала тошноту, я думала о том, что же делать дальше. У меня был выбор: продолжать искать яйца, которые так пришлись по вкусу Борису, или заняться обустройством нашего жилья. И решила, что я не могу позволить себе тратить время на то, что не приносит результат… Если конечно не считать результатом лоскуты и царапины.

А ночью мне опять приснилась та самая птица. Она снова орала свое «Гур!», глядя на меня красным глазом. Это было жутко. Я проснулась в холодном поту. И долго не могла заснуть, потому что поняла, откуда взялось то самое яйцо… Его снесло это чудовище. И теперь мне было страшно, что тварь догадается, что это я сожрала ее будущего птенца, и придет мстить…

Утром в той же самой ямке снова лежала черное яйцо. Я ходила кругами вокруг него до самого обеда. А потом все же решилась, Борис ни в какую не хотел есть рыбу. Но в этот раз я оставила ему все, взяв себе только кусочек на пробу. Потому что яйцо сегодня было немного другим. В нем как будто бы стало больше черноты…

Так и повелось. Треклятая птица мучила меня кошмарами каждую ночь, но зато каждое утро я находила под кустом черное яйцо, которое Борис съедал без остатка.

От постоянного недосыпа у меня страшно болела голова, я засыпала на ходу, добирая недостающие часы сна днем, в ущерб всем делам. Но зато состояние Бориса стало меняться с каждым днем. Рана на ноге начала затягиваться, воспаление уходило, а сам он перестал быть таким бледным. Он пока так и не приходил в себя, но зато я перестала бояться, что мой муж умрет. Если бы не это, не знаю, как бы я выдержала все эти мучения.

А яйцо с каждым днем становилось все чернее и чернее. Белок уже мало походил на белок, превратившись в мерцающую тьмой субстанцию, а желток стал совсем темным с легким желтым отливом. Если бы я увидела такой ужас в первый день, то ни за что не взяла бы в рот эту гадость. Но сейчас я каким-то шестым чувством знала, что все так и должно быть.

Через неделю Борис пришел в себя. Это случилось ночью, когда я легла спать рядом с ним.

— Ася? — его шепот был таким неожиданным, что я вздрогнула.

— Борис! — вскочила, чувствуя, как на лицо наползает широкая улыбка, — Борис…

— Ася, — прошептал он, впервые с момента урагана, глядя на меня чистыми осмысленными глазами, — откуда у тебя яйца гурлинки?

— Яйца гурлинки? — переспросила я. Не потому что не поняла о чем говорит Борис, а потому что растерялась. — Она несется здесь каждое утро…

— Твою мать! — выругался он. — Не трогая ее яйца, Ася. Слышишь? Если она увидит, что ты его не взяла, она улетит.

— Но почему?

— Эта нежить питается тобой, Ася. — Борис закрыл глаза. — Твоими эмоциями, твоей внутренней силой. Поэтому тебя мучают кошмары. Это все гурлинка. Не трогай ее яйца, Ася. Я запрещаю. Поняла?

Последние слова прозвучали совсем неразборчиво. Борис снова провалился в беспамятство…

Но я все равно ему ответила.

— Поняла, — кивнула. — Вот только, дорогой мой муженек, я сама знаю, что мне делать. Пусть эта тварь жрет мои эмоции, не дает мне спать, но зато она дает мне свои яйца, которые почему-то помогают тебе больше, чем вся твоя хваленая магия. А мне уже как-то надоело, что мой муж больше похож на труп, чем на человека. Мне, в конце-концов, нужен мужчина, чтобы построить дом. Так что у нас с этой гурлинкой взаимовыгодный обмен.

Утром под кустом снова лежало черное, как ночь, яйцо. Только в этот раз внутри, вообще не было ни желтка, ни белка. Просто чернота. Но готовилось оно точно так же, как раньше. И Борис, находясь по-прежнему без сознания, снова съел все без остатка.

А вечером он снова открыл глаза и впервые повернулся сам. Без моей помощи. Он снова потребовал не трогать яйца гурлинки. Я спорить не стала. Покивала, соглашаясь, но утром снова полезла под куст за яйцом.

Еще через неделю рана у Бориса почти совсем затянулась. Он даже начал подниматься на постели и садиться. А я начала падать.

Я так уставала что у меня едва хватало сил на самые необходимые бытовые заботы: сбор дров и готовка замороженного рыбного филе. Я забросила все… Даже на огород не ходила, но пару раз за эти дни прошел довольно сильный дождь, поэтому я не беспокоилась. Если там что-то проросло, то оно непременно вырастет. А если нет, то хоть ходи, хоть не ходи. Бесполезно…

Большую часть дня я просто лежала в позе звезды прячась в тени от палящего солнца. А Борис, видимо, перепутал день и ночь, и теперь спал днем и бодрствовал ночью. Мы почти не говорили, я засыпала раньше, чем просыпался он, а он засыпал раньше, чем просыпалась я.

Он каждый раз кричал, чтобы я перестала брать яйца гурлинки, потому что это меня убьет. Но его крики, которые я слышала сквозь сон, были гораздо тише истошного «гур!» гурлинки. И я не обращала на них никакого внимания. Даже не просыпалась.

И каждое утро я поступала по своему… Брала яйцо, жарила черную субстанцию, в которую превратилось его содержимое, и кормила Бориса. Хотя его рана почти зажила, он по-прежнему каждое утро был без сознания. Если бы я могла задуматься, то сразу поняла бы, это очень странно и совсем не правильно. Но я была слишком уставшей и измученной, чтобы анализировать происходящее и делать какие-то выводы.

Не знаю, чем бы все это закончилось, но однажды гурлинка пропала. Я проспала всю ночь и весь день, как убитая, и проснулась ближе к вечеру. Яйца под кустом не оказалось.

Борис спал…

И вроде бы я должна была радоваться, Борис уже достаточно пришел в себя, я избавилась от гурлинки, но на сердце было тревожно. Нехорошее предчувствие холодило загривок… Я знала: что-то плохое или уже случилось, или случится вот-вот.

Первым делом взглянула на небо, но нет. Там все было чисто и хорошо. Еще одна буря нам не грозила.

Я попыталась приготовить еду, но тревога была такой сильной, что я забыла рыбу на углях и она сгорела… Я не могла ни есть, ни пить, ни жать, сидеть, ни стоять. Тревожное беспокойство заставляло озираться по сторонам, а порывы бежать куда-то сломя голову стали такими сильными, что я наворачивала круги рядом с пещерой, неосознанно продвигаясь куда-то на запад. Там было то самое болотце, где я потеряла обувь. И прямо сейчас мне нужно было туда. Я чувствовала.

Уходить далеко было страшно. Но одновременно нечто непонятное чуть ли не против воли тащило меня в ту сторону. В конце-концов давление стало невыносимым, и я сдалась. Плюнула на все и побежала туда, не разбирая дороги.

Я продиралась через кусты, оставляя на колючих ветках лоскуты юбки. Несколько глубоких царапин расчертили мои руки, которыми я раздвигала побеги неизвестного мне растения, покрытого острыми и длинными шипами. Раньше я всегда обходила это место стороной, как раз потому, что не видела причины лезь в колючки.

Из кустов я вылезла в разодранной одежде, вся покрытая царапинами и каплями крови. Но зато сразу стало понятно, почему меня так влекло на болото. На краю, на большой кочке, лежала мертвая птица… яркие черные перья побледнели, словно потеряв цвет. Легкий ветерок шевелил их, отчего картина выглядела еще более жуткой.

Зато тревога, которая заставила меня прийти, пропала без следа. Я успокоилась. И хотя сердце все еще колотилось где-то в горле, я знала. Меня сюда привела именно она, гурлинка. И все мои предчувствия были связаны с тем, что эта птица умирала.

Я сделала шаг вперед. Сейчас гурлинка меня не пугала. Наверное, за эти две недели я сроднилась с ней, привыкнув к ее присутствию в своей жизни. И единственное, что я сейчас испытывала, была жалость. Не знаю, почему она умерла, но птичку было жалко.

Я опустилась на колени перед мертвой гурлинкой, не обращая внимания, что холодная болотная жижа мгновенно промочила подол юбки и добралась до царапин на ногах. Медленно подняла руку, покрытую каплями крови, выступившими из разодранных колючками порезов. И осторожно, кончиками пальцев коснулась мягких, седых перьев…

порыв ветра, резко дунувший одновременно с моим касанием, пошевелил перья. И я поняла. Никакой птицы под ними нет. Кажется, кто-то поймал и слопал несчастную, оставив только горстку побелевших почему-то перьев…

— Прости, — прошептала я, искренне жалея гурлинку, которая так много сделала для меня. — я не знала, что все так плохо…

— Гур…

— Гур…

В два голоса ответили мне откуда-то изнутри… Я вздрогнула и разворошила перья, добираясь до самого дна гнезда гурлинки. Оттуда а меня смотрели два крошечных серых комочка с огромными глазами и острыми, как у мамы клювами, с яркими желтыми краями. Больше всего они были похожи на страшненьких и уродливых цыплят.

— Гур? — спросил один птенец и склонил голову направо, кося на меня красным глазом.

— Гур, — ответил второй, повернув голову налево, тоже посмотрел на меня…

Это было совсем не страшно и так мило, что я рассмеялась. И меня затопила такая волна счастья, от которой перед глазами закружилось…

— Гур, гур, гур, — наперебой ворковали птенци, облизывая мои руки неожиданно длинными языками.

А я вдруг поняла… Этот страх, который терзал меня с самого утра, был не мой. Это они боялись и звали меня на помощь. И сейчас они были очень рады меня видеть. И именно их радость я ощущала, как свою.

Не знаю, что за тварь была их мамаша. Но эти птенцы были всего лишь дети. И я не могла оставить их на произвол судьбы.

Домой я возвращалась с двумя маленькими гурлинками в подоле… Надеюсь, Борис сможет понять меня и простить…