Дитя чумного края

Часть V. Глава 4

В то утро их подняли спозаранку и погнали прочь из лагеря.

Йер снилось уж не в первый раз, как она тихо пробирается по темноте или туману, опасаясь быть замеченной, блуждает средь болот, холмов и перелесков, почти ослепленная и постоянно ожидающая, что вот-вот откуда-нибудь выступят еретики, бросятся касны, или же на узкой тропке встретится йерсиния, и на рассвете наконец с трудом выходит на прогалину, откуда открывается вид на проклятый замок.

Каждый раз ее что-то будило прежде, чем она его увидит.

Было так и в этот раз, и, быстро одеваясь, выходя на стылый воздух раннего утра и мрачно ковыляя с остальными чародейками куда-то прочь, она не в силах была не надеяться, что все-таки его увидит. Йер измучилась.

Подняли только молодняк. Недалеко шла рыжая Йоланда со своей прислужницей-подругой Дрегой, рядом то и дело норовила поскользнуться в топкой грязи заспанная и помятая Геррада, тут же были остальные, кого Йер случилось знать еще с обоза.

— Ну! Вас долго ждать, кривые клуши? Шевелитесь! — Рявкал поднявший их рыцарь, пока они силились подать друг другу руки, чтоб преодолеть особо скользкие и топкие места.

Он вел их узкой, плохонько натоптанной тропинкой, убегающей вдоль склона вверх среди кустов. Побитые морозом лопухи цеплялись за плащи репьями, дудник трогал волосы иссохшими соцветиями, а бессменный, опостылевший туман был полон мороси промозглого дождя — не капает-то толком, едва брызжит, но от мелкой взвеси влагой наполняются и волосы, и ткани, а на коже оседает надоедливая липкость.

Впереди брат-рыцарь шел, как по сухому, даже не шатаясь, пока чародейки то и дело упирались в землю или же хватались за кусты и ветки. Йер смотрела, как по черному плащу бьют волосы под цвет — небрежный хвост давно нечесан и свалялся в пук. Над ухом шрам — длинный и лысый, видный даже сзади.

Наконец наметился просвет. Они продрались сквозь последние, особенно густые заросли все сплошь в лишайнике, и вывалились на полянку на холме. Со всех сторон их прятал лес, и даже пуще укрывал туман. Йер силилась увидеть хоть бы силуэт над лысыми ветвями, но все зря.

— Построиться!

Учения у чародеек уже были, и они исполнили без суеты и толкотни, но вид у них, помятых и небрежных, чуть ли не зевающих, был жалкий.

Под сапогами хлюпало, и вдавленные в землю травы быстро прятались под набегающей водой. Весной здесь комарье сжирало бы до мяса.

Брат-рыцарь медленно прошелся вдоль шеренги, взглядом смерил каждую колдунью. Йер теперь лишь рассмотрела его — искоса, опасливо, чтоб не столкнуться взглядом.

Ему было, может быть, за тридцать, и ни нитки седины не тронуло волос. Шрам, видный со спины, тянулся от виска — удар, обязанный убить, оставил только след, какой носить теперь до смерти. В лице, жестко одеревенелом, в его желтоватости и выпуклом нависшем веке явно можно было различить черты южанина, и только губы выбивались из излишне грубой вытесанности всех черт — внезапно полные, бескровные.

— Взгляните на себя. Не чародейки — свиньи, — хоть он говорил спокойно и негромко, голос все равно звучал так, будто он орет.

Скупым тычком он обозначил тех, кому велел шагнуть вперед — Йер видела Йоланду, держащуюся спокойно и уверенно, как и всегда, Герраду, что тряслась заметной крупной дрожью, словно в лихорадке, и других — кто мялся и неловко опускал глаза, кто силился вести себя смелее и нахальней, кто храбрился, не умея спрятать страх.

Никто не знал, зачем этот мужчина их сюда привел, но что-то в нем казалось угрожающим.

— Кто впереди — все на колени, — приказал он.

Де́вицы замешкались, запереглядывались. Некоторые несмело стали опускаться, а Геррада плюхнулась с размаху, наплевав на грязь. Йер радовалась, что не ей такое приказали.

Рыцарь исподлобья осмотрел всех тех, кто не послушался. Взгляд задержался на Йоланде — с этой сталось бы не отвести глаза. Яркая солнечная медь ее волос была особенно заметна посреди белесого тумана.

— Почему стоишь? — мужчина подошел — был выше, может, на ладонь, но все же возвышался, как сказала.

Йоланда напряженно огляделась в поисках поддержки, но ответила решительно.

— Здесь грязно.

— Ну и что? Ты ведь и так не человек — свинья.

По двум шеренгам прокатился “ох”. За парой исключений вроде Дреги здесь как на подбор стояла знать. И, хоть их учили быть колдуньями и сестрами, но были они также дочерьми своих Родов, какие не потерпят оскорблений. В первый раз, когда он ни к кому в отдельности не обращался — ладно, но теперь сказать это в лицо — совсем другое дело.

Он позволил себе лишнее, и опасение и страх почти что на глазах сменялись возмущением и даже злостью.

— Я дочь Дома Мойт Охайн, — заметно вскинув подбородок отчеканила Йоланда. — И никто не смеет звать меня свиньей и ставить на колени в грязь. Кто вы вообще такой, что столько позволяете?

На сей раз по шеренгам прокатился смутный гуд поддержки, одобрения. Йер все смотрела, как сильней дрожит Геррада, и невольно начинала заражаться страхом и тревогой. Прочие прекрасно знали, что их больше, что они колдуньи, и уже поэтому склоняют головы лишь добровольно, потому что сами выбрали служить и быть покорными. Йер опасалась, что все то кончится нехорошо.

— Я Ро́тгер Сорс Геррейн. Лиесский конвент, Гейно, — с гаденькой кривой ухмылкой сказал он. — И, если ты не знала, мы здесь все по жопы знатные в черных плащах. Твой, к слову, бурый, как та тряпка, какой я подтер сегодня зад.

Йер именно сейчас заметила, что чуть торчащие меж прядей уши у Йоланды красные — от холода, от возмущения или же от стыда? И еще мысленно кивнула: и действительно, южанин. Удивительно, что был отправлен в Гейно, а не как и большинство облатов жил в столице.

— На колени, — повторил еще раз он. — Узнаешь свое место, свиноматка.

— Свиноматка высрала тебя на этот свет.

Повисла удивительно пронзительная тишина. Никто не ждал, ни что ей хватит дерзости, ни что она вообще способна будет огрызаться так.

Брат Ротгер криво ухмыльнулся и с оттяжкой плюнул ей в лицо, а после, прежде, чем она утерлась, засадил в живот. Пока она хватала воздух, крючась, он без всяческих усилий, почти невесомо надавил ей на загривок, вынуждая опуститься в грязь.

Два ряда чародеек охнули и дрогнули. Строй разорвался, кто-то прикрывал руками рот, распахнутый в неверии. Геррада затряслась сильней и одержимо пялилась себе под ноги.

— Повторю: на колени.!

Девки ошалело переглядывались, и Йер знала, что в глазах друг друга они силились увидеть, страху или гордости им поддаваться. Многие не ждали — уже опускались, но другие сцепливали зубы. Даже среди тех, кто оказался сзади, отыскались те, кто опустился в грязь.

— И вы послушаетесь?! — Все еще держащаяся за живот Йоланда поднималась. Взгляд ее горел, когда она осматривала всех. — Мы орденские сестры и клялись служить и подчиняться воле Ордена и Духов, чить устав и знать статуты, но никто из нас не обещал сносить такое. Ни один статут не говорит нам унижаться перед непонятно кем!

Йер тягостно сглотнула. Она различила, что почти неуловимо фоном ко всему звучит скулеж — Геррада, ткнувшаяся в землю чуть ли не лицом, почти что выла.

И Йерсена вспомнила вдруг: она ведь из Гейно, как и Ротгер.

Он, что самое ужасное, не злился. Наблюдал, как поднимается Йоланда и как остальные вскидываются, и улыбался предвкушающе и выжидательно, почти что благодушно. Дал им время осознать ее слова, и лишь тогда легко, непринужденно, дал ей по лицу и снова уронил на землю. На сей раз он наступил ей на голову, и Йер против воли потянулась к горлу, вспоминая, как оно — когда грязь с каждым вдохом забивает рот.

— Остановитесь! — пискнула испуганная Дрега.

— А то что? — Глумливо уточнил брат Ротгер.

И девчонка — из простых, не знатных, в самом деле знающая свое место — мялась и металась, разрываясь между тем, чтоб броситься помочь подруге и боязнью что-то сделать брату рыцарю. Но время шло, Йоланда вырывалась все слабее, и тогда с нелепым писком Дрега кинулась вперед.

Он отшвырнул ее, точно щенка.

— Смотрите и запоминайте, — сказал он. — И чтобы ни единая другая сука с места не сошла.

Но было поздно. Этого хватило, чтобы взбунтовались почти все, и девки, позабывшие про колдовство, огромной кучей понеслись на рыцаря, вопя и вереща, как стая касн.

Йер точно приросла к земле, и, все еще касаясь шеи, наблюдала, как толпа захлестывает Ротгера, дерет ему лицо, рвет волосы — и дальше можно было разобрать только возню и крики. Она силилась понять, что делать — помогать ли чародейкам или рыцарю, бежать ли за подмогой? Что ей, орденской сестре, на самом деле полагалось сделать? Полагалось ли вообще?

Вдруг что-то громыхнуло, и разрозненную суету сменили уж другие крики. Йер почувствовала раньше, чем на самом деле поняла — отлично знала это чувство, когда мир как будто бы застыл, и воздух замер, морось зависала каплями, что перестали лететь вниз — так колдовали маги. Грань разорвалась огромной трещиной, и чародеек просто разметало в стороны.

Брат Ротгер поднялся. Небрежно провел пятерней по волосам, откидывая их с лица, смахнул с плаща несколько комьев листьев и травы и лишь тогда с презрением окинул взглядом чародеек, что барахтались в грязи. Демонстративно перебросил полу за плечо и приподнял рукав, чтоб в мутном свете зыбкого утра продемонстрировать айну на загорелой коже.

Не просто маг — высокий Род, иначе не показывал бы так.

За это время чародейки стали подниматься. Он с гортанным хохотом махнул рукой вниз — и порыв шквального ветра со стеной воды вдавил их грязь и распластал.

Йер с удивлением осознавала, что ее не зацепило. Рядом с ней лежали те, кого макнуло в жижу, но она стояла и не чувствовала ничего, кроме огромной силы заклинания. И так же не задело и Герраду.

Колдовство отхлынуло, но в этот раз колдуньи не спешили подниматься. Обессиленные, они сплевывали грязь, пытались утереть ее с лица, и было видно: он вбил в них покорность.

— На колени и ползите. Снова в два ряда, как и стояли — приказал брат Ротгер.

И они ползли.

Перед глазами Йер полдуньи, что не разговаривали с ней за то, что она Мойт Вербойн, как чернь барахтались и вошкались в грязи. И в этот миг она не чувствовала жалости — одно презрение.

Она и раньше знала: люди любят стоять на коленях, до смешного любят. Почему-то думают, что смогут так расположить к себе тех, кто сильнее, но на самом деле — это было видно в глазах брата Ротгера — могущественным просто нравится смотреть, как кто-то унижается. Их не жалели, не прощали, уж тем более не исполняли их желаний — просто упивались унижением и тем величием, каким желали их облечь коленопреклоненные.

И в следующий раз он сыщет новый способ их унизить и поставить на колени.

— Вам сегодня полагалось уяснить одно: что если вам приказано, ты вы без возражений исполняете. Не думаете и не препираетесь, а просто делаете. Если вы не в состоянии подняться, натянуть одежду и пойти за командиром, не уляпавшись по самую макушку, то вам тут не место. Если хочется играть в любимых дочек знатных папенек, то я напоминаю: будь вы им нужны — никто бы не отдал вас в орденские сестры. Выдали бы замуж, и вы высирали бы сейчас по пятому, десятому, какому еще выблядку, а не торчали здесь. А раз вы тут, то значит это лишь одно: на вас всем срать. Подохните вы или под наемника подстелитесь — кому какое дело. Я бы мог хоть тут велеть вам отдаваться мне в порядке очереди и прирезать всякую, какая станет спорить. Выкину потом в кусты и кто докажет, что то — не зверье и не заблудший еретик?

Он снова обводил их взглядом, и Йер верила — так не смотрели на людей. Он видел инструменты, нужные лишь для того, чтоб воевать: как нож строгает, как стучит кузнечный молот, как разит стрела — без мыслей и без возражений.

Это видели и чувствовали все, но Йер в отличие от них осознавала, что не злится. Может, потому что в глубине души отлично знала: этого хотят и Духи, и того они и добиваются, когда лишают всякого, что может помешать служить, — чтоб человек стал инструментом их великой воли.

Ротгер посмотрел вдруг точно на нее.

— Ну, эту знаю, — он небрежно кивнул в сторону Геррады, — а вот кто у нас такой послушный тут?

— Йерсена Мойт Вербойн, — немеющими из-за холода губами выговорила она.

— Ну кто бы сомневался! Ни подругам не пошла помочь, ни командиру. Это Мойт Вербойны любят — вроде как и тем, и тем зад подлизнула, да?

Он пошел к ней, перешагивая через распростертых чародеек. Встал напротив, взял за подбородок и небрежно повертел.

— А жаль. На рожу миленькая, только никакого интереса — без меня уж сломанная, — и он отпустил ее и повернулся к остальным. — А вам скажу: как орденские сестры вы — говно, причем говно бездарное и бесполезное, но девок годных среди вас отыщется. Надумаете извиниться за сегодняшнее или же потом еще за что — по вечерам в своем шатре я склонен слушать и прощать. Хоть так на что-нибудь сгодитесь.

День так и не разошелся, так и оставался мрачным, пасмурным и полным серости, но оживленная возня хоть чуть его облагораживала — а возни той возле котла кашевара было много.

Йер с другими чародейками стояла в длинной очереди. Она силилась не замечать, как снова стала среди них чужой, и как даже доселе примечавшая ее Йоланда избегает сталкиваться взглядом.

Настроение было поганое, как и у всех. Колдуньи улучили время чуть отмыться, но нисколько не приободрились. Кто-то всхлипывал и все никак не мог остановиться. Еще кто-то сломленно шептал:

— В чем он неправ? Мы — матери и жены, а не… это…

В ответ ее приобняли, и кто-то также тихо взялся бормотать слова поддержки. Йер неловко было понимать, что, как бы ни хотела, она не способна разделить их чувства.

Да, ей было страшно — из-за брата Ротгера и из-за них самих: ей Йергерт много лет показывал, как можно обвинить в любой своей беде того, кто совершенно ни при чем — но страх ее, похоже, был иным. Она, к тому же, не испытывала злости или отвращения и не была унижена. И, ко всему, не видела себя ни матерью, ни чьей-нибудь женой — уж про нее брат Ротгер был не прав во всем.

Геррада все вилась вокруг Йоланды и заламывала руки.

— Вы не понимаете! Я ведь из Гейно, и я знаю его! Он… Он… жуткий. Вы не станете ведь злиться на меня за страх?

Йер раздражало то, как та заискивающе заглядывает мрачной рыжей чародейке в хмурое лицо. Йоланда не рыдала и не причитала.

— Знаешь, говоришь… — пробормотала она, явно размышляя. — Ну так расскажи нам.

В ней, конечно, что-то поменялась — она стала то ли холоднее, то ли собранней, и с этой переменой сделалась, пожалуй, устрашающей.

Другие сгрудились вокруг, желая слушать.

И Геррада, запинаясь, рассказала, что брат Ротгер был из тех, кто упивается мучениями, что он всякого всегда готов унизить и сломать, и что ей лично доводилось видеть четверых, кто предпочел убиться из-за страха перед ним. И еще сколько-то сбежали — их потом судили. Говорила и про то, что не было полусестры, какую он не взял бы силой, равно как он брал селянок или вовсе любых девок. И еще добавила, что не встречала никогда кого-то столь жестокого и столь бесчеловечного.

— Однажды в замок пришла девка из какой-то деревеньки, попросила брата Ротгера и рассказала, что после того как он с ней… Словом, она понесла. И он оставил ее при себе и развлекался с ней, а как живот ее стал уж совсем большим — так он вспорол его, отрезал ей обе руки и за ногу болтал перед ее глазами чадо, вырезанное из ее чрева, пока та до смерти истекала кровью!..

— И ты лично это видела? — не утерпела Йер.

Все чародейки обернулись на ее, и взгляды их были остры и холодны.

— Нет, так рассказывали. Это было до того, как меня батька отдал в замок.

— Мало ли, чего рассказывают, — мрачно буркнула Йерсена. Не могла поверить, чтоб он оставался в Ордене после такого. Ладно на войне, но в собственном конвенте — просто невозможно. Да и ей самой не приходилось ни про что такое слышать, хотя сплетни пфлегерских и фогтских замков братья то и дело привозили — уж такое громкое событие они не пропустили бы.

— Ты будешь его защищать? — вскинулась Дрега.

— Не его, а Орден. Мы — не сборище ублюдков и головорезов, и такому не доверили бы плащ.

От взглядов Йер едва не ежилась, но сдерживалась, и вздохнула с облегчением, когда всех отвлекло нелепо громкое “Л-ля, уж второй день между ног болит!” от серого плаща, что плелся мимо с миской. Бледный и осунувшийся, он втолковывал это приятелю, махая ложкой.

— Ну, ты главное не повторяй за тем… как его звали? Ну, кто зуд в паху решил унять об дырку в гнезде шершней. Его, помнится, похоронили с тем гнездом — так хер распух, что было не достать…

— Так ведь уже почти зима, какие шершни…

За день ветер разошелся до того, что не было спасения и за крутыми склонами оврага — рвал плащи, прически и подолы. Шквальные и своевольные порывы первый раз за много дней рассеяли туман, но небо оставалось мутно-белым.

Костры льнули к веткам и поленьям, но в другой миг уж рвались с них, словно пожелали вовсе оторваться и освободиться. Взбудораженное пламя уже опалило не один подол.

И из тугого рыбьего хвоста вытрепывало пряди, а уж челка вовсе встала дыбором. Йер даже не пыталась поправлять. Она старалась поплотнее запахнуться в плащ, но даже плотный ватмал толком не спасал, а уши со щеками вовсе жгло — настолько беспокойной выдалась погода.

Вечером толкаться к кашевару ей пришлось одной, не вместе с остальными чародейками — те сторонились, а напрашиваться или извиняться она посчитала унизительным и жалким… Именно тогда ее нашел вдруг Содрехт.

В его руках уже дымилась миска, но он все равно встал рядом с Йер и с нею дожидался ее очереди.

— Слышал, вы сегодня с Ротгером знакомились, — задорно бросил друг. — Хлебнули грязи?

— Значит, он со всеми так, — отозвалась Йерсена. — Неужели не одергивал никто?

Не сказать, чтобы она ждала, но думала, что ведь наверняка случалось оказаться здесь колдунье, за какую было кому заступиться.

— А с чего бы? — Усмехнулся Содрехт. — Он все делает как надо. Ты потом поймешь.

— Что я пойму?

— Что его бояться надо больше, чем врагов. Да и вообще любого командира. Вам, колдуньям, повезло конечно — прямо в бой вас не кидают, ставят с фланга, за укрытие, откуда колдовать удобнее и где не так уж страшно — всяко не сравнить с тем, чтобы прямо в бой идти. Ну да и вам хватает своего дерьма. Но ты особо не переживай. Какой-то месяц и все это будешь вспоминать со смехом.

— Неужели? — явственно засомневалась Йер.

— Говорю тебе! Когда только приехал я, у нас, я помню, одному особо наглому в рот ссали, чтобы меньше выступал. Не Ротгер, правда, нам другой мозги вбивал… Теперь как проклятые ржем, как вспоминаем.

— Тот, кому в рот ссали, вряд ли ржет, я думаю?

— Ну… — Содрехт чуть замялся. — Тот уж умер. Кажется, под Э́нсингом. Я сам огреб там так, что смутно помню, что и как. Спина, зараза, до сих пор болит.

— Ходил к целительницам?

— Да ходил, а толку? Я же сраный шепчущий — что они сделают, поохают? Конечно, когда из-за боли крючит и на части рвет, об этом мало думаешь, орешь, как тварь, чтоб что-то сделали, и молишь, унижаешься… А после стыдно посмотреть в глаза. И бегаешь благодарить всех Духов, что целительницы нас таких уж тысячами видели, не соглашаются. Больная спина все же лучше, чем безумие.

Йер только тяжело вздохнула.

С разговорами время летело быстро, и Йер даже не заметила, как подошла к костру. Она с упоением вдохнула жаркий и пахучий пар — капуста, перетушенная с колбасой, и добрый кусок хлеба.

Задержаться Содерхт ей не дал — с собою потянул через заполненные улочки, змеящиеся меж шатров.

— Ну все, пришли!

Вокруг поленницы без всякого порядка разлеглись пеньки и бревна, то ли еще не напиленные, не нарубленные, то ли от чего-то к тому непригодные, и их облюбовало множество людей. Йер краем глаза заприметила Герка и Йона — серые плащи, знакомые ей по Лиессу. Она мелко им кивнула.

Но среди всех остальных отдельно сидел Йергерт, что небрежно ковырялся ложкой в миске, — вид его был кислый, мрачный, и, Йер знала, не сулил хорошего. Она остановилась.

— Ну, садись! — И Содрехт, грубо хлопнув ее по плечу, уселся сам.

А Йер так и стояла.

В Лиессе сразу развернулась и ушла бы, но здесь мешкала — не знала, где еще устроиться поесть: едва ли набралась бы наглости сесть с остальными чародейками, а в одиночестве остаться сейчас просто не хотела — чтоб не думать ни о брате Ротгере, ни, уж тем более, о Линденау.

— Ну ты сядешь или нет?

Она все же опустилась — как могла подальше, по другую сторону от Содрехта и с мрачной мыслью, что потом чего-нибудь ему про это выскажет.

Они молчали, ковырялись каждый в собственной тарелке.

— Мда. А я надеялся, что хоть с тобою будет веселей, пока вот этот сидит с кислой рожей, но теперь вас стало таких двое, — вздохнул Содерхт.

Йергерт криво усмехнулся, но ни слова не сказал. Йер видела, что под глазами у него круги, и на лице — хандра и хмарь, каких ей не случалось видеть раньше. Взгляд казался даже будто бы затравленным.

— Я видела тут многих из Лиесса, — осторожно начала она, чтобы заполнить тишину. — Хотя не всех. Брат Кармунд до сих пор не попадался, да и, кажется, брат Монрайт…

Про второго она соврала — едва ли кто-то обратил внимание, что с ним она поговорила в первый день — с тех пор они и в самом деле почти не пересекались.

— Ну, брат Монрайт в госпитале со своими фистулами. Он всех утомил с ними носиться, выползает, только чтоб поныть про них или пожрать, — небрежно отмахнулся Содрехт, и сопля капусты с ложки полетела и приклеилась к пеньку.

— Я слышал, Кармунд с магами у переправы, — подал голос Йергерт. Йер отвыкла от противно низких нот.

— А, точно. Ну да впрочем раз не приезжал за это время, значит, либо все в порядке, либо сдох. Тех, кто живой, но слишком утомился и уже не в силах колдовать, обычно свозят в госпиталь.

Йер постаралась виду не подать: ее драло морозом от сухого и пренебрежительного тона, с каким это говорилось. Она молча развозила по тарелке месиво капусты — аппетит пропал, и ароматный пар сменился кислой вонью. Ветер выстудил еду почти мгновенно.

Наползали сумерки, и замаячившая на носу зима не оставляла даже малых капель света, что сумели бы пробиться через плотные густые облака этой земли. Со всех сторон свистело, завывало.

Йер с тоской подумала, что этак вовсе не увидит Линденау.

— А вы видели его? Ну… замок? — выпалила она поскорей.

— Конечно, — фыркнул Содрехт.

— И какой он?

— С этой стороны? Обычный. Укрепления все на другую сторону, а с этой только и видать, что данцкер, бергфрид и один из флигелей дома конвента.

Это все Йер знала: “Лучший вид на Линденау — с заливного луга меж двух замков”. Над рекою вставал холм, изъеденный известняком, его вершину укрепили стенкой с контрфорсами, и именно над ней стоял юго-восточный флигель. От него же протянулась галерея к данцкеру.

И именно из-за того, что это было ей известно, Йер испытывала разочарование: она хотела получить другой ответ. Не знала, какой именно, но не слова про укрепления и флигель — уж про них она бы рассказала даже больше. Нужно было то, чего не вычитать в записках и не рассмотреть на меленьких скупых набросках.

— Не такой, каким ты его представляешь, — неожиданно ответил Йергерт.

Она удивилась. Думала, что без ее слов разговор закончится. Но также мигом осознала: как много лет тень Линденау нависала за ее спиной, так нависала она и над Йергертом — ведь столько лет он проклинал его. И, может, когда оказался здесь впервые даже чувствовал похожую дурную одержимость тем, чтобы взглянуть хоть раз, увидеть проклятый холм, под каким сломалось столько жизней и с какого стекло столько крови.

— Он… не выглядит как место бойни.

Мелкая заминка выдавала даже больше, чем слова. И, хуже всего, Йер его отлично поняла, немедленно поймав себя на том, что представляла воронье, кружащее вокруг, и стены, красные не потому, что сложены из кирпича, а потому что выкрашены кровью.

Он ее тоже понимал и продолжал:

— Тебе покажется, что он нелепо маленький и даже жалкий — по сравнению с Лиессом просто крепостишка в захолустье, вся потрепанная затяжной войной. Ты не поверишь, что все, что рассказывали — про него.

— Так он и есть простая крепостишка в захолустье, — мрачно усмехнулся Содрехт. — Если бы не реки, и не переправа, и не холм…

Никто не отвечал, и замечание повисло в тишине — неловкое, непрошенное, неуместное.

Конечно, это не огромный Ойенау в краю аистов и не столица. Но дело-то даже не в этом и не в том, что он сказал что-то не то — весь этот разговор был для двоих, и Содрехт был невыносимо лишним в нем. По-настоящему не понимал.

И Йер поймала себя не безмолвным переглядывании не с ним, а с Йергертом. На том, что Йергерт слишком хорошо знал, что она хотела слышать — и сказал именно это.

Он опять был прав: они невыносимо хорошо друг друга понимали.

Встревоженная этой мыслью, Йер решила поскорее сменить тему:

— Ясно… А чего в округе слышно?

— А да вот как раз и обсуждали, пока за тобою не пошел: отряд вернулся с патруля и, говорят, следы видали. Женские. Теперь гадаем: это кто из наших шлялся, из еретиков или чего еще.

— Из лагеря так просто не уйти. И даже отвратительнейшие из всех еретиков не потащили бы с собою баб в болото, партизанить против нас, — не в первый раз, должно быть, вставил Йергерт.

— О, ну значит это был след чумной бабы, — фыркнул Содрехт.

И лишь Йер заметила, как Йергерт дернулся и как сжал губы до того, что заострились все черты лица.

— Здесь с чумой настолько плохо?

— Так нет, в том-то и дело! — мигом распалился Содрехт. — Просто этот вот зануда со своей чумой уж душу из меня достал, зудит и ноет, ноет и зудит. Вот как сказали про следы, так сразу говорит: чумная дева, будто больше вариантов нет! Чесслово, Йергерт, с тобой стало невозможно. Иди выпей, я не знаю, девку где зажми, еще как развлекись — а то уж выть охота.

Йергерт вскинул взгляд, но не сказал ни слова — даже Содрехт вздрогнул.

— Ну чего уставился? — набычился он. — Хочешь, шлюху ту последнюю еще раз позову? Зря отказался присоединиться в прошлый раз — немало пропустил.

— Зато она вся целиком была твоя, — лениво отозвался тот без интереса.

— Это да… Хотя вдвоем-то жарить интереснее… — На миг Содрехт примолк, задумался. — Как буду дома, надо что ли будет с Орьей что-нибудь такое провернуть. Все будет не таким бревном.

Йер дернулась и постаралась промолчать, но не смогла:

— Она ведь не шлюха, а жена тебе.

— А разница? Ведь баба же она? Еще какая. Значит, рот и между ног дыра есть — что еще-то надо?

Йергерт молча отвернулся, но Йер показалось, что он на мгновение мазнул по ней коротким взглядом. Она не смогла стерпеть опять:

— Она — дочь твоего же Дома. Уважай хоть ее Род, раз не ее саму.

— Не больно-то ее Род уважал меня, когда подсунул в жены блядь.

Йер нахохлилась и сплюнула прядь изо рта — уже не пробовала поправлять. Столкнулась взглядом с Йергертом — казалось, ему этот разговор не нравится еще сильней, но только он молчал и губы поджимал: уж у него-то точно права нет про это что-то говорить.

А еще она вдруг разглядела, что и Содрехт косит взглядом, упивается гадливостью, почти что мукой, что с трудом, но все-таки угадывалась в лице друга.

Он специально это говорил.

И Йер невольно задалась вопросом: для чего они еще пытаются поддерживать эту увечную и безнадежно умершую дружбу?

— Хватит уже, а? Мне жутко надоело слушать, кто кого как трахал, уж тем более — про Орью, — утомленно попросила Йер.

— Эх, бабы… Вот пока ты не приехала, тут эта тема никого не напрягала.

— Мне уйти, чтоб не мешать? — Йер чуть приподнялась.

— Нет уж, сиди, — влез Йергерт. Низкий голос резал слух. — Чем меньше он кого-то трахает, тем больше разговоров. Если при тебе заткнется наконец — сиди.

— Тебя я не спросила, — больше по привычке огрызнулась Йер, но правда села.

— Ты бы пасть не разевал. — Угрюмо буркнул Содрехт. — Не знаю, что там тебе нынче в голову дало, но говорю: иди уж выеби кого-то и уймись. Иначе, видят Духи, я уж скоро суну тебе в рожу.

— Мне отчитываться?

— Духи, хватит! — возмутилась Йер. — Вы можете еще о чем-нибудь поговорить? Честное слово, я сейчас уйду.

— Так шла бы, что права качать?

Она не сразу осознала, от кого это услышала. Сказал бы Йергерт — даже не заметила бы, но от Содрехта звучало отвратительно обидно.

Он как будто в первый раз за все года так огрызнулся на нее. И Йер, растерянная, пялилась, не зная, что сказать.

Неугомонный ветер кидал волосы в глаза и зло свистел. Молчание придавливало тяжестью корней огромного могильного явора.

— Ну чего уставилась? — как будто чуть смутившись, буркнул Содрехт, пряча взгляд.

Она не знала, что ему сказать.

Йер не могла припомнить, чтобы прежде он цеплялся так хоть бы к кому-то, уж тем более не к ней, да и не к Йергерту. Конечно, понимала почему, но все равно до боли грустно и печально было наблюдать, что оставалось от когда-то крепкой дружбы.

Она начинала сомневаться даже в том, что Содрехт до сих пор ей друг.

И с этой мыслью остро укололо одиночество: ни Йергерту теперь нет дела до нее, ни Содрехт больше не казался верным и знакомым. Йотван тоже — он и вовсе потерялся в этой лагерной возне и запропал куда-то, может, и не вспоминал о ней.

Все поменялось — и совсем не к лучшему.

Их оборвал внезапный грохот. Следом долетели крики и еще спустя пару мгновений из-за резкого излома балки вылетела туша, давящая всех, кто не успел убраться прочь с ее пути. Хоть что-то стало можно рассмотреть только тогда, когда та наконец остановилась.

— Вершниг! — полетел истошный крик. — Вершни-и-и-иг!