Архитектор Душ IX

Глава 4

Такси мягко затормозило у входа в заведение, вывеска которого переливалась кислотными цветами, обещая «Лучший звук» и «Свежайшую рыбу». Сочетание, прямо скажем, на любителя, но в Москве даже в моем мире возможно было почти все.

Мы вышли из машины. Ночной город гудел, но здесь, в переулке, этот гул заглушался басами, пробивающимися даже сквозь двойные двери бара.

— Готова к культурному шоку? — спросил я, подавая Шае руку.

— Я готова к еде, Громов, — ответила она, поправляя пальто. — А культурный шок я переживу, если роллы будут свежими.

Мы вошли внутрь.

Нас встретила полутьма, разрезаемая лучами прожекторов, и плотная стена звука. Зал был заполнен наполовину, что для вечера буднего дня было показателем популярности. Люди сидели за столиками, кто-то танцевал на небольшом пятачке перед сценой.

На подиуме стояла женщина лет тридцати в блестящем платье, и с закрытыми глазами выводила что-то похожее на Уитни Хьюстон. И, надо отдать должное, выводила качественно. Не «караоке по-пьяни», а вполне профессиональный вокал.

— Виктор! — раздался зычный голос, перекрывающий музыку.

Я повернул голову. В дальнем углу, за большим полукруглым диваном, махал рукой Дмитрий Дубов. Его сложно было не заметить — даже в полумраке его белый шейный платок работал как маяк.

Мы двинулись к ним, лавируя между столиками.

И чем ближе мы подходили, тем интереснее становилась картина. Я видел, как меняются выражения лиц моих коллег.

Завидев мою спутницу, коллеги сначала заинтересовались. Но когда мы подошли достаточно близко, чтобы свет от бра на стене упал на лицо Шаи, интерес сменился откровенным изумлением.

Эльфы в Империи не были чем-то из ряда вон выходящим, как единороги, но встретить их вот так, в караоке-баре, в компании человека… Это вызывало вопросы.

Дубов замер с бокалом в руке, его брови поползли вверх, рискуя встретиться с линией роста волос. Виктория, сидевшая рядом с ним, прищурилась, и ее взгляд стал острым, как скальпель. Только Мария Елизарова осталась верна себе: она лишь мельком глянула на нас, моргнула уставшими глазами и снова уставилась в меню, словно там были написаны ответы на тайны мироздания.

— Добрый вечер, коллеги, — произнес я, подходя к столу. — Прошу прощения за небольшое опоздание. Пробки.

— Виктор! — Дубов вскочил на ноги, мгновенно включая режим «гусара на выгуле». — Какие извинения! Мы сами только что сделали первый заказ. Присаживайтесь!

Он перевел взгляд на Шаю, и в его глазах зажегся огонек, который обычно появляется у мужчин, когда они видят красивую и экзотичную женщину. Он расправил плечи, незаметным движением поправил пиджак и подкрутил ус. Настоящий павлин, только хвоста не хватает.

— Позвольте представить, — сказал я, помогая эльфийке снять пальто. — Шая. Моя добрая подруга и спутница на этот вечер.

— Очень приятно, — Шая кивнула, одарив присутствующих вежливой улыбкой. — Виктор много рассказывал о вашей команде.

Про работу в МВД я умолчал. Ни к чему им знать, что эта хрупкая девушка с утонченными чертами лица может сломать руку в трех местах, не пролив при этом ни капли своего коктейля. Пусть думают, что она модель, художница или просто красивая бездельница-аристократка под протекторатом императора.

— Дмитрий Дубов, к вашим услугам! — барон склонился в поклоне, едва не целуя ей руку. — Коронер, философ и, смею надеяться, неплохой собеседник.

— Виктория, — сухо представилась Степанова.

Я перехватил ее взгляд. Она сканировала Шаю. Сверху вниз, потом обратно. Оценивала одежду, фигуру, лицо. В этом взгляде не было враждебности, но была… конкуренция. Ревность? Возможно. Виктория, судя по всему, привыкла быть примой в любой компании, а тут появилась фигура, которая перетягивала внимание на себя одним фактом своего существования.

— Мария, — тихо произнесла Елизарова, не поднимая головы.

Мы сели. Официант тут же возник рядом, протягивая меню.

— Я голодна как волк… то есть, как очень голодный эльф, — шепнула мне Шая, открывая список блюд. — Заказываем всё, что выглядит съедобным.

— Ты же полчаса назад умяла два бургера… — удивился я.

— У меня быстрый метаболизм, — хмыкнула она, пожав плечами.

В итоге стол вскоре оказался заставлен тарелками. Роллы, сашими, какие-то сложные салаты с водорослями. Шая ела изящно, но с такой скоростью, что Дубов смотрел на нее с завороженным ужасом, явно не понимая, куда в эту стройную девушку влезает столько риса и рыбы.

Разговор тек легко. Мы обсуждали олимпиаду, смеялись над вопросами первого тура, травили байки.

Дмитрий был в ударе. Он сыпал анекдотами, подливал дамам вино и всячески старался произвести впечатление на новую гостью.

— А вы знаете, Шая, что эльфийская анатомия — это предмет жарких споров в нашей среде? — вещал он, размахивая палочками для суши. — Говорят, у вас иное строение гортани, что позволяет брать ноты, недоступные человеческому уху!

— Не верьте слухам, Дмитрий, — улыбалась Шая, отправляя в рот очередной кусочек лосося. — Мы устроены почти так же. Просто мы меньше курим и больше дышим лесом.

— О! Лес! Романтика! — вздыхал барон.

Когда с первой порцией еды и алкоголя было покончено, душа компании потребовала выхода на сцену.

— Ну-с! — Дубов хлопнул ладонью по столу. — Разогрелись? Пора и честь знать! Я иду первым. Разгоню тоску, так сказать.

Он поднялся, поправил платок и уверенной походкой направился к сцене.

— Сейчас будет шоу, — шепнул я Шае.

— Мне сразу затыкать уши, или как? — ответила она.

Дмитрий взял микрофон и перекинулся парой слов с диджеем. Зазвучали первые аккорды. Тяжелые, тягучие, с надрывом.

«Рюмка водки на столе!» — грянуло из колонок.

Зал оживился. Это была классика. Бессмертный хит для любого состояния души, когда ты уже выпил, но еще не упал. Да, он существовал и в этом мире.

Дубов пел… неплохо. Даже хорошо. У него был приятный баритон с хрипотцой, который идеально ложился на этот репертуар. Он не пытался копировать оригинал, не рвал связки там, где не мог вытянуть, а просто брал харизмой. Он жестикулировал, закрывал глаза, страдал в микрофон, и это выглядело органично.

— А он хорош, — заметила Виктория, отпивая вино. — Пижон, конечно, но талант есть.

Когда Дмитрий закончил, сорвав жидкие, но искренние аплодисменты, он вернулся за стол победителем.

— Ну как? — спросил он, вытирая лоб салфеткой. — Не посрамил честь мундира?

— Достойно, — кивнул я. — Шлепс бы одобрил. Ну или предложил бы выпить.

— Теперь моя очередь, — заявила Виктория.

Она медленно поднялась, поправив платье и двинулась к сцене, где выбрала песню, которую я не знал. Что-то из местной эстрады, мощное, женское, про сильную любовь и разбитое сердце. Мелодия напоминала баллады Пугачевой из моего мира — тот же драматизм, те же перепады от шепота к крику.

Виктория пела великолепно. Ее голос был звонким, сильным, чистым. Она попадала в каждую ноту, играла интонациями.

Я смотрел на нее и понимал: она привыкла быть лучшей во всем. В работе, в споре, на сцене караоке. Ей нужно было внимание, аплодисменты и восхищенные взгляды. И она их получала.

Когда Виктория брала высокие ноты, зал затихал. Даже жующие люди переставали жевать. Это была магия, но иного рода. Магия обычного человеческого таланта и харизмы.

Она вернулась за столик под гром оваций. Ее глаза сияли торжеством. Девушка бросила быстрый взгляд на Шаю — мол, видела? А тебе слабо?

— Браво, — сказала Шая без тени фальши. — У вас очень красивый тембр, Виктория.

— Спасибо, — кивнула та, садясь и с достоинством принимая комплимент.

Мы выпили еще. Мария отказалась петь наотрез, сославшись на то, что медведь не просто наступил ей на ухо, а станцевал там ламбаду.

— Пойду и я спою, — вдруг сказала Шая, откладывая палочки.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Ты же говорила, что не любишь караоке.

Она повернулась ко мне с искорками в глазах, как и всякий раз, когда ей хотелось что-нибудь отчебучить.

— Я сказала, что у меня очень чуткий слух, и мне физически больно слушать фальшь, — напомнила она, лукаво улыбаясь. — А не то, что я не люблю петь. Это, знаешь ли, две большие разницы. К тому же… — она скосила глаза на Викторию, — … надо поддержать уровень.

Она подмигнула мне, встала и легкой походкой направилась к сцене.

— Что она будет петь? — спросил Дубов, провожая ее взглядом. — Эльфийские баллады? Гимн леса?

— Не думаю, — усмехнулся я. — Зная её вкусы, готовься к разрыву шаблона.

Шая что-то шепнула звукорежиссеру. Тот удивленно посмотрел на нее, переспросил, пожал плечами и начал искать трек.

Зазвучал бит.

Простой качающий синтетический бит современной попсы. Никаких лютней и флейт. Бас, ударные, ритм.

Дубов поперхнулся виски. Виктория удивленно приподняла бровь.

Шая взяла микрофон. Она не принимала пафосных поз, не закатывала глаза. Эльфийка просто стояла, расслабленная и естественная.

И начала петь.

Это была какая-то популярная песенка из тех, что крутят по радио в такси. Простая мелодия, незамысловатый текст про любовь, танцы и ночной город. Местами там был речитатив, быстрый и ритмичный.

Но как она это делала…

Ее голос.

Это было нечто за гранью человеческого понимания. Он был чистым, как горный ручей, и глубоким, как океан. В нем звенели обертоны, которые, казалось, резонировали с самой душой. Даже простая попса в ее исполнении превращалась в произведение искусства.

Когда она перешла на речитатив, это не звучало как попытка подражать рэперам. Это было похоже на древнее заклинание, произнесенное в ритме современного города. Слова вылетали четко, быстро, сплетаясь в узор.

А потом зазвучал припев.

Она взяла ноту, и у меня по спине побежали мурашки от того, насколько проникновенной была эта нота. Звук заполнял собой все пространство, проникал в уши, под кожу, в кости.

Я огляделся.

Бар замер. Официанты остановились с подносами. Люди за столиками перестали разговаривать. Все смотрели на сцену.

Вот она — уникальная особенность расы, которая жила музыкой и красотой тысячелетиями. Они могли взять любой мусор и превратить его в золото просто тем, как они это подавали.

Виктория смотрела на сцену не моргая. Я видел ее ошеломление и полностью его разделял, потому что уровень эльфийского вокала оказался совершенно другой лигой, где людям быть явно не суждено.

Шая двигалась в такт музыке, словно каждой мышцей чувствовала ритмику и попадала в нее с филигранной точность. Я не назвал бы это показухой, нет. Скорее эльфийка просто жила исполняемой песней целых три минуты.

Финальный аккорд.

Шая опустила микрофон и улыбнулась в зал. Простой обезоруживающей улыбкой девчонки, которая просто зашла спеть любимую песню.

В баре повисла тишина.

Секунда. Две.

А потом зал взорвался.

Люди свистели, кричали, топали ногами, рукоплескали как ошалелые. Кто-то даже встал.

Шая легко поклонилась и спустилась со сцены, возвращаясь к нам с довольным лицом, широко улыбаясь.

— Ну как? — спросила она, садясь рядом и делая глоток воды. — Не слишком попсово?

— Это было… — Дубов не мог подобрать слов. Он просто развел руками. — Это было божественно! Шая, вы… вы должны петь в опере! Нет, на стадионах!

— Спасибо, Дмитрий, — рассмеялась она. — Но мне больше нравится моя работа.

— Я признаю поражение, — вдруг сказала Виктория. Она подняла бокал. — Это было круто. Честно. Я такого вокала вживую никогда не слышала.

Шая чокнулась с ней.

— Спасибо. Но это просто физиология. У нас связки устроены немного иначе.

— Не скромничай, — я толкнул ее плечом в плечо. — Ты была великолепна.

Вечер продолжался, но без возникшего в первые минуты ненужного соперничества между дамами. Мы просто болтали, пили, смеялись. Шая стала центром компании, но не тянула одеяло на себя, а умело поддерживала беседу, задавая вопросы Марии о детях, обсуждая с Дубовым сорта виски и даже найдя общую тему с Викторией — моду.

Я сидел, наблюдая за ними, и думал, что жизнь — странная штука.

Вот мы. Группа коронеров, приехавших вскрывать трупы на скорость. Эльфийка из спецслужб. Граф-попаданец с неведомой сущностью внутри. Мы сидим в центре Москвы, едим суши и поем песни.

И в этот момент, в этом шуме и гаме, я чувствовал себя удивительно спокойно, хотя по-хорошему я просто был обязан держать ухо востро.

Ближе к полуночи мы начали собираться. Завтра был снова свободный день, но усталость с дороги все же давала о себе знать.

Мы вызвали такси и распрощались с коллегами, которые поехали в комплекс на одной машине.

Мы с Шаей остались вдвоем у входа в бар.

— Тебе куда? — спросил я. — Домой? Или…

Я не договорил, оставив вопрос висеть в воздухе.

Шая посмотрела на меня. В свете фонарей ее глаза казались почти черными.

— Или, — ответила она. — Домой я не хочу. А у тебя, говорят, есть интересный гримуар.

Я усмехнулся.

— И все тебе неймется.

— А ты как хотел? Думал, что я забыла? Нет уж. Такие вещи нужно брать, пока дают.

Я кивнул, соглашаясь. С таким аргументом не было смысла спорить.

— Но есть одна проблема. Комплекс закрытый.

Шая рассмеялась.

— Громов, ты очень умный человек. Я не утрирую. Я знала многих, но у тебя просто за счет опыта двух жизней мозгов побольше будет. Но даже так ты иногда ведешь себя, как младенец.

— Что ты имеешь ввиду? — уточнил я, не понимая.

Она молча вытащила ксиву МВД.

— А… — я скривился, поняв ее повод для смеха. — Злоупотребление полномочиями, между прочим. Не знаю, какая там статья имперского кодекса, но все же!

Она не прекращала хихикать.

— Поехали уже, праведник.

Мы сели в такси.

— Куда едем? — спросил водитель.

Я назвал адрес комплекса.

Машина тронулась. Шая положила голову мне на плечо.

— Хороший вечер, — пробормотала она, закрывая глаза. — Твои друзья… они забавные. Особенно усатый.

— Они нормальные, — ответил я, гладя ее по волосам. — Обычные люди. Иногда это именно то, что нужно.

Мастер мерил шагами комнату номер 215. Пять шагов до окна, поворот на стертых каблуках, пять шагов до двери. Это тело, этот рыхлый мешок с костями и жиром по имени Александр Борисович не было приспособлено для марафонов, даже комнатных. Одышка уже давала о себе знать, в боку кололо, а рубашка противно липла к мокрой спине, но Мастер не обращал на это внимания.

Громов здесь.

Он не ошибся, когда решил, что он заявится в Москву на эту олимпиаду. Мастер остановился у зеркала и всмотрелся в отражение. Блеклые рыбьи глаза, одутловатое лицо, второй подбородок. Жалкое зрелище. Александр Борисович был ничтожеством при жизни и остался им даже после того, как его тело заняло высшее существо.

— Ты сдохнешь, Громов, — прошептал он, и губы чужого лица скривились в уродливой гримасе. — Ты сдохнешь, но перед этим я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родился.

Раньше план был прост и элегантен: выждать момент, подобраться ближе, «снять» с графа его личность и надеть на себя. Жить его жизнью. Пользоваться его деньгами, его статусом, его женщинами. Стать Виктором Громовым лучше, чем был сам Виктор Громов.

Это было бы красиво.

Но теперь, когда он ходил по тесной комнате как загнанный зверь, внутри него зрела другая идея.

Просто занять его место — это скучно и милосердно. Громов просто исчезнет, уйдет в небытие, даже не поняв, что проиграл.

Нет.

Мастер остановился посреди комнаты. В его голове словно зажглась лампочка и родилась новая идея. Мерзкая. Кровавая. Если позволите так выразиться — бомбическая.

Почему все говорят, что месть — это блюдо, которое подают холодным? Чушь собачья. Придумка слабаков, которые не умеют ненавидеть по-настоящему. Месть надо подавать с огоньком. Шипящей, шкварчащей, брызжущей раскаленным жиром прямо в лицо врагу.

Здесь, в комплексе, собрался цвет имперской медицины. Сотни людей. Важные шишки.

Зачем тихо занимать личность Виктора Громова и держать оригинал в подвале, кормя хлебными корками, если можно взять его облик ненадолго? Всего на час. Или на полчаса.

Этого хватит.

Взять лицо Громова. Пройти в главный корпус и устроить ад.

Теракт, из-за которого погибнет пара сотен человек.

Мастер облизнул пересохшие губы. Картинка в его голове была настолько яркой, что у него перехватило дыхание.

Он представит всё так, будто это сделал сам Виктор. Свихнувшийся аристократ. Чернокнижник, потерявший контроль. Или, наоборот, хладнокровный убийца, работающий на врагов Империи.

Один анонимный звонок в Инквизицию за пять минут до «шоу».

«Алло? Я хочу сообщить о готовящемся преступлении. Граф Громов… он не в себе… он готовится что-то сделать ужасное…»

А потом — бабах.

И всё.

Это будет конец. Тотальное и необратимое социальное унижение.

Виктор Громов не просто сядет в тюрьму. Его имя проклянут. Его лишат титула, званий, наград. Его отца смешают с грязью, отберут все имущество, пустят по миру с сумой. Весь род Громовых будет вымаран из истории Империи как грязное пятно.

А сам Виктор… О, его ждет судьба хуже смерти. Урановые рудники или закрытые казематы Инквизиции, где из него будут годами вытягивать душу, пытаясь понять, как и зачем он это сделал. Он будет гнить заживо, моля о смерти, но смерть не придет.

Да. Этого будет достаточно. Это утолит жажду мести, которая сжигала Мастера изнутри последние недели.

Но это была только первая часть плана.

Мастер подошел к окну и посмотрел на темный парк.

А вторая часть…

Если он, скромный коронер Александр Борисович, окажется в нужном месте в нужное время. Если он «случайно» заметит безумного графа. Если он вмешается.

Он может не просто подставить Громова. Он может «предотвратить» самые страшные последствия. Или, скажем так, минимизировать их, но так, чтобы вина Громова была очевидна.

Он станет героем.

Скромный врач из Химок, который остановил безумного мага-террориста. Спас людей. Рисковал жизнью.

Империя любит героев. Это связи. Это награды. Это доступ в такие кабинеты, о которых Александр Борисович не мог и мечтать. Возможности развиваться дальше. Новые доноры. Новые лица. Власть.

— Отличный план, — прошептал Мастер своему отражению в темном стекле. — Просто гениальный.

И он не собирался откладывать его в долгий ящик. Ночевать все обязаны в кампусе, таково правило. Мастер посмотрел на часы. Скоро отбой.

Зачем ждать? Громова должен был быть уже в своем номере. Достаточно проникнуть к нему в помещение прямо сейчас и аккуратно вытянуть кусочек души, чтобы поменять личность и устроить фаер-шоу, а затем метнуться в лес и снова стать Александром Борисовичем.

Мастер поправил пиджак, пригладил редкие волосы на голове Александра Борисовича и решительно направился к двери.

Коридор второго этажа был пуст и погружен в полумрак. Дежурное освещение горело тускло, отбрасывая длинные тени.

Тишина.

Мастер двигался бесшумно, насколько позволяло это грузное тело. Он ступал мягко, перекатываясь с пятки на носок, контролируя каждый скрип половицы.

210… 208… 206…

Вот она. Комната 204.

Сердце забилось чаще. Добыча была там, за тонкой перегородкой.

Мастер огляделся. Камеры в этом крыле были, но он знал их слепые зоны. Он прижался к стене, сливаясь с тенью, и достал универсальную отмычку. Все же в долгожительстве были свои плюсы. Например, можно было научиться пользоваться инструментами для взлома.

Он уже протянул инструмент к замочной скважине…

— Александр Борисович? — раздался голос. — Могу чему-то помочь?