Архитектор Душ IX

Глава 21

Черный служебный седан без опознавательных знаков плавно скользил по мокрому от ночной мороси асфальту, сливаясь с бесконечным потоком машин на выезде из центра. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателя и ритмичным шелестом шин.

За рулем сидел Нандор. Он вел машину небрежно положив руки на руль и откинувшись на водительском сидении, глядя перед собой.

Рядом, на пассажирском сиденье, устроилась Шая.

Она сидела, чуть развернувшись корпусом к двери. Ее глаза были закрыты, дыхание ровным и глубоким, словно она медитировала или спала.

На ее коленях, покоясь на плотной ткани пальто, лежал гримуар.

Шая не касалась страниц. Ее ладонь лежала на шершавой обложке, накрывая тисненый узор. Для стороннего наблюдателя это выглядело бы просто как усталость, но на самом деле эльфийка была сосредоточена до предела.

Ее сознание, отделившись от внешнего шума, скользило по тонким энергетическим нитям, связывающим ее разум с сущностью, заключенной в книге. Это было странное, ни на что не похожее ощущение, словно настройка на определенную частоту, где вместо радиоволн вибрировала древняя, холодная магия.

Если Виктор Громов мог спокойно разговаривать со своей книгой, то эльфийке приходилось прикладывать определенные усилия, чтобы отчетливо его слышать вдали от своего хозяина.

Она чувствовала магическую пульсацию книги. Гримуар был живым — по-своему, конечно. Он был недоволен тем, что его таскают по городу, ему не нравилась вибрация автомобиля, но он выполнял свою часть сделки. Он тянулся к своему собрату, что был спрятан где-то во тьме московской ночи.

«Верное направление?» — ментально спросила она, посылая мысль-импульс прямо в переплет.

Ответ пришел незамедлительно. Он возник в ее голове сухим осознанием, окрашенным легким раздражением старого учителя, которого ученик переспрашивает очевидное.

«Да, — проскрипел голос гримуара. — Вектор прежний. Сигнал стал чище. Тот, кто прятал вторую часть, перестал глушить эфир. Либо выдохся, либо считает, что спрятал достаточно надежно».

Шая едва заметно кивнула, не открывая глаз. Она чувствовала, как невидимая струна натягивается, указывая путь сквозь лабиринт городских улиц. Это было похоже на игру «горячо-холодно».

Эльфийка медленно открыла глаза. Реальность ворвалась в сознание светом фар и мельканием разделительных полос. Она повернула голову к водителю.

— Все хорошо, — сказала она брату негромко. — Мы не сбились.

Нандор скосил на нее взгляд всего на мгновение, не поворачивая головы. Жест был полон смеси беспокойства и усталого скептицизма. Ему не нравилась эта затея. Ему категорически не нравилось, что они действуют вне протокола, опираясь на показания говорящей книжки.

Для Нандора, привыкшего к четким инструкциям, рапортам и понятным врагам, вся эта ситуация с Громовым была как кость в горле. Но он доверял сестре. И если Шая говорила, что надо ехать — он ехал.

— Мгм, — подал он голос, чтобы дать понять сестре, что услышал ее.

Город за окнами начал меняться.

Машина свернула с шоссе на разбитую асфальтовую дорогу, ведущую куда-то вглубь индустриального района. Подвеска мягко глотала неровности, но Шая чувствовала, как изменилась атмосфера. Даже через воздушный фильтр автомобиля здесь пахло не дорогим парфюмом и кофе, а гарью, мазутом и сырой землей.

«Ближе», — шепнул гримуар в ее голове. — «Еще ближе. Сворачивай на грунтовку. Да, туда, где темнота».

— Направо, — скомандовала Шая, транслируя указание. — Вон в тот проезд между гаражами.

Нандор молча выкрутил руль. Фары выхватили из темноты ржавые ворота, кучи строительного мусора и заросли высокого сухого бурьяна. Машина стала медленно переваливаться через ямы.

Они подъехали к самому краю города, туда, где цивилизация заканчивалась, уступая место хаосу заброшенных пустырей и лесополос. Впереди маячила насыпь железной дороги, а справа тянулся бетонный забор какого-то давно закрытого завода.

— Стоп, — сказала Шая, когда пульсация под ее рукой стала почти нестерпимой.

Нандор нажал на тормоз и машина замерла.

— Приехали? — спросил брат, вглядываясь в темноту за лобовым стеклом.

— Почти, — ответила эльфийка. — Дальше пешком. Он говорит, что мы у цели.

Они вышли из машины. Холодный сырой воздух тут же забрался под одежду. Шая плотнее запахнула пальто, прижимая гримуар к груди, как ребенка. Нандор, выйдя с водительской стороны, привычным движением проверил пистолет в кобуре под курткой и огляделся, сканируя периметр.

Вокруг было пусто. Ни души. Только ветер гонял по земле обрывки старых газет и целлофановые пакеты.

— Веди, — буркнул Нандор.

Шая закрыла глаза, снова настраиваясь на волну книги.

«Туда», — сказал букварь. — «Вон к тем кустам. Там проход».

Она двинулась вперед, ступая осторожно, чтобы не угодить в грязь или яму. Нандор шел следом, прикрывая спину.

Брат с сестрой пробрались сквозь заросли колючего кустарника, обогнули кучу битого кирпича и вышли на небольшую, скрытую от посторонних глаз поляну. Здесь трава была примята, словно недавно тут кто-то ходил.

В центре этой площадки, среди пожухлой травы и мусора, темнело бетонное кольцо, наполовину ушедшее в землю. Сверху оно было прикрыто тяжелым, ржавым чугунным люком, который был сдвинут в сторону, образуя щель, достаточную, чтобы в нее мог протиснуться человек.

Из черного зева отверстия тянуло холодом, затхлостью и тошнотворным запахом, который ни с чем не спутать. Запах сточных вод, гнили и подземелья.

Шая остановилась у края, заглядывая в темноту. Ее острое зрение различало уходящие вниз ржавые скобы лестницы, покрытые слизью.

— Сюда? — спросила Шая вслух, и ее голос прозвучал неуверенно, с ноткой брезгливости, которую она не смогла скрыть.

Она очень надеялась, что гримуар ошибся. Что это просто ориентир, а тайник где-то рядом, в дупле дерева или под камнем.

Но ответ был неумолим.

— Да, — отозвался гримуар в ее голове с какой-то извращенной гордостью. — Он там. Глубоко внизу. В царстве крыс и нечистот. Идеальное место для того, чтобы спрятать что-то ценное от благородных и чистоплюев.

Шая медленно выдохнула, чувствуя, как внутри все сжимается от перспективы лезть в эту дыру. Она обернулась к брату.

Нандор не слышал их разговора. Ему не нужно было обладать телепатией или слышать голос древней книги, чтобы сложить два и два. Он видел этот люк. Видел выражение лица сестры. Он чувствовал этот запах, который даже на ветру заставлял морщить нос.

Он перевел взгляд с черной дыры на Шаю, потом на ее элегантное пальто, потом на свои начищенные ботинки. Все было понятно без слов. Никакой романтики, никаких древних руин или тайных библиотек. Только грязь, дерьмо и темнота.

Нандор посмотрел на ночное небо, словно спрашивая у Мировой Энергии, за что ему всё это, а затем медленно опустил голову.

И очень, ОЧЕНЬ тяжело вздохнул.

Я стоял на пороге, держась за дверную ручку, и, признаться честно, не спешил отходить в сторону. Передо мной, переминаясь с ноги на ногу и виновато улыбаясь, стоял Александр Борисович Крылов.

— Александр Борисович? — спросил я, не скрывая удивления. Мой голос прозвучал, возможно, чуть резче, чем следовало, но усталость брала свое. — Что-то случилось?

В памяти тут же всплыл эпизод, когда он недавно ошивался у моей двери, совершая какие-то странные манипуляции, а потом позорно ретировался, застигнутый врасплох. Тогда он бормотал что-то невнятное про желание извиниться. Видимо, сегодня, окрыленный нашим совместным успехом на практическом этапе, все-таки решился довести начатое до конца. Понял, что я не кусаюсь, а рычать умею только по делу.

— Да нет, Виктор Андреевич, ничего не случилось, — замахал он настолько суетливо руками, что я невольно расслабился. — Просто… просто хотел зайти, поблагодарить вас по-человечески. За совместную работу. Мы ведь там, внизу, толком и не поговорили, все на бегу, все в суматохе…

Он на секунду замялся, оглядываясь по сторонам, словно проверяя, нет ли в коридоре лишних ушей, а затем сунул руку во внутренний карман своего мешковатого пиджака.

— Ну и раз уж у нас завтра свободный день, а сегодня за периметр уже не выпускают, то… — он выдержал театральную паузу и извлек на свет божий небольшую, пузатую бутылку темного стекла. Этикетка с золотым тиснением тускло блеснула в свете коридорной лампы. — Я подумал, что вы не будете против, если моя благодарность будет выражена в таком вот, сугубо материальном ключе?

Коньяк. И, судя по этикетке, весьма недурной. Французский, выдержанный. Откуда у скромного коронера из Химок такие запасы в командировке — вопрос отдельный, но задавать я его, конечно, не стал.

Возражать?

Я мысленно взвесил все «за» и «против». Если бы мне предложили выпить яду или дешевой сивухи, я бы, безусловно, нашел повод отказаться, сославшись на мигрень, режим или личные убеждения. Но хороший коньяк после дня, проведенного в компании трупов и интриг… Это было именно то, что доктор прописал.

К тому же, Александр Борисович, при всей своей внешней нелепости, сейчас выглядел… иначе. Собранно. Исчезла паническая дрожь, которая преследовала его весь день. Взгляд за стеклами очков стал спокойнее и увереннее.

Возможно, он такой в жизни и есть? А на работе — вечно дерганый невротик? Я знал таких людей. Профессиональное выгорание штука страшная. Когда человек годами варится в котле из смерти, бумажной волокиты и давления начальства, сама мысль о работе вызывает у него тошноту и тремор. Но стоит ему выйти за порог морга, снять белый халат и оказаться в неофициальной обстановке как он преображается, становясь нормальным и адекватным собеседником.

Психика не железная, любую, даже самую крепкую броню можно расшатать, если бить в одну точку годами. А Крылов, судя по его виду, свою «броню» носил давно и без ремонта.

— Нет, конечно, — ответил я, сменив настороженность на приветливую улыбку. Я отступил на шаг вглубь номера, освобождая проход. — Проходите, коллега. Гостям с такими вескими аргументами я всегда рад.

— Благодарю, — он бочком протиснулся в комнату, стараясь не задеть меня плечом.

Я закрыл дверь, повернул замок и жестом пригласил его в комнату.

— Присаживайтесь. Условия у нас тут спартанские, но, думаю, разместимся.

Крылов аккуратно опустился на единственный стул, стоявший у письменного стола. Я подошел, подхватил стол и без особых усилий переставил его ближе к кровати, чтобы мы могли сидеть друг напротив друга — он на стуле, я на краю матраса. Получилась импровизированная барная зона.

Александр Борисович водрузил бутылку в центр столешницы.

— Вот только пить коньяк без ничего как-то кощунственно, — заметил я, оглядывая пустую поверхность стола. — И попахивает зачатками бытового алкоголизма. А мы все-таки интеллигентные люди, цвет медицины.

Мой напарник хитро прищурился, и в этом прищуре на мгновение промелькнуло что-то озорное, мальчишеское.

— Оп-па! — произнес он с интонацией фокусника, достающего кролика из шляпы.

Его рука нырнула во второй, накладной карман пиджака. На стол легла большая треугольная плитка шоколада «Табледрон». А следом, словно по волшебству, появилось наливное зеленое яблоко размером с хороший кулак.

Я невольно поднял бровь. Я ведь осматривал его в коридоре. Пиджак висел на нем мешком, да, но, чтобы спрятать такие габаритные предметы и не оттопыривать ткань до неприличия…

— А вы, я смотрю, подготовились основательно, — хмыкнул я, оценив набор. — И как только пронесли?

— Ловкость рук и никакого мошенничества, Виктор Андреевич, — скромно потупился он, но было видно, что комплимент ему приятен. — Ну, обижаете. Я же перед вами в долгу. Во-первых, потому что сбил вас с ног при первой встрече, чуть не уронив на брусчатку. А затем создал ту неловкую ситуацию у двери… Хотел извиниться, постучал, а потом испугался, а тут и вы с вашей спутницей подошли… глупо вышло.

Он поправил очки, которые снова начали сползать на нос.

— А во-вторых… если бы не ваши стальные нервы и смекалка сегодня в секционной, то я вряд ли бы смог выкрутиться из той задачи. Я, признаться, растерялся. Этот труп, эта синюшность… Я уже готов был писать «инфаркт» и идти на выход с вещами. А вы… вы просто взяли и перевернули всё с ног на голову. Это было красиво.

— Пустяки, — я отмахнулся, беря яблоко и взвешивая его в руке. — В жизни всякое случается. Не разминулись на улице — не страшно, чай не хрустальные, не рассыпались. Главное, что все целы и невредимы, верно? А насчет задания… Одна голова хорошо, а две — патологоанатомическая комиссия. Без вашего носа мы бы тот угарный газ пропустили как пить дать.

— Ну, тут не поспоришь, — кивнул Александр Борисович.

Он снова полез в карман, но на этот раз брюк, и выудил оттуда две небольшие стеклянные рюмки, аккуратно замотанные в бумажные салфетки, чтобы не звенели при ходьбе.

— Сервис, — одобрительно прокомментировал я. — Все свое ношу с собой?

— Старая привычка, — развел он руками, разворачивая посуду и выставляя ее на стол. — Никогда не знаешь, где и с кем придется отметить окончание тяжелого дня. А пить из пластиковых стаканчиков благородный напиток — это моветон.

Он взял бутылку. Я внимательно следил за его руками. Не то чтобы я страдал паранойей в терминальной стадии, но привычка проверять все, что попадает мне в рот, выработалась у меня еще в той жизни, а в этой, с учетом количества желающих моей смерти, только укрепилась.

Крылов поддел ногтем фольгу на горлышке. Она подалась с характерным хрустом. Пробка была запечатана заводским способом, акцизная марка на месте, целая, не переклеенная. Никаких следов прокола иглой или нагревания.

Щелк.

Пробка вышла туго, с смачным хлопком, выпустив на свободу терпкий аромат дуба, ванили и винограда.

Чисто. Новая, не вскрытая.

Крылов разлил янтарную жидкость по рюмкам. Не до краев, а так, как положено на два пальца, чтобы напиток мог «подышать».

— Ну-с… — он поднял свой сосуд. — За победу, Виктор Андреевич? За то, что мы прошли этот этап и не ударили в грязь лицом?

— За победу, — поддержал я, чокаясь. — И за профессионализм.

Мы выпили. Коньяк был хорош. Он обжег горло приятным огнем, а затем разлился теплом по пищеводу, оставляя бархатистое послевкусие. Никакой спиртуозности, никакой резкости. Действительно вещь.

Крылов тут же разломил шоколад и протянул мне треугольный сегмент. Затем достал из кармана маленький перочинный ножик и ловко разрезал яблоко на дольки.

— Угощайтесь.

— Благодарю.

Разговор потек сам собой. Сначала мы, как водится, еще немного пообсуждали олимпиаду, перемыли кости организаторам за их садистские наклонности, посмеялись над генералом, который вещал с экрана, как Большой Брат.

А потом беседа свернула в русло баек из практики.

И вот тут я заметил странность, о которой подумал еще на пороге.

Александр Борисович перестал быть дерганым, потеющим существом, каким я видел его днем. Коньяк, видимо, подействовал на него как эликсир спокойствия. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула. Его руки не дрожали, когда он подносил рюмку к губам. Он не вытирал лоб платком каждые пять минут.

Его речь стала плавной, размеренной. Исчезли слова-паразиты, исчезло заикание.

Он рассказывал случай из своей молодости, когда ему, зеленому интерну, привезли труп циркового глотателя шпаг, и как они всей кафедрой гадали, от чего тот умер, пока не нашли внутри, в желудке, проглоченную зубную щетку, которая вызвала перфорацию.

— … и представляете, Виктор Андреевич, — усмехался он, крутя яблочную дольку в пальцах, — профессор смотрит на эту щетку, потом на шпагу, которая лежала рядом с вещами покойного, и говорит: «М-да, коллеги. Профессиональная деформация. Человек всю жизнь глотал холодное оружие, а убила его борьба за гигиену полости рта».

Он тихо рассмеялся грудным смехом, в котором не было ни нотки истеричности.

Я тоже улыбнулся, оценив иронию.

— Да уж, жизнь лучший драматург, — согласился я. — Нарочно не придумаешь.

Я смотрел на него и ловил себя на мысли, что передо мной сидит совершенно другой человек. Умный, начитанный, с отличным чувством юмора и, судя по всему, с огромным багажом знаний, которые он почему-то прячет за маской недотепы.

Зачем?

Защитная реакция? Или он просто раскрывается только в узком кругу, когда чувствует себя в безопасности?

Мы выпили по второй. Потом по третьей.

Бутылка опустела наполовину. В комнате стало теплее, уютнее. Свет лампы отражался в коньяке, создавая янтарные блики на столе.

Мы говорили о литературе, о политике, о том, как изменилась Москва за последние годы. Я больше слушал, потому что жил последние двенадцать лет в Крыму. Крылов оказался на удивление интересным собеседником, который не пытался лебезить или понравиться. Он просто вел диалог на равных.

— Ну, пора и честь знать. Засиделся я у вас, Виктор Андреевич. А нам обоим завтра нужен ясный ум, хоть и выходной, но режим сбивать не стоит.

— Согласен, — я тоже встал.

Александр Борисович начал собирать со стола свой нехитрый реквизит. Завернул остатки шоколада в фольгу, яблочный огрызок аккуратно положил в салфетку. Бутылку он решительно пододвинул ко мне.

— Это вам. Презент. Допьете как-нибудь на досуге, под настроение.

— Спасибо, — не стал отказываться я.

— Еще раз спасибо за вечер, Виктор Андреевич, — он протянул мне руку. — И еще раз приношу извинения за предоставленные неудобства и мою… кхм… суетливость днем. Нервы, знаете ли.

— Пустое, Александр Борисович, — я пожал его сухую теплую ладонь. — Все мы люди, все мы человеки.

Я проводил его до порога.

— Сами дойдете? — спросил я с легкой улыбкой, кивнув на коридор. — Не заблудитесь?

— Конечно, — он усмехнулся и показал пальцами жестом «чуть-чуть». — Мы ж с вами всего по три капли. Что со мной станется? Я, знаете ли, старой закалки. Меня полбутылкой с ног не свалишь.

Он поправил пиджак, который снова, словно по волшебству, приобрел свой привычный мешковатый вид, и шагнул в коридор.

— Тогда доброй ночи, Александр Борисович.

— И вам, Виктор Андреевич. Приятных снов.

Он развернулся и неспешной, уверенной походкой направился к лестнице. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Закрыв дверь, я дважды провернул ключ в замке.

Я вернулся к столу, взял початую бутылку коньяка и посмотрел на нее на свет. Янтарная жидкость покачивалась внутри.

— До чего, все-таки, странный мужчина, — пробормотал я вслух, покачивая головой. — Невероятно странный.

Дверь за спиной захлопнулась.

Всё прошло даже не гладко. Всё прошло идеально.

Громов купился. Он увидел ровно то, что хотел Мастер хотел ему показать: безобидного, слегка придурковатого коллегу, который под воздействием алкоголя и стресса раскрыл свою «настоящую», человеческую сторону.

— Идиот, — одними губами прошептал Мастер, спускаясь по ступеням.

Доверие. Самый ценный и самый хрупкий ресурс. Теперь Громов не будет ждать удара со спины. Он сам открыл ворота крепости, впустил троянского коня и предложил ему выпить.

Мастер похлопал себя по карману, где лежали ключи от номера 215. Там, под кроватью, в грязном пакете, ждал своего часа финальный аргумент.

План на завтра вырисовывался в голове с кристальной четкостью.

Бал. Музыка, толпа, алкоголь. Идеальные декорации для трагедии.

Ему даже не придется особо стараться. Он будет рядом с Виктором. Дружелюбный, благодарный напарник. Он будет подливать. Возможно, добавит в бокал графа пару капель крепкого снотворного, что в купе с алкоголем свалит даже слона.

Громов вырубится у себя в номере. Или в укромном уголке парка. Неважно.

И тогда Мастер сделает то, что умеет лучше всего. Он «наденет» на себя лицо Виктора Громова. Ненадолго. На полчаса. Этого хватит.

Он представил, как в облике графа, под прицелом десятков камер наблюдения, проходит по коридорам главного корпуса с черным пакетом в руках. Он будет идти уверенно, может быть, даже улыбаться безумной улыбкой. Пусть все видят. Пусть камеры пишут.

Он заложит заряд в самом людном месте. Или в вентиляции. Таймер на двадцать минут.

А потом… Потом будет звонок. Анонимный, дрожащий от ужаса голос в трубке дежурного Инквизитора: «Помогите! Граф Громов сошел с ума! Он кричит, что всех взорвет! Я видел у него бомбу!»

И когда спецназ ворвется в здание, когда начнется паника, Мастер исчезнет, воспользовавшись суматохой.

Взрыв. Огонь. Крики. И посреди этого хаоса окажется репутация рода Громовых, разлетающаяся в пепел вместе с телами неудачливых коронеров.

Виктора найдут либо мертвым, либо спящим, но с неопровержимыми уликами на руках. И никто, абсолютно никто не поверит в его невиновность.

— Гениально, — похвалил сам себя Мастер, подходя к своей двери. — Просто и гениально.

Он вставил ключ в замок.

— Эй.

Голос прозвучал прямо внутри черепной коробки.

Мастер замер, не повернув ключ. Его рука, лежащая на дверной ручке, напряглась.

Он узнал этот голос. Узнал мгновенно, хотя слышал его всего пару раз.

Гримуар.

Но это было невозможно. Книга лежала на другом конце Москвы, глубоко под землей, в сыром, вонючем коллекторе, завернутая в полиэтилен и спрятанная в кирпичной кладке. Между ними были километры расстояния, тонны бетона и земли.

В прошлый раз артефакт заговорил, когда Мастер был в двух метрах от него. Но сейчас? Как он преодолел такое расстояние?

Холодок пробежал по спине Александра Борисовича, заставив его поежиться. Этот гримуар был куда сильнее, чем Мастер предполагал.

— Ты меня слышишь? — снова прошелестел голос, и в нем слышались нотки тревоги, смешанной с раздражением.

Мастер огляделся по сторонам. Коридор был пуст и тих.

— Да, — ответил он едва слышным шепотом, не разжимая губ. — Слышу. Как ты это делаешь?

Вопрос остался без ответа. Книгу не интересовали технические детали магии.

— За мной идут, — прозвучало в голове. Я чувствую их. Зов становится все сильнее. Они уже близко.