Архитектор Душ IX

Глава 17

Мы стояли несколько мгновений, осознавая поставленную задачу. От нас, чья клятва и суть профессии заключались в поиске истины, требовалось эту истину извратить.

И тот, кто сумеет искуснее запутать оппонента, расставив ложные маяки и скрыв реальные рифы, тот и пройдет дальше. Цинично? Безусловно. Эффективно для отсева слабых? Более чем.

Александр Борисович рядом со мной издал звук, похожий на сглатываемый комок. Он стянул запотевшие очки, протер их краем зеленой хирургической робы и водрузил обратно на нос, но руки его при этом предательски подрагивали.

— Это же уголовщина какая-то, Виктор Андреевич, — прошептал он, косясь на закрытую дверь, словно ожидая, что оттуда сейчас выскочит прокурор.

— Считайте это курсом повышения квалификации по криминалистике, — спокойно парировал я. — Мыслить как преступник тоже полезно, чтобы увидеть истину, которую злоумышленник мог попытаться спрятать. Я уверен, что вы сто процентов сталкивались со случаями, когда человека задушили руками, а затем сунули в петлю, надеясь все выдать за самоубийство.

Я подошел к столу вплотную, чувствуя холод, исходящий от нержавеющей стали.

— Предлагаю для начала взглянуть на то, с чем мы будем иметь дело, — сказал я, берясь за край плотного белого полотнища. — От состояния тела зависит то, какую легенду мы сможем на него «натянуть».

— Согласен, — отозвался Александр Борисович, делая шаг ближе, словно боялся, что покойник его укусит. — Давайте приступим.

Я резким, но аккуратным движением стянул простыню вниз, открывая тело. Ткань с легким шелестом упала на пол у ножного конца стола.

Перед нами лежал мужчина.

На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, может, шестьдесят. Телосложение гиперстеническое: широкая грудная клетка, массивный живот, нависающий над ремнем брюк, короткая толстая шея. Типичный «клиент» кардиологического отделения. Кожные покровы были бледными, с землистым оттенком, но лицо и верхняя треть шеи имели выраженную синюшность свойственную цианозу.

Я склонился над телом, не касаясь его, просто сканируя взглядом.

— Что мы видим? — спросил я вслух, скорее для себя, чем для напарника. — Трупное окоченение хорошо выражено во всех группах мышц. Челюсть сведена, конечность сгибается с трудом.

Я аккуратно, кончиками пальцев в перчатке, нажал на предплечье. Мышцы были твердыми, как дерево.

— Окоченение уже, судя по всему, достигло максимума и находится в фазе разрешения, либо на пике, — прокомментировал я. — Трупные пятна…

Я аккуратно приподнял тело за плечо, чтобы осмотреть спину. Пятна были обильными, насыщенного фиолетового цвета, сливными. При надавливании пальцем пятно в поясничной области побледнело, но восстановило цвет крайне медленно, секунд через тридцать-сорок.

— Стадия имбибиции, — констатировал я, опуская тело обратно на стол. — Пятна фиксированы, при надавливании исчезают неохотно, цвет восстанавливают медленно. С момента смерти прошло не менее суток. Возможно, двадцать четыре — тридцать часов.

— Согласен, — кивнул Александр Борисович, тоже склонившись над трупом и близоруко щурясь. — Сутки, не меньше. Смотрите, глазные яблоки…

Он указал на лицо покойного. Глаза были полуоткрыты, роговица уже помутнела, подсохла, напоминая рыбью чешую. Пятна Лярше. Зрачки были умеренно расширены.

Я перевел взгляд на одежду. Труп был одет в простые, слегка поношенные домашние брюки серого цвета и растянутую майку-алкоголичку, которая сейчас была задрана, обнажая волосатый живот. На ногах — один носок. Второй отсутствовал.

— Следов борьбы нет, — заметил я. — Одежда не порвана, грязи нет. Ногти…

Я взял кисть покойного. Ногтевые ложа были синюшными. Под ногтями — чисто, если не считать обычной бытовой грязи. Никаких волокон чужой одежды или частичек кожи.

— Умер тихо, — предположил Крылов, вытирая пот со лба рукавом халата. — Упал и умер. Или лег и умер. Видите? Никаких ссадин на локтях или коленях, значит, падения с высоты роста не было, либо он упал на что-то мягкое. Диван, кровать.

— Или его переодели, — добавил я скептически. — Но условия задачи говорят, что мы работаем с тем, что есть.

Я обошел стол, вставая с правой стороны.

— Ладно, давайте не будем гадать. У нас есть подсказка.

Моя рука скользнула в карман серых штанов. Ткань была грубой, дешевой синтетикой. Пальцы нащупали сложенный вчетверо листок бумаги.

Я извлек его на свет ламп. Обычный тетрадный лист в клетку.

— Ну-ка… — Александр Борисович, снедаемый любопытством, подошел ближе, заглядывая в листок бумаги. — Что там, Виктор Андреевич?

Я развернул записку. Почерк был аккуратным, печатным, явно чтобы избежать разночтений.

— Читайте, — я протянул листок так, чтобы он тоже мог видеть.

'Истинная причина смерти: Острая коронарная недостаточность. Трансмуральный инфаркт миокарда задней стенки левого желудочка.

Сопутствующие: Атеросклероз коронарных артерий 3-й степени, гипертоническая болезнь'.

— Инфаркт, выходит… — озадачился Александр Борисович, перечитывая строки и шевеля губами. — Классика жанра для такой комплекции и возраста. Сердце не выдержало, мотор заглох. Моментальная или очень быстрая смерть.

Он поднял на меня растерянный взгляд поверх очков.

— И что теперь? Это же естественная смерть, Виктор Андреевич. Самая что ни на есть натуральная. Тут ни прибавить, ни убавить. Сердце остановилось, кровь перестала качаться, наступила гипоксия, отсюда и синюшность лица…

Он замолчал, обдумывая ситуацию, и начал нервно теребить пуговицу на халате.

— Что думаете, коллега? Чем можно замаскировать такой диагноз? — спросил он. — Как мы из инфаркта сделаем убийство? Или несчастный случай? Вскрытие-то все покажет!

Я смотрел на посиневшее лицо мертвеца и думал.

Действительно, вскрытие покажет инфаркт. Зона некроза в сердечной мышце будет видна макроскопически, особенно если инфаркт трансмуральный. Опытный эксперт, разрезав сердце, сразу увидит дряблый участок, кровоизлияния, возможно, даже разрыв, если он был. Атеросклеротические бляшки в артериях тоже никуда не денутся — они там как камни.

Скрыть это невозможно. Мы не можем залезть внутрь тела без разреза и «починить» сердце.

Но задача не стояла «скрыть» инфаркт. Задача стояла «ввести в заблуждение». Заставить следующую группу пойти по ложному следу. Заставить их поверить, что инфаркт — это не причина, а, возможно, следствие. Или вообще случайная находка. Или что смерть наступила раньше, чем сердце остановилось окончательно.

Я посмотрел на лицо покойного.

Темно-фиолетовый, почти черный цвет лица. Набухшие вены на шее. Точечные кровоизлияния в конъюнктиву глаз.

— Посмотрите на лицо, Александр Борисович, — сказал я медленно, указывая пальцем в перчатке на цианоз. — Что вам это напоминает, кроме сердечной недостаточности?

Крылов прищурился, наклонившись ниже.

— Ну… застой крови в системе верхней полой вены… — начал он неуверенно. — Такое бывает при тромбоэмболии легочной артерии. При эпилептическом припадке…

— А если подумать о насильственной смерти? — подсказал я.

Глаза напарника расширились.

— Механическая асфиксия? — выдохнул он. — Удушение?

— Именно, — кивнул я. — Признаки очень схожи. Резкий цианоз лица, одутловатость, кровоизлияния в склеры — все это классическая картина при сдавливании органов шеи. При удавлении петлей или руками. При инфаркте, особенно обширном, тоже развивается острая левожелудочковая недостаточность, отек легких, кровь застаивается в малом круге и в системе верхней полой вены. Внешне — картина почти один в один.

Я обошел стол, вставая у изголовья.

— Нам нужно сыграть на этом, — продолжил я, чувствуя, что, кажется, мы нащупали нужное направление для развития темы. — У нас есть идеальный фон — синее лицо. Если мы добавим к этому фону несколько специфических штрихов… пару деталей, которые кричат о насилии… то любой эксперт, увидев это, сначала подумает об убийстве. И только потом полезет смотреть сердце.

— Вы хотите… — Крылов побледнел еще сильнее. — Вы хотите имитировать удушение?

— Да. Странгуляцию.

Александр Борисович судорожно огляделся по сторонам, словно ища подсказку в кафельных стенах.

— Но как? У нас нет ни веревки, ни… — он осекся, его взгляд упал на шкафы с инструментами. — Нам же сказали использовать подручные средства.

— Верно, — подтвердил я. — Но просто нарисовать полосу на шее недостаточно. Это будет выглядеть как детский рисунок. Нам нужно создать странгуляционную борозду. Посмертную, но выглядящую как прижизненная. Или, по крайней мере, достаточно убедительную, чтобы они потратили драгоценное время на ее изучение и описание.

Я посмотрел на руки покойного.

— И еще нам нужно инсценировать борьбу. Инфарктник умирает, хватаясь за сердце. Задушенный умирает, хватаясь за горло или за руки убийцы. Нам нужно изменить положение тела, создать видимость сопротивления.

— Грязь под ногти? — встрепенулся Крылов, вспомнив условия задачи.

— Обязательно. Эпидермис под ногти. Словно он царапал нападавшего.

— Но где мы возьмем эпидермис? — тупо спросил он. — С себя срезать?

Я усмехнулся, хотя под маской улыбка вышла кривой.

— Зачем с себя? У нас целый труп. Кожа на пятках достаточно грубая, если наскоблить скальпелем — сойдет за чужую при беглом осмотре.

Александр Борисович посмотрел на меня с благоговейным ужасом, смешанным с восхищением.

— Вы страшный человек, Виктор Андреевич.

— Я просто внимательно читал учебники, — отмахнулся я. — А теперь давайте думать, чем сделать борозду. Она должна быть пергаментной плотности, буроватого цвета, вдавленной.

Я оглядел секционную. Взгляд зацепился за провода от монитора, за ремни, которыми можно фиксировать тело, за край металлического стола.

— Ремень… — пробормотал я. — Если взять брючный ремень…

Я посмотрел на живот покойного. Ремень был. Дешевый, из кожзама, с металлической пряжкой.

— Снимайте ремень, коллега, — скомандовал я. — И давайте искать что-нибудь жесткое, чем можно натереть кожу, чтобы вызвать посмертное осаднение и высыхание. Нам нужно сымитировать, что его задушили, а потом, возможно, повесили. Или просто удавили.

Крылов дрожащими руками потянулся к пряжке на животе мертвеца.

— А как же… как же кровоизлияния в мягкие ткани шеи? — спросил он, возясь с застежкой. — При настоящем удушении они должны быть. А у нас их не будет. Разрез покажет, что под кожей чисто.

— Верно, — согласился я. — Это будет наш прокол. Но наша цель — запутать. Если они увидят борозду, они обязаны будут её описать, сфотографировать, взять кусочки кожи на гистологию. Они потратят время. Они начнут сомневаться. А если мы еще и сломаем ему подъязычную кость…

В секционной повисла тишина. Хруст сломанной кости прозвучал в моем воображении слишком отчетливо.

— Сломать кость? — прошептал Крылов.

— Посмертные переломы отличаются от прижизненных отсутствием кровоизлияний, — сказал я жестко. — Но на рентгене, если они решат его сделать, перелом будет виден. И это станет железобетонным аргументом в пользу убийства. Пока они не вскроют шею.

Я подошел к шкафам и начал открывать ящики один за другим, ища что-то подходящее для нашей «художественной работы».

— Время идет, Александр Борисович. У нас меньше часа, чтобы превратить сердечный приступ в криминальную драму.

Я огляделся по сторонам, оценивая скудный арсенал, предоставленный нам организаторами. Шкафы ломились от стандартных хирургических инструментов: скальпели, зажимы, пинцеты. Все это годилось для тонкой работы, для вскрытия, но никак не для грубой имитации насилия. Нам нужно было что-то тупое, твердое и, желательно, цилиндрической формы, чтобы сымитировать давление пальцев или рукоятки чего-то тяжелого при переломе хрупкой кости.

Взгляд упал на нижнюю полку инструментального столика. Там, среди лотков, лежал старый, роторасширитель с массивными прорезиненными ручками и тяжелый анатомический молоток.

— Вот оно, — пробормотал я, взвешивая молоток в руке. — Не идеально, но сойдет. Рукоять достаточно узкая и жесткая. Если надавить точечно, можно сломать рог подъязычной кости, не повредив кожу слишком сильно.

Я повернулся к Александру Борисовичу. Тот стоял у изголовья стола, нервно комкая в руках ремень, снятый с покойного. Вид у него был такой, словно он сам собирался повеситься, а не имитировать повешение на трупе.

— Ну, кому выпадет роль палача? — спросил я, нарушая тягостную тишину. — У нас две задачи: сделать странгуляционную борозду, натерев шею ремнем до состояния пергамента, и сломать кость.

Крылов снова нервно сглотнул, и его кадык дернулся. Он посмотрел на молоток в моей руке, потом на шею мертвеца, и его передернуло.

— Я бы не стал… — отозвался он глухо, отводя глаза. — Ломать кости… это как-то… слишком физиологично. Я лучше поработаю с кожей. Тереть — это все-таки не крушить.

Я усмехнулся. В нашей профессии «слишком физиологично» звучало как оксюморон. Мы каждый день копаемся во внутренностях, пилим черепа и вынимаем органокомплексы. Но ломать кости руками, имитируя убийство — это действительно лежало в другой плоскости. Это действие требовало определенной жестокости.

Или силы воли.

Однако спорить времени не было. Но и брать на себя самую грязную работу просто так, по праву сильного, я не хотел. Пусть судьба решит.

— Бросим монетку? — предложил я, доставая руку из кармана под халатом.

Крылов посмотрел на меня с удивлением, но потом обреченно кивнул.

— Давайте.

— Загадывайте, — сказал я, балансируя пятирублевой монетой на ногте большого пальца.

— Орел, — сразу сказал Александр Борисович, словно надеялся, что двуглавая птица спасет его от необходимости хрустеть хрящами.

— Значит, моя решка.

Я щелкнул пальцем. Монета взмыла в воздух, сверкнув в холодном свете ламп, закрутилась серебристым волчком и со шлепком упала мне на ладонь. Я тут же накрыл ее другой рукой.

Медленно, как в плохом вестерне, я убрал верхнюю ладонь.

На меня смотрела цифра «5». Решка.

— Значит, перелом на мне, — констатировал я, пряча монету обратно в карман.

Крылов тяжело выдохнул, да так, что горячий воздух его дыхания, поднявшись из-под маски, мгновенно заставил его очки запотеть. Он снял их, торопливо протер краем рукава и водрузил обратно на нос.

— Тогда вы за это время соскоблите с пяток эпидермис, — скомандовал я, распределяя задачи, — и затем мы займемся его ногтями. А я пока займусь костью.

— Идет, — покорно согласился он.

Мы разошлись по рабочим местам. Крылов, вооружившись скальпелем, двинулся к изножью. Я же взял молоток, перевернул его рукоятью вниз и подошел к шее трупа с боковой стороны.

Теперь предстояло самое сложное. Технически тут все просто — сломать тонкую косточку у старика дело нехитрое, кальций уже вымыт, кости хрупкие, но вот морально… морально тут все не так однозначно.

Я смотрел на синюшную шею покойного. Кожа была холодной, покрытой редкой седой щетиной. Подъязычная кость находится глубоко, под мышцами, сразу над щитовидным хрящом. Чтобы сломать её так, как это происходит при удушении руками, нужно нащупать большие рога и резко сильно сдавить их или нанести точечный удар.

Я положил пальцы левой руки на шею, пальпируя анатомические ориентиры. Вот кадык. Чуть выше… Да, вот она. Подвижная, подковообразная косточка.

Внутри меня на секунду поднялась волна протеста. Это был человек. Да, мертвый. Да, ему уже все равно. Да, мы врачи, и для нас тело — это объект исследования. Но одно дело — вскрывать тело, чтобы узнать причину смерти, восстановить справедливость, дать покой родственникам. Это благородная цель, оправдывающая средства.

А здесь? Я собирался изувечить труп, чтобы обмануть коллег и выиграть конкурс.

«Терзаться нормами морали, когда стандартной процедурой является буквально расчленение? — ехидно шепнул внутренний голос. — Ты пилишь черепа циркулярной пилой, Громов. Ты достаешь кишечник метрами. Ты взвешиваешь печень и режешь сердце на ломтики, как колбасу. Чем это отличается?»

Ничем, ответил я сам себе. Абсолютно ничем. Это просто работа с биоматериалом.

Но голос не унимался.

«Да и к тому же, — он стал жестче, циничнее, — ты убил четырех человек, Громов. Четырех живых, дышащих людей. Ты разорвал им сердца и сосуды своей магией, глядя им в глаза. И ты спал после этого спокойно. Хватит строить из себя пай-мальчика».

Я вспомнил коллектор в Феодосии. Вспомнил ту ночь на трассе в центре Москвы, когда трое наемников упали замертво по мановению моей руки.

Шмыгнув носом и пожав плечами, я отбросил сомнения. Это просто кость у мертвого человека. Кто-кто, а уж он меня точно не осудит.

Я упер конец рукоятки молотка точно в проекцию большого рога подъязычной кости справа. Левой рукой зафиксировал гортань, чтобы она не смещалась.

Нужно резкое сильное нажатие. Имитация давления большого пальца душителя.

Я навалился весом тела на рукоять.

КРРРРАК.

Звук получился сухим, глухим, но по коже от него пошли мурашки. Кость лопнула, подавшись под давлением металла. Я почувствовал, как хрустнуло под рукой, как ткани провалились внутрь.

Александр Борисович от этого звука, кажется, подскочил на месте. Он как раз закончил с эпидермисом и с остервенением натирал кожу шеи грубой изнанкой ремня, создавая «странгуляционную борозду», но при звуке ломающейся кости замер, вытаращив глаза.

— Честно говоря… звучит жутко, — прошептал он.

— Зато убедительно, — ответил я ровно, убирая инструмент. — Теперь левый рог. Для симметрии. Или оставим один? При удушении одной рукой часто ломается только с одной стороны.

— Давайте один, — поспешно согласился Крылов. — Так натуральнее. Типа, давили сбоку.

Я кивнул, откладывая молоток.

— Как у вас с бороздой?

— Почти готово. Кожа подсохла, эпидермис содран. Выглядит как пергаментное пятно. Если еще йодом слегка подкрасить для цвета… но йода нет.

— Давайте посмотрим, — предложил я и быстро обошел вокруг, осмотрев полки. — Ага! Вот оно!

Схватив баночку с йодом, я вернулся к Крылову и протянул ему.

— Отлично, — сказал он и схватив ее, выдернул кусок ваты, присев на корточки у трупа. Кажется, его тоже отпустило, и он тоже «вошел в процесс».

Когда со странгуляционной бороздой и сломанной подъязычной костью было покончено, мы приступили к следующему этапу нашего «творчества».

— Теперь руки, — скомандовал я.

Крылов поднял кисть покойного. Мы начали кропотливую работу. Пинцетом я заталкивал кусочки кожи под ногтевые пластины мертвеца.

Мы добавили немного «бытовой» грязи, создавая картину отчаянной борьбы за жизнь. Словно он царапал руки убийцы, сдирая кожу и грязь.

И, наконец, финал. Поза.

Трупное окоченение уже «схватилось» намертво. Мышцы были твердыми, как камень. Руки покойного лежали вдоль тела, слегка согнутые в локтях.

— Нужно согнуть пальцы, — сказал я, вытирая пот со лба. В секционной становилось жарко. — В «когтистую лапу». Как будто он пытался оттянуть удавку или схватить нападавшего.

Мы вдвоем навалились на правую руку.

— Раз, два… взяли! — скомандовал я.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы преодолеть сопротивление мертвых мышц. Суставы хрустели, сухожилия натягивались, как струны. Это было похоже на борьбу с манекеном, набитым бетоном.

Мы сгибали пальцы насильно, фиксируя их в скрюченном, напряженном положении.

— Теперь левую!

Через пять минут борьбы с физиологией мы отступили.

Результат был пугающим.

На столе лежал человек, принявший мучительную смерть. Его лицо было багрово-синюшным, на шее змеилась бурая, вдавленная полоса, руки были скрючены в последнем жесте отчаяния, а под ногтями чернела грязь и кожа «убийцы».

Даже зная, что мы сами это сделали, я чувствовал легкий холодок.

— Ну, что ж, кажется все готово, — сказал я, отойдя на шаг и стягивая перчатки. Резина неприятно липла к потным рукам. — Думаю, что если бы с ним при жизни сотворили подобное, то слабое сердце вполне могло отказать и инфаркт случился бы, как следствие, а не первопричина.

Я критически осмотрел нашу работу.

— Любой эксперт, увидев это, сначала напишет «механическая асфиксия», а потом будет долго чесать затылок над гистологией.

— Вполне, — покивал головой Александр Борисович, все еще шокированный проделанной работой. Он смотрел на труп с какой-то болезненной завороженностью. — Выглядит… достоверно. Но мне все еще не по себе от того, что мы сделали. Это… неуважение к смерти, что ли.

Я хмыкнул, выбрасывая перчатки в педальное ведро.

— Александр Борисович, другим не легче, думаю. В соседних боксах сейчас творится то же самое. Кто-то имитирует падение с высоты, кто-то — отравление. Мы в равных условиях.

Я подошел к умывальнику и включил воду.

— Да и тем более, — продолжил я, намыливая руки, — тело все равно отдадут в крематорий. А если оно оказалось тут на столе, то, скорее всего, его родственникам либо плевать, либо их нет. Биоматериал, как сказал генерал. А значит не терзайте себя почем зря.

Подытожив, я вытер руки бумажным полотенцем и повернулся к напарнику. Он выглядел бледным, даже сквозь маску было видно, как осунулось его лицо.

— У вас нервы и без того шалят так, что неплохо было бы настойки пустырника попринимать.

— Да после такого, знаете ли, напиться и забыться бы… — пробормотал Крылов, снимая запотевшие очки и протирая глаза. — Я думал, мы будем загадки разгадывать, а не улики фабриковать.

В этот момент тишину разорвал резкий, пронзительный звук зуммера. Таймер над дверью загорелся красным.

Дверь щелкнула, и в комнату, как по команде, вошел наш куратор. Взгляд скользнул по трупу, задержавшись на секунду на шее и руках, но ни один мускул не дрогнул.

— На выход, — скомандовал он спокойно. — Время вышло. Оставьте папку на столе.

Мы вышли из комнаты.

— Следуйте за мной, — сказал мужчина, не давая нам времени на передышку.

Нас провели по тому же коридору, только в обратном направлении, а затем свернули в другое крыло. Коридоры были абсолютно одинаковыми: белый пластик стен, люминесцентные лампы, запах хлорки. Если бы не номера на дверях — 305, 307, 309 — я бы подумал, что нас водят кругами.

— Куда теперь? — шепнул Крылов.

— Думаю, сейчас начнется вторая часть балета, — ответил я.

Мужчина подошел к комнате под номером 312 и приложил ключ-карту. Замок пискнул, открывая идентичную палату. Тот же стол, те же шкафы, тот же холодный свет.

И на столе такое же тело, накрытое простыней.

— Проходите. Следующий этап начинается через десять минут. Дверь будет заблокирована до начала трансляции.

Мы вошли. Дверь за нами с глухим стуком закрылась.

Я подошел к столу, но трогать простыню не стал. Рано.

— Готовы угадывать, что было настоящей причиной смерти? — спросил я у Александра Борисовича, опираясь о край соседнего столика. — Теперь мы по другую сторону баррикад. Кто-то из наших коллег час потел над этим телом, пытаясь нас обмануть.

Он тяжело вздохнул, стягивая маску на подбородок, чтобы вдохнуть полной грудью.

— Куда уж деваться? Надеюсь только, они не были такими же изобретательными, как мы.

— Надейся на лучшее, готовься к худшему, — усмехнулся я. — Здесь собрались лучшие. Я бы не рассчитывал на легкую прогулку.

Монитор над телом мигнул и зажегся.

Генерал снова смотрел на нас. На всех участников разом, в десятках разных помещений.

— Не буду многословным, — сказал он. — Первый этап пройден. Вы создали ложь. Теперь ваша задача — разрушить чужую ложь и найти истину.

Он сделал паузу.

— Перед вами работа одной из соседних групп. Они старались. Они использовали все свои знания, чтобы скрыть реальную причину смерти и подсунуть вам фальшивку. Ваша цель — за шестьдесят минут провести наружный осмотр, проанализировать увиденное и вынести вердикт: что убило этого человека на самом деле?

Генерал чуть наклонил голову.

Под его портретом, глядящим на нас, возникла черная полоса с таймером.

60:00.

59:59.

— Приступайте к работе. У вас час.