Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 9

Фуух… пронесло. Обморока с потерей сознания не было. Что-то часто стали у меня проявляться такие симптомы. Тело Довлатова стареет? Или подобные метаморфозы с организмом являются побочным эффектом, когда сознание внедряется в чужую сущность? Ладно, придется разбираться потом.

Между тем, пока происходил сбой моего сознания, ночь опустилась на лагерь. Костры дымили в низком тумане, солдаты дремали, лишь редкие часовые мерно прохаживались вдоль брустверов. Подошел Иван Ильич с кожаной сумкой, той самой, куда мы спрятали часть чертежей. Настоящие листы с ключевыми деталями лежали глубже, обмотанные промасленной тканью. Поверх них лежала пачка «ложных» схем, аккуратно расчерченных, но бесполезных для того, кто захочет повторить наши устройства.

— Готов? — спросил он тихо, не будя солдат.

— Пойдем, Иван Ильич, что ж тут поделаешь…

Путь к условленному месту был не прямой. Нам пришлось обходить обозы, задерживаться в тени фур, пока мимо не пройдут патрули, а то и вовсе скрываться в деревьях от возможных лазутчиков.

— Не нравится мне это, — тихо сказал Иван Ильич. — Здесь, в лагере, у Аракчеева руки длиннее, чем в Петербурге.

— Потому и идем ночью, — ответил я. — Платов знает, кого послать. А чужой в темноте не отличит своего от своего.

Вышли к небольшому оврагу за лагерем. Там, под нависающими ветвями, мерцал слабый огонек фонаря. Я присмотрелся: силуэт в бурке, с низко натянутым капюшоном, вроде казак. Когда мы подошли ближе, он кивнул:

— От атамана Платова я, стало быть, господа.

Иван Ильич передал сумку. Тот не стал проверять, просто перекинул ремень через плечо. В этот миг где-то справа раздался хруст ветки. Мы замерли.

— Свой? — рыкнул казак в темноту.

В ответ тишина. Потом шаги, быстрые, уходящие. Я уже собрался бежать наперерез, но казак удержал меня за локоть.

— Не стоит, господин поручик. Тот, кто видел нас, все равно не подойдет близко. А если подойдет, то не успеет уйти.

Повернулся и исчез в тумане, растворившись, будто его и не было. Мы с Иваном Ильичом стояли, слушая, как вдалеке кричит ночная птица.

— Все, — сказал я наконец. — Теперь будем ждать или вести от Платова, или удара от тех, кто идет по нашим следам.

Вернулись в лагерь под утреннюю сырость. Над полем висел первый свет зари, и дым с Бородина еще не рассеялся. Михаил Илларионович, зная о письме Аракчеева с приказом явиться в Петербург, отпустил нас с Иваном Ильичем без доли радости.

— Поезжайте, голубчики. Не могу сказать, чтобы мне это было приятно, но, увы, батеньки мои, поделать супротив воли министров ничего не могу. Мы всего лишь тут командующие армией, а вся власть там, у государевых фаворитов.

С тем и отпустил, утерев слезу на единственном глазе. Разлука, по сути, должна быть недолгой, туда и обратно. Но вот что ожидало меня в кулуарах Министерства, я не знал. Платов, под защитой которого я мог бы укрыться, был в тылу у французов. Кутузов был окружен Барклаем, Беннигсеном и прочим льстивым сбродом, не считая, конечно, Багратиона, Дохтурова, а может, Ермолова. Раевский тоже был на редутах, и к нему мне было не успеть, ведь Аракчеев-то требовал немедленно. Потому и выехали сами втроем: я, Иван Ильич, второй адъютант Голицын. Копии чертежей шумовых петард и орудий сложили в коляску. Кайсаров проводил до рейда Давыдова, там нас немного поддержали в дороге казаки, а потом наш путь пошел по дорогам к столице. В этой части французов еще не было, их главные силы шли на Москву.

Спустя восемь дней, ночуя в постоялых дворах и почтовых перегонах, оказались вблизи града Петрова, как с добротой величал его мой хозяин.

Петербург встретил нас холодным, неприветливым ветром, хотя на дворе стояли первые числа августа. С Невы тянуло влагой, мостовые блестели от недавнего дождя. По улицам тянулись вереницы карет и экипажей с шумом, звоном, людской спешкой. В канцелярии Военного департамента пахло сургучом, чернилами и чем-то тяжёлым. Голицын сразу растворился в коридорах, принимая поздравления от тыловых офицеров, будто стал героем Бородинской победы, которой, к слову, еще и в помине не было. Во всяком случае, так было записано у меня в дневнике.

Аракчеев появился тихо, без шума. Высокий, сухой, в вычищенном до блеска мундире. Глаза, бледно-серые, почти без блика, казались бездонными колодцами, в которых нельзя было прочитать ни одобрения, ни гнева. Иван Ильич благоразумно отступил в тень портьеры, я остался один.

— Господин инженер, — произнес медленно всесильный фаворит, — я требовал вас сюда немедленно. И вот вы явились, что очень похвально.

Не спросил ни про дорогу, ни как дела в войсках, ни как одолели французов, очевидно, зная все из своих тайных источников. Кардинал Ришелье в русском обличье, мать тебя за ногу, мысленно выдал себе я ремарку. Поклонился, отвечая в меру учтиво, но без излишней покорности:

— Служба на поле брани не всегда позволяет в тот же день явиться в столицу, ваше сиятельство.

Он будто не заметил колкости.

— Мне известны сведения о применении вами… м-мм… неуставных средств. И мне нужно понять: это ваше самовольство или приказ Кутузова?

— Мое предложение, одобренное командующим, — ответил я, удерживая взгляд на его лице. — Оно спасло не одну батарею и заставило неприятеля отступить.

Он развернул папку на столе. На белой бумаге виднелись донесения, аккуратным почерком переписанные с полевых рапортов. В некоторых я узнал свои собственные слова, но с иным оттенком, как будто их вложили в уста подозрительного человека.

— Петербург, господин инженер, — сказал он тихо, — не поле Бородина. Здесь иной род сражений.

Я уловил движение в углу комнаты, противоположной той, где укрывался в тени Иван Ильич. Молодой чиновник с папкой в руках, явно прислушивающийся, только что скрыто юркнул в коридор. Тот самый «свой», о котором писала Люция? Или очередной шпион тайной канцелярии?

Мы обменялись еще парой фраз, формально вежливых, и на прощанье он сказал:

— Завтра в девять от вас письменный отчет. Без купюр.

Простившись с поклоном, я вернулся в лабиринты коридоров. Иван Ильич предусмотрительно не показывался на глаза штабным корнетам и подпоручикам, следуя за мной в нескольких метрах, не вызывая интереса, предпочитая, чтобы вся программа почестей обрушилась на меня. Так и случилось.

— О! Господин Довлатов! — потянулись рукопожатия со всех сторон.

— Поручик, вы с поля боя?

— Как там Наполеон?

— Скажите, адъютант, а правда, что Мюрат бежал от каких-то дьявольских воев и грома с небес? Не ваших ли рук это дело?

Кто-то хлопал по плечу, кто-то тряс, кто-то что-то совал в руки. Даже показалось, как чья-то рука на миг скользнула в карман. Приходилось расточать улыбки, кивать, пожимать руки в ответ, говорить какую-то чушь насчет вещих снов и прочего бреда. А потом меня вытянул оттуда Голицын.

Когда вышел на улицу, на прохладном ветру дрогнула складка мундира, и в кармане я нащупал сложенный клочок бумаги. Знакомый почерк, неровный, спешный:

«Все пошло быстрее. Вечером — у Никольской. Л.»

Сердце ударило раз, другой. Люция! Милый мой человечек…

К концу дня, обговорив с Иваном Ильичем наше положение, я уже шел по Невскому проспекту, чувствуя под ногами легкую липкость брусчатки, когда в тени колонн у дома на Никольской появилась Люция.

Взгляд, устремленный прямо на меня, был наполнен и осторожностью, и чем-то теплым, что вызывало тревогу и одновременно нежность. Она не спешила, но и не отводила глаз, будто каждая секунда нашего молчаливого разговора была весомее слов.

— Вы здесь раньше, чем я думала, — сказала она тихо, с легкой улыбкой, едва заметной в мягком свете уличного фонаря.

— После Бородина многое изменилось, — ответил я, стараясь не выдать волнения, — и нам обоим нужно быть готовыми к переменам. К большим переменам, Люция!

Мы стояли на мосту, в полумраке под тихое шелестение ветра. Между нами висела пауза, наполненная всем тем, что мы еще не осмеливались сказать. Во всяком случае, я.

— У меня есть сведения, — продолжила она, опуская взгляд на сложенный конверт в руке. — И есть то, что поможет нам сохранить контроль над ситуацией, если мы будем действовать осторожно.

— Я доверяю вам, — прошептал я, чувствуя, как напряжение немного спадает. — Вместе мы сильнее.

А сам подумал: «Черт возьми, товарищ Довлатов, да когда ж ты уже признаешься ей в любви, олух?»

Мгновение постояли, слушая плеск воды о сваи. Она, кажется, тоже заметила мою нерешительность, но лишь легонько кивнула, будто соглашаясь с тем, чего мы оба вслух не сказали. А когда простились, я, очертя голову, помчался вперед, не разбирая дороги. Все твердил и твердил себе:

«Ну, и трус ты, Довлатов! На поле сражения смельчак, а перед женщиной впал в полный ступор. Таким подходом ты не завоюешь ее сердца, блин!»

Отчет для Аракчеева составляли втроем, в узкой комнатке канцелярии. Чернила густели в чернильнице, и я, в полголоса диктуя, все время подносил перо к свече, чтоб размягчить.

— … считая необходимым ускорить отправку дополнительного пороха к батареям , — заканчивал я, а Голицын аккуратно выводил каллиграфические буквы, как будто писал прошение государю, а не сухой военный отчет.

Иван Ильич, в свою очередь, вставлял свои комментарии:

— Укажите, что мы выявили утечку сведений, но меры приняты, потому как вражеская сторона получит лишь искаженные данные.

— Может, ложные, а не искаженные? — поправил Голицын.

Иван Ильич согласился.

— Пусть в Министерстве думают, что мы в штаны наложили от страха.

На следующий день отчет был доставлен мной в канцелярию. Аракчеев был у государя, поэтому я его не застал. Зато адъютант передал от него дозволение:

— Его светлость отпускает вас назад в войска. Отчет оставьте мне, я передам его высокопревосходительству. Всего наилучшего, господин поручик.

Я потрясенно уставился на корнета.

И это все? Вот так все просто? Отдал отчет, и кати себе назад, в бога душу? И из-за этого стоило покидать мне войска во время сражения?

Выйдя ошеломленным из здания Арсенала, первым делом поделился с Иваном Ильичем. Тот выслушал и расхохотался:

— А чего ты думал, братец? Сей министр вызывал тебя лишь затем, чтобы показать свою власть перед Михайло Ларионычем. Написал отчет, и гуляй себе дальше.

— Но… но ведь можно ведь было послать его почтой! — возмутился я. — Не срывать с поля битвы сразу трех офицеров.

— Э-э, друг мой Довлатов, тут не все так просто. Сорвав нас троих с места, он, тем самым, дал понять фельдмаршалу, что может в любой момент его обескровить, так сказать. Убрать самых близких. Кто там остался с нашим хозяином? Кайсаров, Резвой? Вот и все, не считая Платова, Багратиона, Давыдова, Ермолова и Раевского. Но те все в войсках. Ермолов хоть и рядом, но не защита от Аракчеева. Признаешь?

— Признаю.

— А раз признаешь, то должен понять, что война, это та же политика. Такие как Зубов и Аракчеев воюют не на фронте, а в тылу, став палки в колеса неугодным себе полководцам.

— Тогда что, Иван Ильич? Выходит, мой отъезд с отчетом был всего лишь предлогом, показать фельдмаршалу, что он полностью в руках Министерства?

— Правильно толкуешь, друг мой. И я, и ты, и Резвой с Кайсаровым, даже Прохор-денщик, все мы близкие к фельдмаршалу, находимся под властью тайной канцелярии. Аракчеев всеми способами пытается ослабить Кутузова, и ты, хм… в числе этих способов.

Что было делать? Под вечер, когда дневной шум столицы начал стихать, а на улицах зажглись первые фонари, мы запрягли коляску. Дорога лежала на запад, к тем линиям обороны, которые мы втроем оставили, отъезжая в столицу.

После Бородина Кутузов не стал отступать, как в истории моих школьных учебников двадцатого века, а укрепился на рубеже между Можайском и Москвой, заранее подготовив редуты. Француз стоял в двадцати верстах западнее, утомленный, но еще опасный. Передовые отряды Давыдова и Платова уже перерезали отдельные линии снабжения, а ночами в стане неприятеля видели странные вспышки света, мои прожекторы, испытанные в деле. В мое отсутствие ими руководил полковник Резвой.

Я ехал молча, слушая цокот копыт, и пальцы сами нащупывали в кармане тяжелую, холодную монету с датой «1813». Пустяк, казалось бы, а как камень в ботинке, мешает забыть об «эффекте бабочки» даже на минуту.

К вечеру следующего дня добрались до ставки. Местечко, выбранное для главной квартиры, выглядело неприметным. Всего пара бревенчатых домов, пара сараев, да сплошные земляные насыпи. На валу у ворот стояла батарея Ермолова, чьи стволы глядели в сторону запада. Михаил Илларионович встретил нас в сыром помещении, где пахло свечным воском и мокрыми шинелями. Недавно здесь прошел дождь. Он сидел за столом, устланным картами, медленно водя пальцем по линии позиций.

— Ну что, соколики мои? — поднял он глаза, — Рад видеть в добром здравии. Как там град Петровский? Полагаю, в министерстве все умнее нас?

Я положил на стол свернутую в трубку копию отчета. Обнялись по-дружески без всяких там китайских церемоний. Никого в избе не было, разве что Прохор как всегда пытался подсунуть хозяину таз с горячей водой. От второго денщика фельдмаршал отказался, помня историю с Нечипором, которого из-за доносов все тому же Аракчееву отправили в темницу. А Прохор бурчал что-то под нос о «проклятом жентельмене Бонапартии, холера его забери…»

— То, что там умнее нас не скажу, Михайло Ларионыч, — ответил Иван Ильич, отхлебывая вина с дороги, — но осторожнее точно не стали. Мы донесли с поручиком все, что нужно, и ровно в тех словах, какие они хотели услышать.

Хозяин прищурил зрячий глаз.

— Значит, с божьей волей половину правды мы оставили при себе?

— Иначе нельзя, ваше сиятельство. Французская разведка слишком близко к столу министров.

Голицын стоял в стороне, не вмешиваясь в разговор двух начальников. Михаил Илларионович, опершись на стол, тяжело поднялся, подошел к окну. Там, за темным горизонтом, были позиции Наполеона, откуда-то и дело доходили слухи о вспышках света и ночных перестрелках.

— Платов давеча взял обоз с сухарями, — произнес он, словно сам себе. — Давыдов гоняет их кавалерии, да все покоя не дает. Но этот корсиканец, помилуй бог, еще стоит и смотрит в нашу сторону. Упрямый черт, право слово.

Повернулся ко мне:

— Гриша, голубчик, мне нужна твоя артиллерия в полной готовности. И… твои новые хитрости со светом. Будем бить не только ядрами, но и страхом с божьей помощью.

И отпустил нас, уставших с дороги.

Ну что? — спросил я себя, укладываясь спать в сенях избы. — С Бородином тебя можно поздравить, товарищ Довлатов, он же мастер-станочник двадцатого века, он же влюбленный в Люцию, и он же порядочный семьянин с оставшейся там, женой и дочуркой. Бородино мы пережили, черт побери. И оно прошло не так как в истории. Альтернативный виток эволюции повернул в другую реальность. Почему так казалось? А потому, что в начале августа воздух как всегда тянул сухой степной теплотой, но над окопами стоял глухой запах сырой земли и пороха. Французы держались цепко, биваки пестрили палатками, а обозы, хоть и поредевшие, все еще шли из глубины. Наполеон уже не шел на Москву. Благодаря сдвигу хронологии, француз теперь не займет вторую столицу России. С каждым днем даты смещались на календаре. Не быть ни пожару в Москве, ни Бонапарту в ней, родимой. Так, товарищ Довлатов? Ты этого хотел, применяя свои разработки прожекторов, орудий и неведомых в девятнадцатом веке минометов, пусть и примитивных, на уровне простого заводского чертежника? Теперь будь хоть в этом спокоен. Виток истории повернул в другом направлении. А что будет дальше… хм… Да черт с ним — время покажет.

А тем временем мастеровые, по распоряжению полковника Резвого, занимались сборкой первых «трубных бросателей», как мы их в шутку назвали. В основе была простая железная труба с утолщенным дном, на самодельной подставке, и под каждой миной деревянный поддон. Я не рассчитывали по чертежам на дальнобойность, ведь замах был другой. А ну-ка, попробуй метнуть снаряд через укрытие, чтобы он рванул прямо в стане неприятеля, куда даже обычная пушка не достанет?

Голицын, присев у одного из образцов, провел пальцем по заклепкам.

— Скажу честно, Григорий Николаевич, вид у них… как у медного самовара после драки. Но если рванет, как ты говоришь, я первый запишусь в твои артиллеристы.

Мы давно перешли на «ты», еще с того памятного рейда, когда он отвозил чертежи Платову через линию фронта. Тогда я и понял, что юному князю можно доверять безраздельно.

— Вид самовара, это дело десятое, — ответил я с усмешкой, проверяя крепеж. — Главное, чтобы мины ложились туда, куда расписано в моих расчетах, дорогой князь.