Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 5

У меня произошел очередной «сбой программы». Провал памяти. Перезагрузка. Такое уже бывало, когда сознание теряло контроль над телом Довлатова. Даты смещались по календарю моего времени, и организм адъютанта иногда выдавал порцию адреналина, сбивая и дыхание и состояние памяти. Ничего вроде бы страшного, но окажись я в этот момент на поле боя под свист ядер, и мой «ступор» мог быть последним: БАЦ! — и снесло бы полголовы, пока мозги приходили в себя.

А пока мы готовились встретить француза уже на Бородинском поле, в кулуарах Министерства происходило следующее…

В большом кабинете графа Салтыкова, выходившем окнами на Неву, собрались члены комитета. Сегодня здесь решалась судьба русской армии, судьба России. Июльский вечер был теплым и тихим, но окна в кабинете оставались закрытыми, потому как хозяин, семидесятишестилетний граф Салтыков, боялся простуды. Сидел с кислой миной на худом, лисьем лице. Ни люстр, ни свечей не зажигали, хозяин был скуп в этом плане. За столом сидел мрачный, надменный Аракчеев, справа по руку сухощавый, спокойный Лопухин, и слева добродушный красавец Кочубей, как всегда с улыбкой на лице. Остальные министры располагались полукругом за соседним столом.

Комитет выслушал рапорты командующих армиями с разными письмами к государю и Аракчееву: Багратиона, Барклая, Ермолова и других. Письма из армии говорили все о том же: о необходимости единого командования. Их читал монотонным, дьячковским голосом Аракчеев. После этого обсудили, каким требованиям должен отвечать избранник, и решили, что он обязан иметь «известные опыты в военном искусстве, отличные таланты, доверие общее и старшинство».

— Ну что ж, господа, а теперь прошу называть кандидатов, — сказал председатель комитета Салтыков.

Аракчеев тяжело думал, насупив брови. Не любил он такие заседания. Лопухин, сложив пополам лист бумаги, обмахивался им, как веером, и думал только о том, что не худо бы открыть окно. Кочубей загадочно улыбался, легонько постукивая пальцами по столу.

— Ну кого же? Петра Ивановича Багратиона? — спросил Салтыков.

— Да, да, Багратиона! — встрепенулся Аракчеев.

— А не лучше ли Беннигсена? — осторожно предложил кто-то за соседним столом.

— Он же не русский.

— Ах да! Я и забыл!

— Гудовича, — предложил Лопухин.

— Да ведь Гудович мне ровесник. Он стар, — ответил Салтыков. — А как все-таки насчет Багратиона?

— Багратион слишком горяч! — возразили за соседним столом.

— А кого же вы предлагаете?

— Тормасова.

— Молод еще. И опытом и доверием, — отрезал Аракчеев.

Все затихли, думали.

— А если Палена? — прервал молчание Лопухин.

— Так ведь, что он, что Барклай, оба — лифляндцы. Эх, Каменский зря умер! — вздохнул Салтыков.

— Михайлу Ларионовича Кутузова, — раздался неуверенный голос.

— Кутузова? — чуть ли не с ужасом переспросил удивленный Аракчеев. Он хорошо помнил, что император не жалует Кутузова.

— Да, Кутузова!

— О Михайле Ларионовиче мы все позабыли, — улыбнулся Кочубей. — Что ж, Кутузов, это хорошо! Он человек достойный!

— Да, да, вполне достойный! — поддержал Лопухин.

— Его императорское величество не будет доволен, — буркнул Аракчеев, кашляя в кулак.

— Погодите, Алексей Андреевич, однако же государь утвердил Михайлу Ларионовича начальником ополчения! — вспомнил Лопухин.

— То ополчение, а то вся армия! — развел руками Аракчеев.

— Недавно пожаловал титул князя.

— И назначил членом государственного совета, — прибавил Салтыков. — К тому же, фельдмаршал с государевой волей.

— Кутузову много лет, он старый, — уже не так твердо, но все еще пытался возражать Аракчеев.

— Нет, ему годов еще не много. Погодите-ка… — задумался Салтыков.

— Михайло Ларионович родился в сорок пятом, следовательно, ему шестьдесят шесть, — подсказал Кочубей.

— Да, человек в самом соку, — подтвердил Салтыков. — Шестьдесят шесть для главнокомандующего, это пустяки! — Сорокачетырехлетний Кочубей улыбнулся. — Вот кто будет наверняка недоволен нашим выбором, так это Наполеон. Он не может простить Кутузову его победы над турками у Рущука.

— Ну, значит, так и решили, господа? Избираем главнокомандующим всеми нашими армиями фельдмаршала Михайлу Ларионовича Кутузова? — спросил Салтыков, обводя всех глазами.

— Избираем! Избираем! — поддержали все.

— Кутузова знают в народе! Солдаты за него горой, называя батюшкой. Обе столицы выбрали его командующим ополчением, — прибавил Лопухин, глядя на Аракчеева.

— А вы как, Алексей Андреевич? — обратился Салтыков к Аракчееву.

— Ну что ж, выберем Кутузова, — нехотя уступил Аракчеев. Стиснул кулаки, упер глаза в стол. Не мог не вспомнить, при каких обстоятельствах у них были встречи. Ну, недолюбливал он фельдмаршала, чего уж тут не понять.

— А вы знаете, что он самолично уехал к Москве без дозволения государя?

— Знаем, прощались. Взял на себя дух отправиться наперерез Бонапартию, пока мы тут заседаем.

— И где он сейчас тоже знаете?

— Курьер доложил, что выставляет редуты на огромаднейшем поле, — показал на карте писарь указкой. — Вот тута.

— Бородинское поле?

— Так точно, ваша светлость.

Аракчеев подумал, махнул рукой.

— Вот же старик неуемный. Без дозволения, да еще и армию принял. Ладно. Посмотрим, что он нам принесет.

Все облегченно вздохнули. Русские вооруженные силы наконец-то получили единого командующего.

Я очнулся. Вот, едрит его в пень, как все конфузно-то вышло. Перезагрузка и провал памяти вроде прошли для всех незаметно. Как стоял у телеги, так и остался стоять. Может, минута какая, может, пара минут. Хорошо, что Голицын был далеко, а у костра сидели солдаты, давно привыкшие к моим рейдам. Покачнулся, произвел инвентаризацию собственных ощущений, причем, неприятных, надо сказать. Вроде ничего не изменилось. Колесо истории продолжало вращаться в новом витке эволюции. Пошел-ка я посплю, решил сам себе.

Уснул. А когда проснулся, с утра над полем стлался тягучий туман, пряча за белой пеленой дальние перелески и деревни. К утру прибавилось новых палаток: казаки Платова уже ставили коней на привязь, артиллеристы вытаскивали тяжелые лафеты, саперы вбивали колья в свежевырытую землю.

Михаил Илларионович, укрытый халатом, стоял у карты, расстеленной прямо на лафете орудия. Единственный глаз внимательно двигался от линии к линии. Голицын стоял с указкой. Иван Ильич, умывшись, уже ускакал к редутам, а полковник Резвой писал донесение в Петербург. Прохор кипятил воду в тазу, бурча что-то под нос насчет Наполеона:

— Жентельмен с него, аки с меня курица…

Вдруг, прорезав утреннюю гулкость, показался курьер. Осадил лошадь в пене, лицо в пятнах грязи. Подскочил к фельдмаршалу, спешился и, еще не отдышавшись, передал пакет.

— Из Петербурга… — пробормотал за моей спиной Голицын.

Кутузов разорвал сургуч, пробежал строчки, и едва заметно улыбнулся.

— Ну что ж, господа, — сказал он негромко, но так, что услышали все. — Теперь все по праву. Император утвердил, а Аракчеев поставил подпись. Отныне командую армией я.

Офицеры возликовали. Раздалась буря аплодисментов. По редутам мгновенно пронеслась новость из уст в уста:

— Батюшка хфельмаршал-то теперича наш того, как его…

— Главнокомандующий, дурында! Слово-то хоть выговаривай…

Словно кто-то выдернул из нас усталость: разговоры оживились, молоты били по кольям быстрее, лопаты вонзались глубже. Даже капитан Кайсаров, вечно строгий, отпустил пару шуток в адрес саперов. Но были и те, кто молча переглядывался, пряча зависть со скрытой злобой. В их взгляде читалась осторожность. Не все в верхах желали Кутузову победы, а он, казалось, не замечая, возгласил перед строем:

— Господа офицеры и братцы-соколики! Пора делать из этого поля крепость.

Пехота с удвоенной силой бросилась рыть редуты, артиллеристы по моим указаниям стали выдвигать орудия к ключевым высотам, а я принялся за схему обороны с учетом будущего применения прожекторов.

Вечером того же дня, когда прибыл Давыдов, мы с ним и Голицыным отправились к батарее Раевского, чтобы осмотреть грунт. Давыдов, разглядывая холм, задумчиво сказал:

— Если их кавалерия пройдет с левого фланга, все это нам выйдет боком.

— Не пройдет, — ответил я, глядя на карту. — Но на всякий случай, там будет сюрприз.

В мыслях я знал из истории своего века, что времени до первого столкновения остается мало, тем более календарь сместил даты событий вперед. И хотя Михаил Илларионович говорил, что сражение состоится через несколько дней, мне казалось, что Наполеон уже дышит в спину.

К вечеру в лагере запахло свежевырытой землей. Тысячи солдатских и крестьянских рук вырывали редуты, прокладывали ходы сообщения, обшивали брустверы дерном. На возвышениях, словно коршуны, вились артиллеристы, проверяя прицелы и углы обстрела. Я отдал распоряжение о скрытой установке двух опытных, проверенных уже, прожекторов. Пока они представляли собой грубые ящики на треногах с отражателями из полированного латуни, но в нужный момент они ослепят не хуже того моего первого прототипа, что заставил бежать в панике мюратовский авангард. Еще три мощных отражателя я разместил по флангам, чтобы иметь перекрестный луч, когда потемнеет и французы решатся на первую вылазку. Голицын, взяв список орудий, ходил по батареям, проверяя фитили, порох, уговаривая командиров, чтобы не экономили на мешках с песком. Давыдов же, неутомимый, уже планировал ночной выезд с казаками, надеясь разведать левый фланг, где, по донесениям, французская конница пробует переправу.

В разгар работы прибыл гонец от Барклая с правого фланга. Письмо было сухое, официальное, но между строк читалось раздражение: мол, не торопитесь, займитесь укреплениями, мы сами знаем, когда вступать в бой. Кутузов, прочитав, хмыкнул:

— Они думают, соколики, я буду сидеть и ждать. А я буду готов к утру с божьей волей, если француз завтра решит ударить.

Тем временем в лагерь проникли иные вести, будто в Петербурге Аракчеев и Зубов толкуют, что старик Кутузов не удержит Москву и проиграет сражение. Я знал, что эти слова долетят и до французов. А это значило, что нам надо сделать так, чтобы первый же день битвы стал для Наполеона холодным душем. Чтобы он почувствовал мощь Кутузова, а не прежнюю слабость Барклая. В рядах солдат и так роптали тайком от офицеров:

— Наш Кутуз-батюшка не таков, как этот Барклай, холера ему в глотку. Михайло Ларивоныч даст отпором, а Барклай упрячется за спину.

— Истину глаголешь, сын мой, — крестил знамением полковой дьячок, весь пропитый вином.

— А пошто говорят, будто бы хранцуз бежит от колдовского луча, отче?

— Сей луч, выдуманный нашим инженером, есть небесный огонь, сошедший от архангела Гавриила. Вот хранцуз и бежит без оглядки.

— Выходит, отче, и не небесный он, ентот огонь, раз его адъютант нашего хфельмаршала напридумал?

— Глуп ты есче, сын мой. Пойду-ка вина отведаю, интереса у меня нет с тобой о небесах глаголить…

Поп ушел, а солдатик юный вслед прошептал:

— Знатчит-ца, Барклай не заодно ли с хранцузом?

Такие обрывки бесед я слышал, когда проходил вдоль позиций. В темноте мерцали костры, слышалось ровное дыхание спящих солдат, в воздухе висело напряжение накануне предстоящих боев. Иные солдаты не спали, чистили амуницию, курили, варили кулеш. Я проверил свои установки, заметив, как медь отражателей блестит при свете луны.

Давыдов, вернувшись под утро, сообщил:

— На левом фланге все верно. Они там трогают почву, ищут, где пройти. Я велел казакам подбросить им ложный след.

Кутузов выслушал, сполоснул лицо, вытерся полотенцем, что успел сунуть Прохор. Подошел к карте, склонился. Проведя пальцем по линиям, решил:

— Пусть идут туда, где мы их встретим, Денис Васильевич. Помилуй бог, наш корсиканец идет прямехонько к нам в лоб.

Чуть позднее в штабе собрался узкий круг — я, Голицын, Давыдов, несколько старших офицеров артиллерии и инженерных войск. Иван Ильич намечал на карте расположения войск. Полковник Резвой с капитаном Кайсаровым объезжали войска, следили за приготовлениями, подгоняли походные кухни. Платов с казаками носился по рейдам. Карта лежала на широком столе, прикрытая камнем, чтобы не сдуло сквозняком.

— Вот, — Иван Ильич указал на холм, где Раевский уже начал укрепление, — здесь будет центр.

— Левый фланг, — добавил Кутузов, — ваши казаки, голубчик Давыдов, прикроют подступы к переправе. Поручик Довлатов, ваши орудия и… — он задержал взгляд, — ваши особые устройства, на случай ночного боя, поставить здесь. Пусть их не видит ни француз, ни любопытный сосед. И что там наш соколик Дохтуров?

— Примеряется к позициям, ваша светлость, — отчеканил по-военному Голицын.

— Славный командир. Я ему, мил-человеку, говорю намедни: «Укрепляй свой корпус новыми орудиями Довлатова». Согласился, шельмец. Сразу учуял, чем дело для Бонапартия пахнет.

В самый разгар обсуждения в палатку заглянул молодой солдат, держащий в руках небольшой тубус с сургучной печатью. Отыскав меня взглядом, сунул, прошептав:

— Для вас, господин поручик… из Петербурга.

Печать была узнаваемой. Давно от Люции не было весточки. Внутри лежал аккуратно сложенный лист с чертежом и короткой фразой:

«Передайте им это, как правду. Остальное по условному знаку» .

Я понял: французам пойдет как подделка, а значит, наша игра с Люцией в двойную разведку продолжается.

Когда вышли из штаба, туман начал рассеиваться, открывая широкое, еще тихое поле. Из Петербурга, вместе с обозом припасов, прибыло несколько офицеров, кто служил при Барклае. Лица холодные, приветствия сдержанные. В их глазах читался немой вопрос: удержит ли Кутузов поле? Один, длиннолицый, с бледными усами, бросил вполголоса соседу:

— Стар он для того, что ему поручили.

Я сделал вид, что не слышал, но запомнил.

К разгару утра редуты у батареи Раевского поднялись почти в человеческий рост. Артиллеристы, привалившись к лафетам, коротко переговаривались, перетаскивая ядра. Голицын, обрызганный глиной до сапог, сверял списки пороха, покрикивая на канониров:

— Не жалеть мешков! Хотите, чтоб француз вас в лоб расшиб?

Мои люди уже работали над установкой прожекторов. Внешне они выглядели как две повозки, крытые брезентом. Внутри скрылись грубые каркасы с отражателями из полированной меди, с узким прорезом, через который пойдет луч. Механизм приводился в действие рукояткой и шестернями; испытания в первых боях с Мюратом показали, что вспышка света на несколько мгновений слепит врага, а ночью и вовсе сбивает с толку.

Давыдов с казаками к полудню вернулся с переправы на левом фланге. Грязь на его сапогах высохла, глаза блестели с дороги:

— Наши там нашли французскую разведку. Пощекотали им нервы, дали понять, что фланг пуст, — он ухмыльнулся, — пусть поверят.

А я встретил молодого, но уже с выправкой, связного. Он должен был доставить Люции чертеж французам. Лист я сложил так, чтобы он выглядел как ветхий, потрепанный дорогой документ.

— И помни, — сказал я ему, — если попадешься, жги, даже зубами рви, но не оставь целым.

Он кивнул и скрылся в роще, а у меня под ложечкой неприятно заныло. Черт вас всех возьми с вашим девятнадцатым веком! Опасную игру я затеял, товарищ Довлатов.

Ночью третий раз испытали прожекторы. Небо было безлунным, и когда медь поймала отблеск пламени, тонкий луч прорезал тьму, ударив в дальнюю опушку. Давыдов, стоявший рядом, отшатнулся, моргнув:

— Дьявольщина… если б я был французом, я б подумал, что в меня ударила молния.

Иван Ильич ничего не сказал, только хмыкнул и велел убрать устройство, будто боялся, что и звезды могут донести об этом Наполеону, ведь слухи о лазутчиках множились. Голицын заметил незнакомого офицера, что, стоя у батареи, чертил на клочке бумаги какие-то знаки. Когда подошли, тот поспешил удалиться.

— Догнать? — бросился было Голицын.

— Не надо, — остановил я. — Понаблюдаем, к кому он нас приведет. Если крупная рыба, тогда доложим Ивану Ильичу.

Ближе к полуночи с запада донесся едва слышный гул, будто по полю катили пустую бочку. Я прислушался. Барабаны. Где-то дальше, почти на грани слуха, протянулся французский сигнал трубы.

— Завтра он попробует нас на зуб, — тихо сказал молодой князь, не отрывая взгляда от черной линии горизонта.