Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 14

В настоящей реальной истории еще в Филях все удивлялись и не понимали, почему Кутузов решил отходить на Рязань. Когда после совета, на котором было решено оставить Москву, он вызвал генерал-интенданта Ланского и сказал ему, что армия пойдет на Рязань, Ланской изумился:

— Главнокомандующий должен помнить, что все боевые и продовольственные запасы сосредоточены возле Калуги.

— А разве у Рязани ничего нет? — спросил Михаил Илларионович.

— Если прикажете, будет! — ответил Ланской.

Кутузов не приказал передвигать запасы к Рязани, потому что и не собирался идти туда, но все-таки велел военному полицеймейстеру армии Шульгину отправлять на Рязань все обозы. Штабные знали, что он никому не откроет того, что думает, ведь это не горячий Багратион и не методичный Барклай, не меланхоличный Беннигсен и не отважный Дохтуров, не проницательный Ермолов и даже не прямолинейный Милорадович, а просто Кутузов. И этим вот, собственно, все было сказано.

В том, реальном времени, что прописано в анналах истории, за моей спиной армия медленно двигались по Рязанскому тракту на Бронницы. Москвичи жались под крылышко войск. На остановках многие из них, вышедшие из дому налегке, просили у солдат «хлебушка», сенца для козы или коровы, которых вели с собой. Солдаты делились с бабами и ребятишками последним куском. На второй день пути, в ночь, москвичи увидали над древней столицей страшное зарево; оно переливалось всеми цветами. Ни один самый искусный пиротехник не мог бы придумать такого сочетания красок.

Солдаты шли хмурые, молчали. Бабы с ребятишками голосили:

— Идем, куда и Макар телят не гонял.

— Гляди-кось, купец второй гильдии Побрякушин поехал в коляске.

— Господи, да что ж это такое! А Москва-то наша горит!

— Матушка Первопрестольная занялась!

— Горит, горит Белокаменная!

— Поджег окаянный француз! — проклинали, причитали бабы.

Мужики кляли врага, ожесточались:

— Коли Москва не наша, так пусть уж будет ничья!

— Окстись, окаянный! Все как есть оставили тамочки…

— Теперь остается торговать золой да углями! — с горечью причитали они.

Старики с ужасом указывали на горевшую Москву, крестились, спрашивали:

— Что же это? Неужто пропадем все?

— Знамо ихнее военное дело. Аполиён тамочки разнесет весь скарб по телегам.

Девяностолетний дед говорил, опираясь на клюку:

— Ежели не хватило войска, зачем же не кликнули народ? Разве мало-то нас на Руси? Все бы пошли с божьей охотой. Служивый делал бы свое, а мы свое.

— Так и надо, дедушка, — поправлял кто-то, — навалиться на ентого антихриста всем народом. Вон витебские и смоленские давно поднялись.

— Оружия нетути, — жаловались из толпы.

— А топоры, вилы, косы, разве нам не оружие?

3 сентября подошли к Боровской переправе через реку Москва. На следующий день по устроенным мостам армия перешла на правый берег реки, арьергард скрытно шел следом, оставив у Боровского перевоза два казачьих полка. Казаки Платова должны были под натиском врага отступать к Бронницам, делая вид, что армия отходит по Рязанской дороге.

Офицеры недоумевали:

— И зачем петляем, как заяц на дороге?

— Принимаем фланговое положение. Кутузову виднее, поручик.

— Наполеон сидит у нас на плечах, а мы перестраиваемся.

— И совсем неверно вы говорите, корнет. Правый фланг надежно защищен рекой, а французов нигде не видно, вот мы и оторвались от них.

Солдаты рассуждали об этом по-своему:

— Таракан хранцузский бьет наших служивеньких.

— Почитай, три месяца шли на восток, а теперь, глянь-кось, повернули на запад, на Тульскую дорогу.

— Император, сказывают, велел идтить к нам, на Владимир.

— В твоем Владимире что есть? Купцы да монашки, а в Туле, почитай, самый что ни на есть оружейный завод!

— Да в Брянске пушечный. Сам слыхал.

— И в Орле тоже пушки льют, у Демидова. Михайло Ларивоныч знает, что делает!

— Зна-а-ет, скажешь тоже! А Москву-то отдал, столицу!

— Михайло Ларивоныч играет с французом в гулюшки…

По мере приближения к Калужской дороге цель Кутузова становилась все яснее даже солдатам. Они поняли, наконец, что идут в тыл врага. Потому старались удвоить шаг и жалели, что переходы невелики. Все тут же прозрели:

— Ах вон оно как, вон зачем отдали хранцузу Москву.

Хвалили на все лады Кутузова:

— Ай да старик Кутузов! Поддел Бонапартия, как ни хитрил тот таракан!

— Михайло Ларивоныч-то наш еще тот тертый калач. Он и турка объегорил!

— Так суворовский ученик же! Забыли?

5 сентября вечером армия подошла к Подольску. Потом двинулась на старую Калужскую дорогу, которая была в центре всех путей из Москвы. Французы пропали. Мюрат, введенный в заблуждение Милорадовичем, потерял русскую армию. А она с каждым днем становилась веселее. Отчаяние, уныние и ропот прекратились. Вернулась уверенность. Солдаты ободрились.

Мюрат, не найдя русской армии на Рязанской дороге, поворотил к Подольску, куда подошел со своим корпусом и Понятовский, посланный Наполеоном на розыски Кутузова. Там же и узнали наконец, где находится русская армия, след которой был потерян две недели назад. Ввиду этого Михаил Илларионович собрал 14 сентября военный совет.

— Необходимо принять меры, чтобы не быть отрезанными от Калуги. Тридцать верст от Москвы, помилуй бог, это очень близкое соседство с корсиканцем, — заявил он.

— Надо еще отвести армию назад, — предложил Барклай.

Услышав это, Беннигсен вскочил со скамьи и забегал по комнате, плюясь от негодования:

— Еще отступать? Всегда отступать? И так хорошо известно, что господин Барклай любит отступления!

— Ну, ваше превосходительство, зачем так горячиться? Вы знаете, как я вас люблю и уважаю. Вам стоит лишь высказать мнение, и мы тотчас согласимся, — спокойно вставил Кутузов.

Беннигсен поддался на уговоры. Шагнул к столу, где лежала карта, и в последний раз бросил Барклаю:

— Отступать! Я вот думаю, вы очень недовольны, генерал, что нет второй Москвы, которую можно отдать!

Барклай криво улыбался, не понимая, почему нужно возвращаться назад по той же дороге, и оставлять без прикрытия стратегически важную Калугу?

На левом берегу Нары раскинулось Тарутино, а в полуверсте за деревней и встала лагерем русская армия. Крутые и высокие берега хорошо защищали позицию. Хуже было с левым флангом, который упирался в лес, тянувшийся до самой Калуги.

— Позиция как при Бородине, — заметил Беннигсен, — левое крыло у нас всегда хромает.

— Сделаем засеки в лесу, укрепим, — ответил Кутузов. — Здесь наш тыл прочно прикрыт. И мы можем угрожать на Смоленской дороге. Ну, теперь, господа, ни шагу назад!

И в тот же день главнокомандующий отдал приказ, в котором говорилось:

«Приготовиться к делу, пересмотреть оружие, помнить, что вся Европа и любезное Отечество взирают на нас» .

…Все это должно было происходить в середине сентября реальной истории, прописанной в учебниках моего времени.

А в моем альтернативном витке командиры начали быстро разъезжаться после совещания у фельдмаршала. По календарю шли начальные дни сентября, и наша локация была в совершенно ином месте. Шли дожди. Командование наметило план захватить мастерские на Калужской дороге. Денис Васильевич Давыдов и я оставались в штабе, наблюдая за разворачивающейся картиной. Каждый шаг, каждый маневр должен был рассчитан так, чтобы скрытая сеть ложных сведений втягивала французов все глубже, а мы в это время укрепляли оборону, готовя наши орудия к настоящему бою.

В этот момент в штабе раздался тихий, но настойчивый стук: курьер принес свежую весть с передовой. На конверте была пометка: «Важно. Только для Кутузова» . Мы переглянулись.

Курьер вручил письмо, Михаил Илларионович расправил его, всматриваясь в строки. Легкая бледность пробежала по лицу:

— Новости с Петербурга совсем не утешительные, голубчики. Они там полагают, что корсиканец будет здесь зимовать и ждать с Парижа подкреплений. Вот я думаю, помилуй бог, а где он наберет в Европе еще двести тыщ солдат? При этом мне тут приказано громить его во весь дух. Государев указ, храни его душу…

На следующий день, едва рассвело, пришли первые вести с мест, где французы разворачивали свои мастерские. Наши разведчики донесли, что инженеры врага ломали головы над деталями орудий, которые, казалось, были верными, но при попытке сборки выходили с неполадками. Вроде как колеса не сходились, фитинги упирались друг в друга, а металл норовил треснуть в самых неподходящих местах.

Давыдов, садясь на коня, хохотнул тихо:

— Смотри, Григорий Николаич, сами себе создают препятствия. И кто сказал, что техника не может быть орудием мести?

А ведь и правда, черт побери, думал я. В нескольких мастерских произошли взрывы, мелкие, но достаточные, чтобы инженеры растерялись и остановили производство. Наши разведчики подмечали каждый их шаг, передавая данные в штаб. Мои искаженные схемы давали о себе знать.

— Каждая неудача врага, это наше преимущество, — радовался по этому поводу полковник Резвой. — Мы их направляем туда, куда выгодно нам, а не им.

И все же тревога оставалась. Другие тыловые мастерские работали без сбоев, а французские офицеры начали подозревать саботаж. Мы получили донесения о внезапных проверках и усилении охраны.

— Значит, они начинают учиться на ошибках, и нам надо действовать быстрее, — сделал вывод Иван Ильич.

— Давайте и там используем минометы с шумовыми петардами, — предложил я. — Пусть они создадут иллюзию крупного наступления на некоторых направлениях, отвлекая их силы, пока остальные мастерские продолжат ломать орудия сами.

— Пусть будет так, — кивнул он. — Доложу фельдмаршалу. А ты, Денис Васильевич, организуй засаду. Понаблюдаем за эффектом и вовремя скорректируем.

К полудню следующего дня, когда мы добрались с артиллерийским обозом к месту обнаружения мастерских, первые результаты стали очевидны. Инженеры в панике меняли планы, вызывали подкрепления, а наши отряды, скрытые по соседним лесам и долинам, фиксировали каждое движение, корректируя их шаги так, чтобы они шли прямо на наши заранее подготовленные ловушки.

Я, а может и тело Довлатова, чувствовал удовлетворение. Юный князь Голицын радовался вместе со мной. План, составленный наспех два дня назад, сработал идеально. Давыдов, сидя в седле чуть впереди меня, обернулся и, блеснув глазами, шепнул:

— Ну что, братец-инженер, похоже, нам удается сыграть с ними в кошки-мышки.

Я усмехнулся, а внутри уже считал ходы на два-три шага вперед. Французы, учуяв неладное, рано или поздно начнут менять тактику, и тогда каждая лишняя минута нашей инициативы будет стоить им жизней.

К вечеру с запада подул резкий ветер, стянув низкие облака, и в них скрылись отблески костров французских обозов. Там, где-то в глубине лагеря, среди множества штабных палаток, уже наверняка разрабатывались новые инструкции по охране мастерских. Денис Васильевич спешился, подошел к одному из унтер-офицеров, проверил зарядку и расположение труб для шумовых петард, после чего негромко сказал:

— Если хоть одна сработает не так, французы поймут, что мы их водим за нос, и что нас тут маловато для откровенного боя.

— Не поймут, чума им на голову, — возразил Голицын. — Они заняты тем, что думают, будто мы готовим наступление с трех сторон сразу.

Небо тем временем налилось свинцом.

ВШУ-УУХ! — первая петарда рванула, прокатив по долине гул, от которого дрогнули кони. Почти сразу с противоположной стороны ударил миномет, и от эха казалось, что в окрестностях громыхнула гроза.

Я заметил в бинокль, как французский отряд бросился в сторону ложной угрозы, оставив мастерскую с едва ли десятком охраны. Давыдов победоносно глянул на вздернутый флаг его кавалерии.

— Успели, стало быть. Теперь будем давить тараканов.

К вечеру мы уже вели назад колонну пленных и нескольких подвод с добычей. Дороги, разбитые недавно прошедшими ливнями, тянулись тяжко, колеса вязли в грязи, в оврагах стоял запах мокрого пороха и гари. Двое захваченных французов молчали, нахохлившись, словно мокрые воробьи. Один был невысоким, жилистым, с перебинтованной рукой, другой, напротив, выглядел дородным, с тусклыми глазами штабного писаря. Давыдов пару раз пытался разговорить их по-своему, но, поняв, что те либо не знают русского, либо прикидываются, оставил в покое.

— Пусть голодают до вечера, — бросил он, усмехнувшись. — А там посмотрим, у кого язык развяжется быстрее.

Шли назад без фанфар, без ликований, но в душе каждого гудело чувство, что удар вышел не зря. Даже осторожный Иван Ильич признал, что темп диверсий надо поддерживать, пока враг еще в растерянности. На рассвете второго дня показались верхушки шпилей, впереди ждал фельдмаршал.

— Ну что, Григорий, — поддел Давыдов, — готовься, Михайло Ларионыч сёдня будет в духе.

Оставив позади последние признаки леса, вошли в ставку к полудню. У крыльца толпились адъютанты и какие-то незнакомые офицеры в парадных мундирах. Атмосфера была густая, как перед грозой. Мы с Давыдовым шагнули в прохладную полутьму ставки, и запах свечного воска, бумаги и крепкого табаку обрушился, как воспоминание о десятках прежних докладов. Но теперь в углу, у большого глобуса, стояли двое чужих, явно не из нашего круга офицеров. Плащи с дорогим мехом, иностранные ордена, манера держаться, ну точно прямая, как шпага. Хозяин сидел за столом, наклонившись к карте. Глянул на нас зрячим глазом, сразу подобрел лицом:

— А, вот и наши охотники. Подходите, докладывайте.

Давыдов, с тем своим природным задором, начал описывать налет, а я стоял чуть в стороне, наблюдая, как незнакомцы слушают. Тот, что бледный, с орлиным носом, кивал редко и сухо, другой, старше, держал руки на спинке стула, будто готов был вмешаться в разговор в любой момент.

— Два пленных, несколько подвод трофеев, мастерские уничтожены, — закончил Давыдов. — Но французы усиливают охрану.

— Усиливают? — переспросил Кутузов, перекатывая в пальцах свою неизменную табакерку. — Тем лучше, голубчики, тем лучше, право слово. Пусть гоняют войска взад-вперед, быстрее устанут. Господа, — обратился он к тем двоим в мехах, — вот люди, что делают больше, чем целый корпус.

Незнакомцы обменялись взглядами, и старший, чуть склонив голову, произнес с легким акцентом:

— Нам будет о чем поговорить. Но, может быть, не при всех.

Я заметил, как Кутузов криво усмехнулся и постучал костяшками пальцев по карте.

— Разговоры оставим на потом, когда Прохор вскипятит самовар. А сейчас у нас есть другая забота. Таракан французский ускоряет шаг, и сентябрь может стать куда горячее, чем многие думают.

Посмотрел на меня, как бы недвусмысленно приглашая остаться после доклада.

Когда незнакомцы вышли, а Иван Ильич и Давыдов отправились проверить расчеты, дверь за ними закрылась мягко, но в комнате сразу стало тише, и даже пламя свечей будто притихло. Кутузов откинулся в кресле, щелкнул крышкой табакерки и сказал негромко, почти доверительно:

— Ты, братец, думаешь, что мы тут только французов за усы дергаем? Нет… Вся кампания теперь у нас как шахматная партия. И если вы с Давыдовым бьете их в мастерских, то Платов режет им дороги, снабжение и гонит мелкие отряды, как лис по оврагам.

Он поднял глаза от карты, указал тростью на отметки восточнее Смоленска:

— Вот здесь, и вот здесь, Матвей Иванович уже устроил им такие засады, что обозы назад пошли. Но ему, соколику, не хватает кое-чего. Нужны точные сведения о местах, где французы прячут ремонтные бригады и склады.

Я понял намек.

— Ты и займешься этим, мил мой Гришенька. Сведения передашь прямо Платову, в руки, а уж он знает, что с ними делать. И еще, — добавил он, наклоняясь вперед, — не доверяй всем, кто будет предлагать помощь. Сейчас, в начале сентября, слишком много желающих примазаться к чужой славе. Видел этих двоих, что были в мехах? Это, братец, из английского посольства будут. Помилуй бог, прибыли черти оттуда, куда Макар и телят еще не гонял. Чуют адмиралтейские лорды, что мы уже начинаем поджимать хвост корсиканцу, вот и шлют дипломатов.

— А я-то причем, ваша светлость?

— Да вот спрашивали про твои хитрые штуки, что громыхают грозой и слепят глаза. Видать, уже и англичане пронюхали о твоих дивных способностях. Потому и говорю, чтоб не доверял никому.

— Хм… даже Люции?

— Нет, этой милой барышне можно.

И улыбнулся одним глазом, что всегда вызывало во мне умиление.