Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 21

Юный князь Голицын подыскал за губернаторским домом нетронутую французом усадьбу, где мы временно и расселились. В первый же день вечно недовольный Прохор принялся кипятить таз воды. Дров было мало, пришлось разломать ось телеги, а сам денщик приговаривал:

— Жетельмен хранцуский, чума забери, токмо пеньки от столбов пооставил…

— Да брось ты этот таз, Прохор! — смеялся я, когда тот норовил подсунуть горячую воду под опухшие ноги барина. Михаил Илларионович едва успевал скрыться от него за дверьми. — Не бросишь?

— Не брошу.

— Хозяин уже бегает от тебя, как Наполеон от Раевского.

— Позволю себе доложить, што мне барина ноги поважнее будут всяких там тараканов запечных.

— Так Михаил Илларионович уже боится твоих компрессов как пациент хирурга.

— Чего-о?

— Ладно, сформулирую по-другому…

— Што изволите сказывать?

Вот черт, он же не понимает таких оборотов речи, мелькнуло у меня с опозданием. Откуда простому денщику девятнадцатого века знать такие слова, как «компресс», «пациент» или «хирург»? К тому ж еще фразу «сформулирую по-другому…» Пришлось битый час разъяснять, что именно я хотел сказать этими выражениями. Тот добросовестно выслушал и, покрутив пальцем у виска, отправился с тазом разыскивать барина.

Михаил Илларионович два раза служил в Вильне военным губернатором, когда жил в ней привольно и нескучно. Помнится, я в те годы тоже проводил время здесь не напрасно. И вот мы приехали в Вильну в третий раз. Теперь мой хозяин был главнокомандующим русскими войсками, перед которыми бежали разгромленные остатки «великой армии».

На площадях горели костры, мороз начинал свое шествие к концу осени.

В усадьбе нас уже ожидал адмирал Чичагов. Он был в морском вицмундире, с кортиком и фуражкой в руке, стараясь казаться независимым, гордым. Понимал, что его карьера сухопутного полководца окончена и нечего зря притворяться. Отдал фельдмаршалу строевой рапорт и вручил городские ключи.

— Поздравляю, ваша светлость, с одержанными победами, и вместе с сим благодарю вас за ваши распоряжения. Честь и слава принадлежат вам одному, ибо все, что ни делалось, то исполнялось во всей силе слова повелений ваших, следовательно, победа и все распоряжения есть ваше достояние!

Едва сдерживаясь, чтобы не разразиться хохотом, я записал эти напыщенные слова для потомства. Михаил Илларионович добродушно обнял горе-адмирала за талию и повел в каминную.

— Ваши экипажи с посудой и столовым серебром, захваченные французами в Борисове, отбиты. Я велел их доставить сюда, — сказал он, возвращая адмирала к его борисовским «победам» в кавычках.

— Благодарю вас, — вспыхнул Чичагов. — У меня хватает посуды. Я могу предоставить ее вам, если вы пожелаете давать обеды!

— Ох, какие обеды нынче, право слово, милый сударь. Как бы солдат накормить, да лошадям фураж заготовить. А вам все обеды да театральные балы…

Чичагов закусил губу. Мы с Павлом Андреевичем Резвым прыснули в кулак от смеха. Иван Ильич тихо кашлянул, спрятав улыбку. Саша Голицын, едва не выбежал в коридор, давясь хохотом. Позор Березины следовал за адмиралом как тень. От этого пятна Чичагову не удавалось избавиться даже здесь, в Вильно, когда Березина уже фактически осталась позади, а он по-прежнему думал о каких-то светских обедах.

— Не пристало нам сейчас думать о балах, — заметив глазом наши надутые от смеха физиономии, продолжил поучать адмирала Кутузов. — Вот мне, мил-государь, мой денщик Прохор заместо парадного мундира, ноги парит. А каково нашим соколикам солдатам, когда еще Березина у них в памяти?

— Ваша светлость, хватит уж, право, о Березине… — едва не взмолился посрамленный Чичагов. Куда только делась еще недавняя спесь? Вестовые с ординарцами перебрасывались скрытно ухмылками. В сухопутных войсках не любили адмирала за его бездарность, впрочем, как и на флоте. Один Александр видел в нем родную душу, поскольку сам был отмечен печатью поражения под Аустерлицем. Продвигал Чичагова и фаворит Аракчеев. Оттого и была некая негласная неприязнь между моим хозяином и неудавшимся полководцем.

Отвесив поклон, бывший командующий корпусами удалился. Как только дверь закрылась за последним офицером его свиты, всегда терпеливый Иван Ильич разразился едва сдерживаемым хохотом. Следом за ним рассмеялись Голицын с Резвым, а Кайсаров, гревший руки у камина, хмыкнул в усы.

— Ну, вы его поддели, Михайло Ларионыч! — давясь смехом, выдал вздох Иван Ильич. — Это ж надо? Вошел сюда как гусь в распущенных перьях, а выскочил как подбитый воробчик.

— Он мне чем-то Мюрата напомнил, — встрял Саша Голицын. — Тот тоже всегда на аванпостах пред ясны очи Милорадовича появлялся в золоте и перьях пушистых. А как Матвей Иванович Платов погнал его в зад, так и перья растерял и золотые эполеты в Березине утопил.

Покидая утренний прием, в этот день настроение у нас было бодрое. Теперь Чичагов вряд ли посмеет перечить графу Голенищеву-Кутузову.

А сам Михаил Илларионович писал в тот вечер своей жене Екатерине Ильиничне:

«Я прошлую ночь не мог почти спать от удивления, что в спальне комнаты были вытоплены для Бонапарте, но он не смел остановиться, объехал город около стены и за городом переменил лошадей. Поехал до Парижу другой, стало быть, дорогой. Как наши детки? Как осень в граде Петровом? Все так же посещаешь дворец, матушка? Государь-то благоволит к тебе, али как? »

Отправив курьера с донесением и письмами в Петербург, фельдмаршал поехал встречать первые полки главной армии, вступающей в Вильну.

Мы остановились на просторной кафедральной площади у величественного собора святого Станислава, так как здесь должны были проходить полки. День выдался солнечный, тихий. Мороз не сдавал, мелкий снег искрился и скрипел под ногами. Михаил Илларионович вылез из саней, окруженный генералами. Рядом находились Кайсаров, Резвой, Иван Ильич, первый адъютант Голицын, второй адъютант из штабных Граббе и, собственно, я, уже не как адъютант, а военный инженер главнокомандующего. Поодаль, у большого костра, жалась кучка любопытных горожан. Прохор добросовестно грел таз с водой на огне. Как закончится шествие, барину непременно нужно будет попарить ноги.

Пришедшие в Вильну полки готовились к смотру на площади у ратуши. К командирам частей поскакал Граббе, сказать, что фельдмаршал ждет. Я приготовил перо с бумагой, на тот случай, если хозяин пожелает записать свою речь для потомков и сынов отечества. Он ходил, поглядывая на высокую колокольню собора, на заснеженную Замковую гору с остатками башни Гедимина, потирал уши, мороз-то крепчал, хоть и был только ноябрь-месяц по моему календарю. В реальной истории такой парад в Вильно должен был происходить в декабре, но альтернативный виток измерения девятнадцатого века продолжал ломать свой собственный ход..

— Пора, ваша светлость, — доложил, как по часам, адъютант Голицын.

О т ратуши показалась колонна гренадер. Солдаты шли в разной одежде и обуви: одни в сапогах, другие в валенках, кто в шинели, а кто в полушубке. Загремели трубы, распахнулись полотна знамен с двуглавыми орлами России. Солдаты шли стройно, но рядом с форменным кивером виднелась какая-нибудь не по уставу меховая шапка. Фельдмаршал не обращал на такие детали внимания. Он не был Беннигсеном или Барклаем, которые готовы были ради устава наказать любого солдата. Давно вышли из моды букли, натертые воском, давно ушли в прошлое узкие сюртуки, упраздненные еще при светлейшем Потемкине. Суворов в свое время боролся с такой неудобной нелепостью, теперь Кутузов продолжал начинания своего учителя.

Шли быстро и бодро. Было радостно смотреть на войска, которые уничтожили «непобедимую армию». Было приятно сознавать свое превосходство и силу. Наполеон не вошел в Москву. Вторая столица не была сожжена, и все это благодаря моим разработкам, введенным в войска.

— Песенники, вперед! — повелел Кайсаров.

Из рядов гренадер выбежало десятка два солдат. Затянули азартно:

— Когда миленький со мною, весела бываю я. Помахаю я рукою, крикну, шоб любил меня!

— Выдать от меня по полтине на брата! — обернулся Михаил Илларионович к смеющемуся Резвому.

Я видел, что встречать победителей Бородина и Березины было приятно, однако совсем не радовала Михаила Илларионовича встреча с тем, кто всю тяжелую кампанию спокойно просидел в тепле петербургского дворца. Государь не доверял моему хозяину и, узнав, что Вильна отбита от врага, заторопился в армию, чтобы взять руководство в свои руки. Просматривая свои записи по вечерам, я не раз примечал, что старая неприязнь Александра к Кутузову прорывалась в течение всей кампании. Хотя император в рескриптах к Кутузову и подписывался своей благосклонностью, но она там даже и не ночевала. Ему казалось, что фельдмаршал всегда делает наперекор, никогда не советуется и не просит у него — подумать только, у императора — помощи! Размолвки происходили на каждом шагу. Уже на третий день пребывания в Вильне фельдмаршал в рапорте приказал мне написать императору:

«Ваше величество! Главная армия, быв в беспрестанном движении от Москвы до здешних мест на пространстве почти тысячу верст, несколько расстроилась. Число ее приметно уменьшилось, и люди, делая форсированные марши и находясь почти день и ночь то в авангарде, то в беспрестанном движении для преследования бегущего неприятеля, в очевидное пришли изнурение; многие из них отстали и только во время отдохновения армии догнать могут. Во уважение сих обстоятельств, дабы войска Вашего императорского величества привесть в желаемое состояние и с лучшими успехами действовать на неприятеля, я положил дать здесь отдых главной армии на несколько дней, что, однако ж, может продолжиться до двух недель» .

Но не успел курьер выехать из Вильны, как прискакал фельдъегерь из Петербурга с приказом.

— Прочти, Гришенька, будь милостив, — попросил меня.

— Никогда не было столь дорого время для нас, как при теперешних обстоятельствах, и потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля, ни на самое короткое время в Вильне, — прочел я витиеватые закорючки государя.

— Батюшка царь не больше жалеет русских солдат, нежели Бонопартий, — с тоской вздохнул хозяин. — Отпиши, значится, так, мил Григорий Николаич…

И стал диктовать. А вечером, при ужине, отвязавшись от настырного Прохора, в узком кругу стал делиться, что Александр рвется освобождать уже не Россию, а всю Европу, готовится проливать русскую кровь во имя интересов Англии с Пруссией.

— Помилуй бог, батеньки, — обращался он к Резвому, Ивану Ильичу и Кайсарову, в то время как мы с Голицыным корпели над бумагами. — Считаю не только ненужным, но и неосмотрительным усиливать немцев. Они клянутся в дружбе, а за пазухой прячут ножи. Такие, хм… друзья воистину могут оказаться врагами. Доколе пруссак и британец дружбой нас жалуют, государь будет им потакать.

Рапорт получился неутешительным. По моим данным, когда главная армия выходила из Тарутина, в ней насчитывалось девяносто семь тысяч штыков и шестьсот двадцать орудий. Я добавлял в этот реестр и свои минометы с дальнобойными гаубицами, плюс установки для шумовых петард, плюс прожекторы, плюс другие разработки для артиллерии. К Вильне же пришло лишь двадцать семь тысяч уцелевших в сражениях солдат при двухстах орудиях, причем половина моих минометов были разбомблены Мюратом на Березине. Двенадцать тысяч солдат были убиты во время преследования французов, а сорок восемь тысяч заболевших по дороге остались лечиться в госпиталях. Такова была моя статистика.

Враг уже изгнан из России, но потери-то теперь не вернешь. Многие сыны Отечества отдали свои жизни за такую сомнительную «дружбу» государя с союзниками. В журнале военных действий Михаил Илларионович писал:

«Следы неприятеля остались видимыми только по костям их, усеянным по полям, начав от Москвы и до границ Отечества русского. Всем ведомо, каково было солдату в марше, сече, виктории. Потому прошу Ваше величество не доверяться прусским и аглицким дипломатам , буде они хоть дружбы просить» .

В реальной истории император Александр должен был приехать в Вильну 22 декабря, а в этом моем измерении он прибыл с визитом уже в первых числах ноября. В монастырях и госпиталях трупы французов валялись грудами. Не было ни одного дома, где бы не лежали раненые или больные, побывавшие в битвах. А все вышло как на празднике или театральном балу. Улицы Вильны, по которым должен был следовать к генерал-губернаторскому дворцу Александр, были с иллюминацией, а дворец сиял огнями, словно в город входил сам победитель.

Я благоразумно скрывался за спиной хозяина. В парадном мундире, с лентой через плечо, он встретил императора у дворца, рапортовал ему о том, что 2 ноября (по моему календарю) остатки главной французской армии перешли за Неман. Из трехсот восьмидесяти тысяч, вошедших в пределы России с многочисленной артиллерией, едва осталось пятнадцать тысяч без единого орудия. Второй адъютант Граббе вручил императору строевой рапорт. Это было мерой моей безопасности, как рассчитал по минутам Иван Ильич. Голицын был еще юным, чтобы подавать государю бумаги, а мне не хотелось попадаться на глаза его свите, потому и вручил рапорт адъютант от штаба фельдмаршала.

Государь на белоснежном коне прошествовал по фронту выстроенного почетного караула. Роты лейб-гвардии Семеновского полка гаркнули: «Да храни государя с отечеством!» и, закрыв рты, проводили того отданием чести. Вместе с Кутузовым Александр направился во дворец, расточая комплименты направо налево, так как все знали, что притворяться императору было легко.

— О вашей доблести будут помнить наши потомки, дорогой граф. Жалую вам орден Святого Георгия первой степени!

Михаил Илларионович только почтительно поклонился без всяких там китайских церемоний. Улыбаясь генералам и виленской знати, Александр прошел в кабинет, где его ожидали уже лакеи, сановники и обер-гофмаршал Толстой. Голицын украдкой толкнул меня в бок:

— Высматриваешь Аракчеева?

— Вроде не виден, — шепнул я.

— Скажешь тоже, Григорий Николаич, будет тебе фаворит прилюдно сопровождать царя, когда тут такие морозы. Сидит себе в граде Петровом, дает балы графиням.

Я толкнул в бок ответно. Мы давно с ним были на «ты».

— Тихо, Саша. Аракчеева-то может и нет, зато есть его глаза с ушами.

Тем временем церемония продолжалась.

— Ваше величество, ваш обет исполнен, — заявил при всех старый полководец. — На русской земле не осталось ни одного неприятеля. Теперь от вашего величества зависит исполнение второй части обета.

— Какой части? — неприятно поднял брови заносчивый царь.

— Прекратить брань.

Александр, конечно, предвидел, что Кутузов заговорит об этом, и ответил заранее приготовленной фразой. Как по мне, то в ней сквозь льстивое признание заслуг проглядывало непреклонное намерение царя продолжать дальше эту ненужную для России войну:

— Граф Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, вы спасли не только Россию, вы спасли Европу!

Фельдмаршал понял, что государь будет стоять на своем. Поклонился и ушел в зал, где все ожидали, выйдет к ним император или нет. Украдкой, чтобы никто из сановников не заметил, я проскользнул за хозяином. Не прошло и минуты, как дверь кабинета отворилась, вышел обер-гофмаршал Толстой, неся на серебряном блюде орден Георгия первой степени. Толстой подошел к Кутузову, говорящему с князем Волконским, и величаво протянул Михаилу Илларионовичу блюдо:

— Его императорское величество жалует вам, князь, орден Георгия Победоносца первой степени.

Из-за спин офицеров мне было слышно, как обер-гофмаршал подчеркнул слово «Победоносца». Михаил Илларионович с поклоном взял дрожащей рукой орден, олицетворяющий победу России. Все окружили его, наперебой поздравляя с высокой наградой. Он машинально благодарил, но плохо слушал эти излияния, очевидно думая о своем:

«Да, русский народ отстоял Отечество и избавил Европу от тирана! Спасенная Европа постарается поскорее забыть об этом подвиге России. Но наши потомки забыть не должны!..»

— Виват графу Кутузову!

— Виват Победоносцу первой степени! — грянули хором офицеры, и громче всех кричал князь Волконский.

— Да здравствует император! — откликнулось слабое эхо устами кого-то из льстецов государя.

— Воля божия России!