Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 7

Штабной шатер заменили главной квартирой, которую я нашел в господском доме у деревни Татариновой, владелец которой уехал. Михаил Илларионович занял кабинет хозяина, где еще уцелели стекла, а в маленьком зальце расположились полковники Кайсаров, Резвой и, собственно, я сам. В предбаннике разложил свои пожитки Прохор, в сенях обосновался Голицын. Труднее оказалось с канцелярией. После недолгих уговоров, писари согласились пожить в сарае, который протекал со всех сторон. Иван Ильич занял домик напротив. Что касается войск, то после первой вчерашней стычки с французами, можно сказать пробной, работы было много. Приходилось заботиться не только о шанцевом инструменте, но и о хлебе, о снарядах, о подводах для раненых — ведь готовились к большому сражению. В субботу, в полдень, на большой почтовой дороге за Бородином показалась от Колоцкого монастыря наша кавалерия арьергарда. Шла на рысях, как и полагается.

— Видно, порядком прижал франц дружков сердечных, — говорили солдаты.

— Эти жабоеды вскорости и сюда попрут…

— А ты редуты свои не отдай…

Все приготовились снова увидеть неприятеля, но теперь уже не отдельные вылазки, а настоящую полноценную армию. Слева послышались выстрелы. Егеря, рассыпанные по Колоче, встречали французов у деревень Фомкина, Алексинки, Доронино. Вскоре к ним присоединились и орудия Шевардинского редута. Те оттеснили нашу линию охранения и переправились через Колочу.

Михаил Илларионович диктовал мне диспозицию к бою. Услышав выстрелы, заторопился. Перестрелка разгорелась, принимая все большие размеры.

— Сие потребно писать так, Гриша:

«Не в состоянии будучи находиться во время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность господ главнокомандующих армиями и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля. Возлагая все упование на помощь всесильного и на храбрость и неустрашимость русских воинов, при счастливом отпоре неприятельских сил дам собственные повеления на преследование его, для чего буду ожидать беспрестанных рапортов о действиях, находясь за 6-м корпусом. При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден» .

— Написал ли?

— Как есть, Михайло Ларионович.

— Надобно поехать посмотреть!

— Запрягайте коляску! — крикнул в окно Резвой.

— Нет, не коляску, а коня! — нетерпеливо махнул рукой Михаил Илларионович. — Вот же проклятая тучность, соколики! Право слово, и смешно и противно, что все думают, будто я так уж стар. Точно покойный князь Прозоровский. Ведут под руки, помилуй бог, как престарелого владыку-архиерея, а у меня голова ясная и душа молодая.

Ополченцы, рывшие окопы, то и дело оборачивались посмотреть на батюшку-фельдмаршала, восседающего на коне, а солдаты полков, занимавших Семеновский курган, делали свое дело, не обращая внимания на то, что происходит внизу.

Массы французской пехоты двигались на Шевардино. Пороховой дым затягивал сероватым облачком опушку Утицкого леса. Сквозь дым мелькали красные огоньки отдельных выстрелов. К грому пушек, шипению и свисту гранат присоединился непрерывный треск ружейной стрельбы: трак-трак-трак … Казалось, будто кто-то громадный ломает лес, и щепки с визгом и воем взлетают на воздух.

Михаил Илларионович написал записку Багратиону:

«Князь Петр, очень не ввязывайтесь. Берегите людей» !

Через полчаса получили ответ, нацарапанный карандашом:

« Держусь, Михайло Ларионович. Никто, как бог!»

Шевардинский редут уже несколько раз переходил из рук в руки.

Сомнений не оставалось: Наполеон постепенно начинал вводить в бой крупные силы. Но это еще была не вся его армия, а лишь авангардные полки Мюрата, Нея, Даву.

— Ваша светлость, у Горчакова всего одиннадцать тыщ сабель, а у французов в несколько раз больше. Пора отходить, — посоветовал кто-то из штабных.

— Я те отойду, мил-человек! — сразу подобрался мой хозяин. — Я те щас так отойду, што будешь отходить до самой могилы, братец.

Подозвал Кайсарова, велел написать Багратиону приказ свернуть от Шевардина к Семеновской слободе. Небо затянули низкие тучи. Шевардинское зарево пылало зловеще. На лугу горели стога сена. Редут в Шевардине так и не был взят французами. На правом фланге Ермолов с Дохтуровым стояли у батарей, и видел в бинокль, как Ермолов лично проверяет затворы с прицелами, а Дохтуров переговаривается с офицерами. В центре Раевский и Воронцов держали редуты, напоминая крепость в крепости. К ним вела дорога, которую французы пытались отчаянно взять.

Чуть подальше стоял Барклай со своими полками. Они были разными и по духу и по облачению. Одни пестрили знаменами, другие ощетинились штыками со всевозможными вымпелами. Михаил Илларионович, опершись на трость, следил за движением. Ему не нужно было кричать, ведь его присутствие само по себе было приказом.

Французы снова надвинулись. Мюрат с кавалерией, роскошный как парадный портрет, вклинился сбоку. Даву и Нея я видел в бинокль на склоне напротив, там, где мерцали белые и синие мундиры, слышался гул барабанов и ритмичный звон металла.

Иван Ильич подготовил все: батареи с новыми затворами, скорострельные гаубицы, прожекторы с усиленными отражателями, которые теперь могли бить светом не только в лицо врагу, но и через густой дым. Даже легкие переносные «огненные трубы» — предшественники того, что когда-нибудь в моем времени назовут минометами полевого действия, — стояли готовые к работе.

— Начали… — выдохнул я, поднося бинокль к глазам.

Первые ряды французов шли уверенно, барабаны били ритмично, штыки сверкали, как ледяные иглы. Но стоило им приблизиться к линии наших батарей, как Ермолов с той стороны отдал короткий, резкий приказ. В тот же миг артиллерия ожила, выплеснув оглушающий огонь сквозь утренний дым. Казалось, само небо упало на шапки французов. Колонны замерли на секунду, но этого хватило для перезарядки моих новых затворов.

— Огонь! — рявкнул Кайсаров.

Скорострельные орудия взревели, плюнув ядрами и картечью так густо, что пространство перед редутами превратилось в мясорубку. Я видел, как их строй ломался, как офицеры пытались восстановить порядок, крича сквозь грохот. Испепеляющий жар и ядра делали свое дело, каждый шаг вперед оборачивался падением лицом в грязь. Слева Багратион, заметив заминку противника, промчался с кавалерией в облет. Конные гусары выскочили из-за ложбины, налетели сбоку, как тень, и исчезли обратно, оставив после себя десятки поверженных пехотинцев.

Но французы не сдавались, все только начиналось. Главные силы Наполеона еще не вступили, как следует, в бой. Эти первые вылазки носили, скорее, местный характер, чем глобальный. Настоящая бойня сражения была еще впереди. И как бы в подтверждение этому, вдалеке, за дымом, я заметил движение. К линии атаки приближались свежие части под командованием Нея. Это уже была не проба сил, это был полноценный удар, за которым последует новый, а потом и еще, и еще, пока кто-то не падет первым.

Ней ворвался в центр, как бешеный шторм. Части двигались не в плотной колонне, а растянутыми волнами, чтобы избежать прямого огня, — умный ход для того, кто знал, что его ждет впереди. Но мы тоже не собирались играть по правилам прошлого века. Раевский, стоя у орудий, выглядел как статуя из гранита, которой природа зачем-то подарила голос:

— Не стрелять, пока не подойдут ближе! — рявкнул он так, что даже у меня издалека едва не заложило уши.

Французы сокращали дистанцию. Пули стрелков уже стригли траву, а ядра из их батарей вырывали куски земли. И вот когда до редута оставалось не больше двух сотен шагов, Раевский повернулся ко мне:

— Пора, господин прапорщик. Покажи им свое чудо.

Я дал сигнал.

Из-за бруствера выдвинулись короткие, толстоствольные конструкции, мои «залповые установки». Каждая могла выпустить целый веер зажигательных гранат за несколько секунд. Мы в шутку называли их «органами дьявола», хотя по сути это был прототип будущей многоствольной артиллерии.

ВЖУ-УУХХ!

Первый залп осветил поле так, будто грянула еще одна заря. В небо взметнулись дымные шлейфы, а через миг перед французами разорвалась стена огня и металлических осколков. Крики, рваные силуэты, беспорядок, весь строй рассыпался, как лед под кувалдой. Ней, вместо того чтобы отступить, поднял саблю и кинулся вперед сам, пытаясь личным примером увлечь солдат. Новый залп встретил их еще на полпути. Это было не сражение, это была мясорубка, в которую они угодили, даже не понимая, что именно против них применили.

Раевский, не моргнув, приказал перезарядить.

— Еще сыграем для них, ребята. Музыка им понравилась.

Вдалеке, сквозь дым и грохот, я заметил в бинокль, как сам Наполеон подъехал ближе к линии атаки, заслонив глаза рукой, будто хотел получше рассмотреть, что именно рвет его центр. Пока редут Раевского гремел как кузница у черта на куличках, на правом фланге Платов со своими казаками действовал в своем излюбленном стиле. Казаки внезапно выскакивали из-за рощицы, пронзительно визжали, будто сами себя лупят, и тут же исчезали, оставив после себя перепуганных драгун, которые еще секунду назад думали, что они охотятся, а оказалось, что их самих обложили. Иван Ильич тем временем уже скакал вдоль линии, передавая команды, но, по правде сказать, больше следил, чтобы мой «секретный арсенал» не попал в руки французов. Его голос пробивался сквозь грохот, и я видел, как даже бывалые артиллеристы невольно выпрямлялись, когда он орал:

— Не дать им даже думать, что мы устанем! А ну-ка, все вместе, братцы!

— Ур-ра-аа!

— За Кутузова!

— За рассею-матушку!

В центре, у ставки, картина была почти театральная. Михаил Илларионович сидел в кресле, будто не Бородино вокруг, а летний вечер на даче. Тут в кадр врывается мой денщик Прохор с дымящимся тазом:

— Ваше сиятельство, пора бы ножки отпарить, чтоб не пухли, — заявляет он так серьезно, будто речь о боевом приказе.

Кутузов не моргнул, только бросил:

— Проша, мил-братец, если ты мне сейчас же не поставишь этот таз под француза, я сам тебя туда отправлю.

— Слушаюсь, — буркнул Прохор, но от таза не отказался: а вдруг и правда пригодится.

В этой полудикой мешанине, где огонь, сталь и паника шагали в одной шеренге, ко мне наконец-то добрался курьер с письмом. Почерк Люции был все тот же, чуть наклонный, с витиеватыми хвостиками букв.

Я разорвал сургуч, и мир вокруг будто на миг замер. Первые строки ударили по мне сильнее любого ядра:

«Григорий Николаевич, милый, вы пишете, что настоящая война еще впереди. Но я вижу ее уже здесь, в лицах людей, которых вы описываете. Не позволяйте себе становиться их отражением. Я хочу, чтобы вы вернулись не только живым, но и самим собой» .

Я сглотнул, пытаясь проглотить ком в горле, но он только распух. Дальше шло короткое признание, написанное как будто в спешке, между шагами по палубе или скачками по каменистой дороге:

«Если вы читаете это в грохоте, знайте, что я все равно рядом с вами. Не забывай, что есть мы , а остальной мир подождет» .

Вот так, черт возьми! Да это же настоящее признание в любви, товарищ Довлатов! Это же твое будущее, мать тебя за ногу! Не мое из двадцатого века, мастера-станочника, у которого там осталась дочурка с женой, а твое, Довлатов, твое! То будущее, которое развернется в твоем девятнадцатом веке!

Вот так переход на аллюр, едрит меня в душу. Я сжал бумагу в кулаке и сунул за пазуху. Бой рванулся вперед, как будто пытался вырвать меня из этой тихой минуты.

В это же время, на холме, откуда открывался вид на центр поля, Наполеон стоял, сложив руки за спиной, и щурился сквозь дым. Перед ним колыхалось море мушкетных вспышек, но что-то в бою шло не так.

— Это не русская артиллерия… — пробормотал он, — … это что-то колдовское.

Бертье подошел, подавая карту, но император только отмахнулся:

— Смотри, как они стреляют. Слишком быстро. Слишком ровно.

Он наблюдал, как волна пехоты у редута Раевского буквально тает, не доходя до штыкового удара. В подзорной трубе мелькнул силуэт офицера в странно скроенной шинели, рядом с низкими, пузатыми пушками, которых Наполеон никогда не видел.

— Найти мне того русского офицера, Бертье. Или хотя бы его секрет.

Наполеон нахмурился, ощущая, что ситуация выходит из-под контроля.

— Приказываю Понятовскому и Мортье держать резерв у леса. Пусть готовятся к контратаке, но не раньше сигнала. Это не просто стычка, господа генералы, это наше испытание перед Александром и его Россией.

Бертье кивнул и поспешил выполнить приказ.

— А к кавалерии Мюрата отправить подкрепления. Пусть подготовятся к прорыву, — добавил император, сжав зубы.

Но даже Мюрат, с его пышными эполетами и театральной манерой, казался в этот момент растерянным. Его кавалерия не могла быстро прорваться сквозь огонь русской артиллерии и огненные залпы новых установок, которые, казалось, рвали привычный ход боя.

— Император, — тихо донесли ему, — наши потери растут, а бой становится все более затяжным.

Наполеон крепко сжал кулаки.

— Значит, пора сыграть карту, которую я берег на крайний случай.

Он повернулся и, не сводя глаз с поля, приказал:

— Приготовить гвардию. Мы еще не проиграли этот день.

В тот миг на поле начался новый виток боя. Вдали слышался крик:

— За правым флангом прорыв!

Я взглянул на Михаила Илларионовича. Хозяин-фельдмаршал был спокоен. В ту минуту, когда гвардия Наполеона начала движение, земля под Бородином словно вздохнула глубоко, собираясь с силами для следующего удара. Силы противника слились в могучую волну, готовую смыть все на своем пути, но главнокомандующий был как скала, непоколебимый и молчаливый. Ермолов с Дохтуровым на правом фланге уже не просто держали строй, они управляли огнем, заставляя пушечные залпы превращать наступление врага в хаос и пепел. В каждом выстреле звучала мощь с волей к победе. В центре Раевский и Воронцов, несмотря на огонь и грохот, сохраняли хладнокровие, ведя бой за каждый клочок земли. Их батареи с гаубицами моих разработок лупили без устали, а снаряды разрывались один за другим: БА-ААХ! ВЖУ-УХ! БА-ААМ! Слева Багратион с Барклаем вдохновляли войска примером, не давая им ни на миг ослабить хватку. Их ярость подавляла натиск противника. Платов с Давыдовым снова и снова наносили быстрые удары в тыл врага, заставляя тех метаться и терять равновесие. Их действия были яркие, точные, смертельные. В самый разгар суматохи, когда земля содрогалась от бесконечных залпов и земля была усеяна пылающими обломками, наступил тот самый момент, когда время будто остановилось, и каждый вдох мог стать последним. Французская гвардия, сверкая блестящими шлемами и знаменами, ринулась в решительный прорыв. Казалось, что сама история застыла в ожидании, а поле боя превратилось в живой фарш мясорубки. Наши залповые установки работали как часы, выпуская смертоносные очереди, рассекающие строй противника. Но гвардейцы не отступали. Они шли, словно в трансе, ведомые волей своего императора и непоколебимой решимостью.

— Стоять насмерть! Ни шага назад, ребятушки-соколики! — услышал я голос фельдмаршала.

Под этим приказом каждый солдат, офицер и артиллерист слились в едином порыве. Снаряды рвались, огонь вспыхивал, земля утопала в пламени и крови. Слева, под Багратионом, кавалерия Платова вновь ворвалась в тыл врага, сея хаос и смятение. Иван Ильич и полковник Резвой координировали действия, не давая французам восстановить порядок. В тот момент, когда казалось, что все вот-вот рухнет, мои мысли мелькнули к Люции и письму, что теперь было спрятано глубоко в кармане. Это напомнило мне, что за битвой стоит не только война, но и будущая любовь, которую нужно сохранить любой ценой.

Когда пыль боя начала медленно оседать, а пушечный грохот временно стих, на поле стали видны первые плоды нашего упорства. Французская атака, хоть и мощная, была остановлена, однако цена этому была высокой. Наши батареи, несмотря на износ и усталость артиллеристов, показали свою силу и надежность, а новые залповые установки подтвердили, что будущее за моей технологией. Ермолов с Дохтуровым на правом фланге еще держали оборону, несмотря на попытки Наполеона прорвать линию. Напряжение оставалось высоким, ведь каждый раненый солдат и каждый снаряд напоминали, что это лишь первая волна, а вскоре последуют все новые, новые и новые. Барклай с Багратионом уже строили планы, как использовать замешательство врага для контратак, а Платов с Давыдовым сообщали о возможных слабых местах во французских порядках.

Кутузов, наблюдал за всем этим: единственный зрячий глаз блестел не только от напряжения, но и от решимости довести дело до конца. В тени больших карт и таблиц, под тяжестью свечей и затертых бумаг, он собрал к концу дня своих ближайших соратников. Здесь, в уютной, но напряженной атмосфере, решалась судьба не только сражения, но и всей кампании в целом.

— Рассаживайтесь, господа. Извольте приступить к рассуждениям.