Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 20

После Березины Наполеон еще имел под ружьем двадцать тысяч штыков из частей гвардии и корпусов Удино с Виктором, не успевших окончательно потерять дисциплину. Эти боеспособные полки по-прежнему тонули в многотысячной безоружной толпе бродяг, маркитантов, а то и простых мародеров, несмотря на то, что в самой Березине и на ее левом берегу осталось не менее тридцати тысяч сабель. В середине октября по моему календарю быстро похолодало. Стало еще труднее с ночлегом, добычей провианта, тем более что в Белорусских лесах наполеоновских солдат ждали крестьянские и казачьи разъезды Давыдова. Платов тоже не давал отходящему Мюрату покоя. Вездесущие азовцы надоели Наполеону до крайности, и он все ждал, когда же прибудут к нему обещанные Варшавой подкрепления. Но там, за его спиной, строила козни уже совсем другая политика. Мария-Луиза отвернулась от некогда любимого императора, а в Париже начинала подниматься смута во главе опальных генералов. Наполеон надеялся, что в Вильне армия станет на зимние квартиры и солдаты возвратятся под знамена. Обещал Виктору с Мюратом и Неем, что в Вильне стоят большие продовольственные склады, а из Европы, мол, идут людские пополнения.

— Я за неделю соберу в Вильне больше, чем русские у себя за целый месяц! — хвастался он другим офицерам, однако тревожился, какое впечатление на Европу произведет его отступление из России. Сообщения с Парижем были в последние дни прерваны. Сидя в карете, бывший повелитель подготавливал очередной бюллетень, чтобы заставить Европу думать как ему выгодно.

— Я расскажу все, пусть лучше знают подробности от меня, чем из частных писем, — говорил он маршалу Удино.

20 октября по измененному витку хронологии, в прекрасный солнечный день, при легком морозце он прибыл в тихое белорусское селение. Беглецы нашли только сено с соломой, но фураж был теперь без надобности, так как коней почти не осталось. В реальной истории моего времени лошадей зимой поели французы, а здесь почти вся живность утонула в Березине или была истреблена нашей артиллерией. Печальный факт любых боевых действий, как заметил Михаил Илларионович, с тоской глядя на статистику, которую я вел при переправе.

А Наполеон между тем собирался тайком уезжать из армии в Париж, осторожно заговорив об этом с наиболее близким ему Коленкуром.

— При нынешнем положении вещей я могу внушить почтение Европе только из дворца Тюильри.

Коленкур понял, что император торопится уехать, чтобы опередить известие об отступлении «непобедимой армии». Обер-шталмейстер принял сообщение императора спокойно и, как казалось Наполеону, вполне сочувственно. Тогда Наполеон посвятил в свои планы Виктора.

— Я не чувствую себя достаточно сильным, чтобы оставлять между собою и Россией ненадежную Пруссию. Надо успокоить Францию, удержав немцев в повиновении. А чтобы не подвергаться излишним опасностям, надо уезжать немедленно!

— Кому же, сир, вы доверите армию?

— Неаполитанскому королю. Как думаете вы?

— Храбрость Мюрата, безусловно, достойна полного уважения, ваше величество. Все помнят его заслуги, но упрекают за то, что он погубил столь прекрасную кавалерию. Сумеет ли он держать остатки армии в узде?

— У неаполитанского короля есть блеск, а теперь это нужнее. За ним титул, возраст, репутация. Он внушает больше почтения всем маршалам, чем кто-либо. Храбрость тоже кое-что значит, когда имеешь дело с русскими! Наконец, при нем я оставляю Бертье, придворного, привыкшего к беспрекословному исполнению.

Виктор тоже понял, как и Коленкур, что император далек от мысли оставить во главе армии наиболее даровитых маршалов, вроде Даву, предпочитая Мюрата.

— И нечего откладывать в долгий ящик. Я еду послезавтра. Мне сейчас как можно быстрее нужно оказаться в Париже. Прошу все держать в строжайшем секрете.

А Бертье повелел:

— Вам необходимо остаться с неаполитанским королем. Я-то отлично знаю, что вы не годитесь никуда, но другие этого не знают, и ваше имя в армии довольно популярно!

Польщенный Бертье тотчас согласился. Он обожал Наполеона, стараясь во всем подражать императору, который здесь же подписал бюллетень, упомянув лишь то, что французская армия лишилась в русской кампании «значительного числа лошадей в коннице и артиллерии».

Такая вот ложь во спасение, отметил мысленно я, когда сей документ попал в мои руки.

Оставив тайком ночью лагерь, через день Наполеон был уже в холодной Сморгони, взяв с собой Коленкура, Дюрока, графа Лобо и необходимого в пути польского капитана Вонсовича. Адъютанты и офицеры обслуги должны были нагонять в пути. Тридцати гвардейским конноегерям эскорта, выбранным маршалом Лефевром из наиболее здоровых и лучших наездников, приказано было сопровождать императора только до Вильны.

Перед тайным отъездом император устроил у себя нечто вроде совещания, хотя каждый из участников понимал его театральность. Пришли Бессьер, Лефевр, Мюрат, Даву, Ней, Мортье, Евгений Богарне. Не было одного Виктора — он командовал арьергардом. Наполеон с небывалой предупредительностью встречал каждого из них, рассыпая любезности, особенно перед Даву.

— Где вы были, маршал?

— В бою, ваше величество. Отгонял русского Платова с его донскими шакалами.

— Ах, милый Луи, вы единственный мой полководец, не потерпевший ни одного поражения. Если б я родился на троне, мне было бы легче избежать ошибок.

Благородный Даву учтиво склонился.

— Я поручаю командование армией неаполитанскому королю, — сказал император напоследок. — Надеюсь, что вы будете повиноваться ему, как мне, и среди вас будет полнейшее согласие.

И от радости, что покидает войска, поцеловал каждого маршала. После этого поторопился уехать.

Коленкур сел рядом в карету. Когда тронулись, император вздохнул с облегчением:

— Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. А обстоятельства увлекли меня аж до России. Может быть, я сделал ошибку, и пусть меня судит потомство!

Он помолчал несколько минут в раздумье, потом прибавил:

— А собственно говоря, что потерял? Каких-то триста тысяч человек. Причем в их числе была сотня тысяч немцев! — презрительно фыркнул он.

В это время к большому костру гвардии, где остались греться штабные офицеры, подошел командир батальона:

— А все-таки удрал наш император!

— Что, уехал? Когда? — послышались возгласы.

— Два часа как тому, господа.

— Бросил армию?

— Не просто бросил, а позорно бел!

— Как в Египте…

— Сам удрал, а нас оставил на съедение русским…

— Это подло, господа офицеры! Настолько низко, что я бы вызвал его на дуэль.

— Вы бы не смогли попасть ему в лоб, он ведь ниже вас ростом, — попробовал пошутить кто-то.

Но Наполеон уже не слышал своих бывших сослуживцев еще со времен Аустерлица. Сейчас император убегал из России в Париж, где его, собственно, никто и не ждал…

Все это и многие другие детали отъезда мне стали известны позднее, когда в руки Кутузова попали бюллетени Коленкура. Там он и описал бегство своего императора, которое позднее стало известно всему миру.

А мы в это время вечером того же дня расположились в заброшенной деревне. Половина изб стояли без крыш, в других были сожженные балки, запах дыма и гари распространялся по всему воздуху. В одной уцелевшей избе устроили штаб. Офицеры сидели на лавках и бочках, пар от мокрых шинелей поднимался к закопченному потолку. На столе вместо карты лежала грубо сколоченная дверь, на ней донесения. В углу потрескивала печка, у которой возился Прохор, и под монотонный треск поленьев во дворе спорили усталые голоса караульных.

— Слава Богу, отвадили супостата. Пусть теперича через Неман тикает!

— Как же, гляди-кось, тиканет тебе. У него же еще армия туточки.

— Бросит армию и хвост подожмет.

— А обозы с добром?

— Так они в Березине уж давно потонули.

В самой избе говорили примерно таким же манером. Я сидел в углу на скамье, а в горницу набилось командиров, что в Филях после Бородина.

— Сунутся им назад, господа? — хмыкнул Ермолов, не выпуская трубки. — Да им уже и сунуться-то нечем. Что осталось от их императорской армии? Сотня тыщ вошла, а остатки добивают псы и морозы.

— Ну, морозов наших, положим, они еще не видали, вот как грянут в конце ноября, тогда…

— Тогда их и след простынет. Не успеют наши морозы дать им по зубам, — вставил Раевский.

— А все ж, — вслух подумал юный Голицын, — в Европе еще не знают, что случилось. Там Наполеона до сих пор считают непобедимым.

— Вот именно! — стукнул кулаком по столу Беннигсен. — Не обольщайтесь. Пока он жив, пока держит трон, у него снова будут солдаты. Вон, во Франции кадетов хоть лопатой греби.

— Да, Березина похоронила армию, но не похоронила самого Бонапартия, — усмехнулся Милорадович, бывший всегда веселым, но отчего-то грустным в эту минуту. — И теперь вопрос, господа полководцы, что будет дальше?

Михаил Илларионович, сидевший в углу и до поры молчавший, медленно оторвал глаз от карты.

— Радоваться победе можно, да только помнить надобно, что война-то не кончилась. Она лишь обернулась другой стороной. У нас теперь иной враг, не столько француз, как сама Европа. Дипломаты и цари там не хуже пушек умеют бить, милостивые государи. Вот так-то…

Раевский, в задумчивости глядя в огонь печи, медленно произнес:

— Заради истины, значит, начнется война не по полям да сражениям, а за столами переговоров. Там и оружие другое.

— Так точно, ваше превосходительство, — поддержал Голицын. — Интриги, обещания да клятвопреступства.

— Оно-то так, — кивнул Ермолов, выбивая пепел из трубки. — Но я что думаю… Вот ежели Наполеон выскользнет, то в Вене, в Берлине и даже в Лондоне его опять станут уважать. Пока он на троне, его имя громче пушек нашего поручика Довлатова, — подмигнул мне.

Милорадович вздохнул, улыбаясь уголком губ:

— А если грохнется? Тогда каждая мелкая державка к нему спиной обернется. Ведь уважение к сильным мира сего, это обычай политический, господа.

— Не забывайте, — вмешался Дохтуров, — что на западе его еще ждут. Пруссаки, австрияки, поляки… Они ж не видели, что мы здесь пережили. Им все еще грезится Аустерлиц.

Беннигсен нахмурился, глядя на Михаила Илларионовича:

— Вот вы и правы, граф, что война ныне политикой стала. Наши штыки сделали свое, теперь настала пора интриг. Уж кто кого обманет, тот и выйдет победителем.

Кутузов поднял руку, прерывая спор.

— Господа-голубчики… Победа у нас великая вещь, а опаснейшее в ней, так это опьянение. Русская армия ныне крепка духом, но и устала несказанно. Мы не должны требовать от солдата большего, чем он может вынести. А посему, даст Бог, весной снова пойдем вперед, а ныне время нам собирать силы.

В избе наступила тишина. Поленья потрескивали в печи, ветер стонал за стеной, задувая в щели. Прохор, прислушавшись к словам, пробормотал вполголоса, думая, что никто не услышит:

— Тока по мне, господа охфицеры, все одно, коли уж сам черт в Парижу убег, так нам и портки теперича не сушить.

Несколько офицеров засмеялись, напряжение спало. В эту минуту дверь в избу распахнулась, и внутрь ввалился запыхавшийся с дороги курьер.

— Из Вильно, ваше сиятельство, — пробормотал он, протягивая пакет Кутузову. — Срочное донесение.

Все головы повернулись к Михаилу Илларионовичу. Старый полководец неторопливо развязал тесемку, развернул листы и, поводя глазом по строчкам, нахмурился.

— Что там, господин граф? — с нетерпением спросил Милорадович.

Кутузов медленно положил бумаги на стол.

— В Вильно смута. Говорят, там ждали императора, а его нет. Лишь слухи разносятся, будто он тайком покинул армию.

— Бежал⁈ — ахнул Голицын. — Так значит, те толки у костра были правдой!

— Слухам верить, тут дело опасное, братец, — сдержанно заметил Ермолов, но и сам не сумел скрыть довольной усмешки.

— Впрочем, — продолжил Кутузов, — разойдется весть, и сразу вся Европа вздрогнет. Слухи быстрее пушечных ядер. Если узнают, что Наполеон бросил войска, многие ли пойдут за ним?

Раевский, подперев голову рукой, сказал задумчиво:

— А вот французы еще будут сопротивляться. Нельзя их сбрасывать со счетов. В загоне зверь опасней, нежели на воле.

— Точно, — подтвердил Беннигсен. — Они будут тянуться к границе, как могут, лишь бы добраться до своих. Мы же не должны дать им оправиться.

Я смотрел на собравшихся, слушал беседу, и внутри у меня росло ощущение, что война поворачивала в новый круг. Такого поворота в хронологии моего времени не было. Календарь снова изменил свой ход истории. Мы одержали победу, но победа эта не завершала, а лишь открывала иной путь, теперь уже к политике. И этот путь обещает быть длинным, тернистым, а возможно и для кого-то стоить карьеры.

Кутузов, словно подводя черту, произнес:

— Господа, не обольщайтесь. Русская армия дала урок миру, и отныне нам предстоит экзамен политический. А сдавать его придется не штыками, а умом, терпением, хитростью.

И тут же, будто в подтверждение его слов, в окно с улицы донеслись голоса солдат:

— Ну што, Петруха, до Парижу дойдем аль как?

— До Парижу? Ха! Попервой бы хошь до Смоленска вернулись да кваску хлебнули!

Смех и перебранка разлетелись в холодном воздухе.

Наутро мы выехали дальше по обледенелой дороге, петляющей меж черных елей и замерзших болот. Появились первые признаки осенних заморозков. Скрипела каждая упряжь, дыхание лошадей тут же оседало инеем на сбруе. В обозе прибыло несколько курьеров из Петербурга. Один из них протянул мне небольшую, аккуратно перевязанную сургучом свертку. Я сразу узнал тонкий, четкий почерк Люции. Лишь вечером, когда в заброшенной избе растопили печь и разместились кто на лавках, кто прямо на полу, я остался наедине со своим фонариком и бумагой.

«Mon cher ami…» — так начиналось письмо. Она писала осторожно, боясь, что каждое слово могло быть прочитано посторонними глазами. Сквозь вежливые обороты и обтекаемые фразы проскальзывали нежность, тревога и тайный зов. Были там и иные намеки: « В Вене некоторые ждут вестей, и я прошу вас помнить условный знак, о котором мы условились на балу» .

Любовное письмо? Да. Но и шпионская записка одновременно. Снова начинаются политические интриги, от которых я был отгорожен во время боев. Снова предстояло вести двойную игру, плести сети, закидывать ложные схемы, выявлять шпионских лазутчиков.

Я сжал листы в руке, чувствуя горечь и тепло разом. Люция все так же оставалась связующей нитью между мной и с австрийскими дворами.

Наутро в штабе Михаил Илларионович, получив донесения из столицы, собрал нас и коротко доложил:

— В Петербурге неспокойно. Государь призывает готовить новые корпуса. Слухи о заговоре кое-где просочились, голубчики, — и опять мелькают фамилии, которые мы уже слышали: Аракчеев, Зубов. Так что война, господа, ныне не только на полях, но и у нас за плечами.

Я слушал его и невольно думал о письме Люции. В ее строках тоже чувствовался этот поворот. Она писала о Париже, о том, что там уже нет единодушия, что сама Мария-Луиза сторонится мужа, что опальные генералы бродят как тени. В конце стояли слова, будто шепот, пробившийся сквозь чужую руку: «Береги себя. Ветер переменился, и я боюсь, что переменит и судьбы» .

Я не знал, писала ли она от сердца или это была чужая подсказка, вложенная ей для меня.

Ноябрь перевалил, мороз ударил во всю силу. Французы бежали к Неману, а мы входили в Литву. В Вильно застали те самые склады, что Наполеон обещал своей армии. Все амбары, сараи, магазины были пусты. На улицах валялись брошенные пушки, повозки с треснувшими колесами, телеги, и даже кое-где попадались обглоданные крысами скелеты коней. Бездомные псы обгладывали то, что осталось. Людей было мало.

Вечером, в доме губернатора, за картами и свечами снова заговорили о будущем.

— Армию мы сохраним, — сказал Раевский. — Солдаты должны отдохнуть, но весной мы можем двинуться за Неман. До самого Парижа, коли будет приказ.

— Не спешите, Николай Николаич, — оборвал по-дружески Кутузов. — До Парижа путь лежит чрез Вену, Берлин, а то и чрез ненавистный нам Лондон. В Петербурге, извольте, наших врагов не меньше, нежели в парижских салонах. Аракчеев, Зубов такие же маршалы, как Мюрат и Даву, только иного поля. Их оружие, смею вам доложить, это слухи, доклады, ласки царские. И, быть может, они опаснее, чем сам Бонапартий, холера им в душу…