Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 23

Я послушно обнял ее за талию, мы закружились в медленном вальсе, мне показалось, что я вовсе не в Петербурге, а где-то в ином мире, где нет ни войны, ни интриг, ни Зубова с его змеиной ухмылкой.

— Похоже, он выжидает, — прошептал я, не отрываясь от ее глаз, но все же краем зрения следя за графом. — Смотри, он не просто любуется балом, он что-то высчитывает.

— Я это почувствовала еще до твоего прихода. Он никогда не бывает там, где ему нечего ловить. Видишь того седого дипломата у колонны? Австриец. С ним он говорил.

Ах вот оно что! Вот те раз, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Теперь все стало на свои места. Австрийцы! Те самые, что уже получили чертежи из предательских рук. Значит, он не просто ищет встречи с ними, он уже ткет паутину прямо здесь, во дворце, считай, под самым носом государя. Впрочем, чему удивляться? Все нити хитроумной политики идут как раз из Зимнего, а потом уже опутывают половину Европы.

Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри закипало:

— Прекрасно. Значит, сегодня у нас танцы не только на паркете.

— Гриша, — ее голос дрожал, — если он подойдет, отвечай осторожно. Ты не должен выдать ни тени своей работы. И помни слова…

Я едва заметно кивнул:

— «Ветер всегда дует с запада». Я помню пароль твоих друзей еще с того первого бала, когда впервые увидел тебя. Господи, — прижал к себе ее руки, — сколько уже времени прошло, сколько всего случилось за время нашей первой встречи. Война, интриги, походы, мои чертежи… И только теперь мы, наконец, признались друг другу в любви.

Люция улыбнулась, склонив голову мне на грудь, и еще кружились в танце, когда Зубов двинулся в нашу сторону, рассекая толпу словно клин.

— Сейчас начнется, — пробормотал я, и в груди запеклось предчувствие, как бы этот разговор не стал последним для адъютанта Довлатова.

Зубов приблизился неторопливо, разглядывая картины на стенах, слегка поклонился Люции, обнажил зубы в нахальной ухмылке.

— Сударыня, вы сегодня затмили всех, — произнес громко, так, чтобы слышали ближайшие танцующие пары. — Петербург еще не видел такого сияния.

Люция кивнула, едва коснувшись веером его руки, и тут же повернулась ко мне, как бы подчеркивая, что принадлежит только мне.

Тот слегка прищурился, отмечая сей жест в свой тайный реестр. Поклонился в ответ. Перевел хищный взгляд на меня.

— Что ж вы, господин поручик, не жалуете нас своим обществом? О вас судачат и в кулуарах, и в штабах. Сказывают, человек вы незаурядный… любите порой забираться туда, куда простому офицеру путь заказан.

— Слухи, ваше сиятельство, — ответил я нарочито спокойно, — любят преувеличивать. Особенно на балах.

— Ах, да, — глаза его блеснули, — но ведь «ветер, как известно, всегда дует с запада». Не правда ли?

Я едва успел заметить, как пальцы Люции сжались у меня на руке. Вот и проверка, черт побери! Секунда тишины показалась вечностью. Я заставил себя улыбнуться так же беззаботно, как улыбнулся бы офицер, не ведающий о тайных паролях.

— Ветер, граф? — сказал я, чуть наклонившись к нему. — На то и ветер, чтобы менять свое направление. Сегодня он западный, а завтра может быть южным. Офицеру, знаете ли, важно держать ноги на земле, а не гоняться за сквозняками.

Люция выдохнула, словно только что вынырнула из-под воды. Зубов улыбнулся шире, чуть поклонился и, будто невзначай, бросил на прощание:

— Ах, поручик… беречься вам следует. Петербург нынче полон сквозняков.

И растворился в толпе, оставив после себя не запах духов, а ощущение непонятной тревоги.

Мы еще покружились немного в танце, но музыка ушла куда-то на задний план. Я чувствовал, как Люция дышит неровно, стараясь сохранить улыбку для чужих глаз.

— Ты ответил верно, — тихо произнесла она, — но он уловил. Он всегда улавливает, Гриша. Не думай, что его слова были пустой игрой. Зубов не играет, он берет в долг… и потом взыскивает.

— Чёрт побери, я тоже это понял, — скривился я, стараясь не показывать страха. — Его язык весь в крючках. Но знаешь, Люция… пусть попробует зацепить. Я ведь не мальчишка, чтобы верить каждой скрытой угрозе.

Она прижалась, позволив партнерам вокруг видеть только счастливую пару.

— А если сеть брошена, ее можно разрезать, — попытался я отшутиться. — Но откуда, прости, он узнал пароль твоих друзей за границей?

— Вот это и странно. Если узнал граф, — вздохнула она, — значит, узнает и Аракчеев.

Танец кончился. Мы замерли среди других пар.

— Тогда слушай, моя милая. Если он снова подойдет, я постараюсь сыграть свою роль, а ты будешь рядом. Ни шагу в сторону, хорошо?

— Да, — кивнула она. На губах мелькнула улыбка, но в глазах дрогнули слезы.

В зале тем временем тень графа мелькнула еще раз. Он скользнул к анфиладе, где шли разговоры дипломатического круга. Значит, первый ход от него в мою сторону был сделан.Там, куда вели зеркальные двери, гул бала уже звучал приглушенно. Я, сделав вид, что веду Люцию к группе разукрашенных дам, а сам искал глазами, где же появится новый посланник судьбы. Интуиция в эту минуту не подвела, я не ошибся. Ко мне скользнул невысокий человек в темном фраке, с неизменной ленточкой на груди. В лице ни выражения, ни живой мысли, ну точно как робот из фантастических романов моего времени. Подойдя, едва заметно склонился:

— Господин поручик… Его Сиятельство желает побеседовать позднее, без шума. Вопрос касается науки, а не военного дела.

Ну что, товарищ адъютант девятнадцатого века, черт побери? Вот она! Вот та самая нить, что тянется от Зубова. Тогда теперь уж точно мне нет дороги назад, пока не расплету весь клубок. В случае опасности и Давыдов и Платов и Иван Ильич помогут. Люция, державшая за руку, уловила ход моих мыслей:

— Сегодня?

— Сегодня, сударыня, — дипломат позволил себе вежливый поклон, после чего исчез в толпе.

Я глубоко выдохнул.

— Видишь, Люция? Шаг за шагом. Он втянет меня в эту паутину, и выхода может не быть.

Она прижала руку к моей щеке и, не заботясь о взглядах, шепнула:

— Клянусь, я не отпущу тебя одного.

Когда бал закончился, мы вышли из дворца в морозный вечер. Кареты уносили гостей по пустынным улицам, и только там, в темноте под хрустом снега, мы остановились. Она смотрела прямо в глаза с доверием, нежностью, любовью, отчаянием. Миг перелома в душе между мной и Довлатовым настал. Сердце стучало, как в бою, и впервые за долгое время нашего знакомства я одарил ее долгим крепким поцелуем любви.

И…

Стоп!

Тень другой жизни ударила в грудь. Той самой жизни, что осталась за чертой времени. Там у меня была жена, там смеялась дочь, когда я после работы приносил ей гостинцы. Они ведь живые, там, где-то, в моем мире двадцатого века. Теперь что? А ничего, товарищ поручик, попаданец в девятнадцатый век. Теперь ты переступил ту границу, что сохраняла душевную связь с милыми тебе людьми твоего времени. Я вдруг ощутил себя предателем. Отныне я стоял на грани между двух женщин, между двух судеб, и Зубов с его дипломатами становился лишь началом той бури, что обрушится на меня позже.

Такие вот дела, Григорий Николаевич, он же поручик, он же адъютант, он же бывший мастер-станочник одного из ведущих заводов двадцатого века…

Тайная встреча была назначена на ту же ночь. Как не противилась Люция оставлять меня одного, я не позволил ей находиться возле себя в минуту опасности. Карета отвезла ее к дому и, задержавшись у ворот, я все же решился на прощание еще раз коснуться ее губ. Она смотрела с таким доверием, что во мне боролось сразу два человека: того, кто готов отдать ей сердце адъютанта Довлатова, и того, кто все-таки помнил, что в другом мире у него жена с прелестным ребенком.

А когда остался один, снег сыпал гуще, пряча улицы в белом молчании. Шаги хрустели на мостовой, пока я шел к месту встречи, которая была назначена в особняке близ Английской набережной. Там обычно днем заседали скучающие дипломаты, хотя по ночам дом казался пустынным. Войдя в темный подъезд, я толкнул дверь. Внутри пахло воском. Встретил тот самый невысокий человек во фраке, что был на балу.

— Прошу вас, поручик, — провел меня по узкому коридору в комнату, где горело много свечей.

За столом сидел тот седой австрийский дипломат, которого я приметил в зале. С правого боку неизвестный мужчина в черном камзоле, с лицом остроконечным, а слева сам Платон Зубов, устроившийся в кресле так, будто это был его дом.

— Ах, наш герой все же пришел! — усмехнулся он. — Ну что ж, садитесь, поручик, мы не кусаемся. Мы ведь люди науки… не так ли?

Австриец первым наклонился вперед:

— Мы слышали о ваших занятиях, господин Довлатов. Слышали в Вене, в Париже, в Берлине. Новые орудия, новые способы метания снарядов… Это захватывает. И мы хотели бы предложить… сотрудничество.

Ну, вот теперь стало хоть ясно, отметил я про себя. Сколько вас уже побывало… стоп, не так. Скорее, сколько я уже побывал на ваших таких вот сотрудничествах. Сначала был секунд-майор Говорухин с Дубининым, славшими доносы кому-то в Петербург. Потом были турки, еще при Очакове. Потом сам государь через третьи руки хотел склонить меня в свою сторону. Затем французы, за ними Аракчеев, причем, я побывал дважды в его кабинете. И везде, куда ни плюнь, всегда сквозила рука этого самого графа Зубова. При Потемкине он еще не проявлял себя. При Екатерине стал уже потихоньку у меня на дороге. При Павле вроде бы оставил на время в покое, но теперь снова всплыла его мрачная тень. Все повторяется, Гриша, все встает на круги своя. Турки, французы, австрийцы, аракчеевцы, зубовы — все хотят завладеть твоими чертежами. Сколько их кануло в вечность в обозах во время войны и походов? Сколько было переправлено на ту сторону врагу? Сколько мнимых разработок, а сколько настоящих, когда даже близкие люди в окружении хозяина готовы были продать за монету? Помнишь того адъютанта, что переправили Платову? Какие объемы чертежей прошли через его руки, попав за границу?

Француз между тем продолжил, произнеся мягко:

— Европа всегда открыта тем, кто мыслит шире своего времени. Вы человек будущего, сударь. С Россией ли, с иным государством ли, но вы должны быть с наукой.

Зубов, развалясь в кресле, добил:

— И не нужно строить из себя солдата, Григорий Николаич. Солдатами правят генералы, а вот ученые творят наше будущее. Выбирайте, поручик. Мы можем дать вам многое. Как видите, я позвал вас самолично на эту беседу. Не думаю, что вам стоит опасаться последствий. Чертежи ваши уже наполовину разобраны, осмыслены, и уже дают свои плоды — там, за границей.

Внутри меня боролись сразу три голоса: долг офицера, соблазн знаний и любовь к Люции, поэтому произнес нарочито спокойно:

— А если я, как и вы, отвечу… что «ветер всегда дует с запада»?

На лицах троих промелькнула тень. Похоже, каждый понял этот пароль по-своему. Зубов откинулся в кресле и чуть прищурился.

— Что ж, — сказал он, — ответ красивый, образный. Но, поручик, нас не прельстят цветистые обороты. Мы ждем от вас дел. Я так и предполагал по вашим глазам еще там, на балу, что этот пароль вам известен. Даже могу подозревать, что вы не один раз им пользовались.

Француз подался вперед:

— Дайте нам хотя бы намек на очередные ваши чертежи. Мы не требуем многого. Только схему одного-двух устройств, м-мм… чтобы убедиться, что вы действительно тот, за кого вас выдают.

Австриец добавил, постукивая костяшками пальцев по столу:

— Прежде всего, это выгодно вам. Россия вас не оценит, а мы не только оценим, но еще и вознаградим щедро.

— А если вы ошиблись дверью? — тихо сказал я. — Я офицер русской службы. Не торгую Родиной.

Зубов прищурился сильнее, в улыбке сквозил холод.

— Осторожнее, поручик. Здесь не казарма. Здесь слова дороже пороха.

Француз резко поставил ладонь на стол:

— Так вы отказываетесь?

Я сделал вид, что задумался, и нарочно вздохнул, будто уступая:

— Скажем так: есть у меня нечто. Но вам оно без пользы. Чертежи требуют пояснений, опыта. Я могу дать только эскиз, хм… как бы это поточнее сказать… в общем, дам измененный, упрощенный план.

Зубов хмыкнул довольно:

— Вот и отлично. Нам нужны лишь ваши рисунки новых конструкций. Лампу, дающую свет без свечей, так называемые «прожекторы» и новые пушки Бородина нам не нужны, поскольку их уже разобрали наши мозговитые умельцы. А вот что-то новенькое, еще не примененное в войсках, извольте. — Махнул рукой в сумрак комнаты. — Дайте ему перо и бумагу.

Меня подвели к письменному столу. Я нарисовал несколько линий, пару схем, намеренно искаженных, как и в прежние разы, когда такие документы попадали в войска французам. Нарисовал так, чтобы казалось правдоподобным, но в бою обернулось полным провалом.

Австриец кивнул, удовлетворенный француз смотрел с подозрением, но промолчал. Зубов, поднимаясь, бросил:

— Теперь вы с нами, поручик. И выйти из этой комнаты так, будто ничего не было, у вас не выйдет.

В этот миг в дверь раздался резкий стук. Все обернулись. Дверь распахнулась, в проеме возник Иван Ильич, с видом простака, будто ошибся коридором.

— Ах, вот вы где, Григорий! — сказал он громко, как на плацу. — Я вас по всему Невскому ищу! Его светлость граф Кутузов требует немедля, государево поручение.

Троица напряглась. Зубов принял стойку хищника, но перед лучшим другом фельдмаршала невольно отступил, полагая, что против ссылки на «государево поручение» возразить трудно.

Я положил перо, встал и, поклонившись, произнес:

— Обсуждение придется продолжить в другой раз, господа. Долг превыше всего.

Не теряя секунд, Иван Ильич ухватил под локоть, словно приятель, выволакивающий меня со скучной пирушки. Когда дверь закрылась, сквозь зубы прошептал:

— Чуть не влип, братец. Долго бы тебя потом вылавливали в Финском заливе. Много успел начертить? Нет? Вот и отлично.

Мороз хлестнул в лицо, снег кружил хлопьями, как пепел с неба. Воздух был чистым, звенящим, и я жадно втянул его, будто спасение после смрадной комнаты, где пахло предательством. Иван Ильич не отпускал локоть, пока не отошли шагов на двадцать от особняка. Только тогда остановился, глянул по сторонам и заговорил тихо:

— Вляпался ты, Гриша. В самую пасть змеи полез! Помнишь, как в те разы, когда тебя вызывал Аракчеев? Только тот, видимо, работал на государя, а этот Платон тайком на Европу.

— Не по своей воле, — выдохнул я, — сами знаете, что если бы отказался прямо сразу на балу, то завтра же донесли бы государю, что поручик Довлатов с француза́ми заодно. А теперь… теперь они уверены, что я в их тайном собрании, верно? Как думаете, пароль дал мне несколько дней передышки?

Он нахмурился:

— Что успел нарисовать?

— Нарисовал пару схем устаревших. Но так, что толку им от того, как от дырявой мортиры.

— Молодец. Пусть глотают пустышку. Но все ж не думай, что Зубов поверил окончательно. Этот лис будет вынюхивать похлеще аракчеевцев, а то и французских лазутчиков. Война-то, братец, еще не закончена.

Я помолчал. Играть приходится в две стороны. А сердце ведь не железное. Люция ждет, верит, что я смогу. А где-то там, за чертой времени, остались жена и дочь. Они ведь тоже ждут.

Иван Ильич сжал плечо по-дружески, затем подмигнул:

— Не мучь себя, Григорий Николаич, друг мой. Глядишь, и образуется все, Зубов-то не вечен…

Я кивнул, в груди стало легче. Метель била в лицо, кареты гремели вдоль набережной, а впереди стояла задача пережить игру Зубова, вырвав из его рук инициативу.

Вернувшись домой, сразу свалился на кушетку, но едва успел сомкнуть глаза, как в дверь постучали. Бурчащий Прохор, бросив таз с водой, вышел в прихожую. На пороге стоял вестовой в дорожной шинели, с лиловым лицом от мороза. Приложив руку к козырьку, подал запечатанный конверт.

— От донского атамана Платова, вашему благородию, — отчеканил он и, не дожидаясь ответа, повернулся на каблуках.