Адъютант Кутузова. Том 3

Глава 2

Наполеон проснулся от какого-то шепота в переднем отделении палатки. Уже серело, близился рассвет. Император сел на постели, потирая заплывшие глаза. Спал он мало, считая себя вторым Юлием Цезарем — тот тоже вроде бы спал по пять-шесть часов.

— Рустан, кто там?

— Ваше величество, это я…

Полотняный полог палатки откинулся, и в спальню вошел, мягко звякнув золочеными шпорами, длинноногий Мюрат в гусарском доломане зеленого бархата. Малиновые брюки с золотым шитьем дополняли столь нелепый образ щеголя.

— Что такое?

— Барклай ушел… — виновато сказал Мюрат. Он до сих пор боялся своего могущественного шурина и держался с ним подобострастно.

В первую секунду Наполеон не понял — так ошеломило его это невероятное сообщение. Машинально сунув ноги в отороченные мехом сафьяновые туфли, подскочил к длинному, нарядно одетому Мюрату.

— Куда ушел? Кто ушел? Как ушел⁈

— Сир, русские ушли из-под Витебска. Их лагерь пуст!.

— Не может быть! Трубу мне! — бросился к выходу. Быстрый мамелюк Рустан сунул ему в руку зрительную трубу. Наполеон, в одном белье, с растрепанными волосами, обнажавшими начинающуюся лысину, выбежал из палатки. Часовые едва успели взять ружья на караул. Лагерь только просыпался.

Он увидел дым потухших костров и больше ничего. На равнине у города, где вчера стояли люди, кони, пушки, теперь было совершенно пусто…

За палаткой шептались, суетились. Уже вся свита была в сборе — Коленкур, Дюрок, Бертье, Меневаль. Смущенный Мюрат все еще стоял, ожидая приказаний разгневанного императора.

— Это обман! — закричал тот. — Они не могли так уйти! Восемьдесят тысяч, это вам не иголка! Это же скифы! Они подстерегают нас. Идти с предосторожностями. Чего вы стоите, Иоахим? Летите!

Мюрат взмахнул огромной, украшенной каменьями шляпой, вскочил в седло и умчался. Только пыль взвилась столбом. Спустя несколько минут после отъезда неаполитанского короля к аванпостам помчался сам император — он все-таки не хотел поверить, что Барклай ушел.

Проскакал мимо палаток итальянских полков вице-короля Евгения Богарне. Остальные, Коленкур, Дюрок, Бертье и свита с конвоем едва поспевали за ним. Туман над Лучесой рассеивался. Кавалерия Мюрата переходила вброд. Наверху уже мелькали синие мундиры польских улан.

— Русские ушли, отдав без боя еще один город, ваше величество.

— Вижу, сударь. Или я, по-вашему, слепой на один глаз как их Кутузов?

— О, никак нет, сир…

— Куда направились их главные силы, по какой дороге двигается их артиллерия? Отставших и пленных у русских не было, а о шпионах, которые могли бы спокойно жить в Витебске, мы не позаботились. Запишите это в бюллетень, Дюрок.

Солнце еще не поднялось, а императору уже стало душно. Он почувствовал, как вспотел под треуголкой лоб.

— Послать в город! Найти жителей! — обернулся к Бертье.

Эскадрон польских улан на рысях пошел к Витебску, поднимая пыль. Через два часа перед Наполеоном предстали шестеро перепуганных насмерть, дрожащих, заросших до ушей бородами, евреев. Это были обыкновенные витебские жители, очевидно мелкие торговцы и ремесленники, каких Наполеон уже привык видеть в Польше, в Литве, в Белоруссии.

Испуганные и пораженные таким невиданным зрелищем, такой массой сверкающих мундиров, лентами и орденами генералов, евреи упали перед конем Евфратом на колени. Умный конь косил на них своими большими карими глазами.

— Что они говорят? — спросил Наполеон.

— Они просят о помиловании, ваше величество, — сняв шляпу, почтительно ответил польский капитан, прикомандированный к главному штабу в качестве переводчика.

— Они просят помиловать город? А где же ключи? Где ключи, черт возьми!

— Ваше величество, они говорят, что в Витебске нет городских ключей. Витебск не закрывается. В него можно просто въехать.

— Болван! — вырвалось у императора.

Он посмотрел в зрительную трубу на город. — Немедля послать по всем дорогам разъезды! — обернулся он к Бертье, стоявшему чуть позади. — На Петербург, на Смоленск!..

И, ударив Евфрата шпорами, помчался галопом вниз к Витебску, точно хотел в этот неудачный день свернуть себе шею.

А мы уходили из Витебска без суеты, без грохота падающих ящиков, без панического говора. Это был отход, выверенный до минут и до последнего подводного колеса. Вчера еще в домах теплились огоньки, пахло свежим хлебом, а теперь только гул пустоты, скрип ворот и редкий окрик часового. Дорога на север и восток уже была забита обозами; плотная вереница подвод тянулась, покачивая бочками с порохом, ящиками с ядрами, тюками с хлебом и крупой. На случай внезапной погони оставили в городе несколько пустых складов, пару тщательно заминированных подвалов и добрую порцию ложных бумаг в канцелярии, дабы запутать их штабистов. Мины, разумеется, были моего производства.

На реке еще темнели валы тумана, и лишь редкие отблески воды выдавали, где она петляет между лугов. На одном из холмов, прижав к боку карту, стоял Барклай, угрюмый, вглядывался в цепочку обозов, а Кутузов шепнул мне, чтоб передал артиллеристам держаться ближе к центру колонны, где дорога уходила вглубь России.

Прожектор я собрал на базе старого бронзового рефлектора от сигнального фонаря и катушки с медной обмоткой, что мы намотали вручную на деревянной оси, пропитанной смолой. Источником тока послужил примитивный генератор, крутимый вручную через редуктор от фургона, с намагниченными подковами вместо ротора. Линзу с оптической трубкой откуда-то раздобыл Голицын, тщательно отполировав ее песком и золой. Для охлаждения мы использовали кожух с водяным мешком, что-то вроде простейшего теплоотвода. Свет был слабее, чем дневной, но в темноте разрезал все, доставая до деревьев на десятки саженей вперед.

Когда раздался утренний залп, мы сначала подумали, что шандарахнула пробная артиллерия. Но звук был другим, не холостым, не учебным. Кутузов только поднял бровь, отпив из кружки.

— Это не мы, — заметил он, — и, судя по эхам, не они. Значит…?

— Давыдов, — сказал Платов, подходя с накинутой на плечи буркой. — Я же говорил: завтра будет веселуха. А он, лукавец, опередил.

На кожух барабана легли скатки бумаг, промокшие потом, с чернильными пятнами. Среди них лежала записка Давыдова:

«Цель достигнута. В обозах теперь только панику собирать. Давыдов» .

Собравшиеся штабные зашептались. Барклая не было. Командующий в это время проверял движения войск. Кутузов дал отмашку Голицыну:

— Передай, пусть усиливают дозоры и отводят часть сил влево. Если Давыдов нарезает кружево на фланге, мы подстрахуем его. А ты, Григорий Николаевич, покажи-ка мне свою игрушку.

Я показал. Светильник работал. Катушка прогревалась, медь покрылась тонкой копотью. Но когда я повернул шестерню, раздался слабый треск, искра проскочила внутри сердечника.

— Так-с… — протянул Кутузов. — Грома от тебя не добьемся, соколик, но если эта штучка ослепит французскую батарею на миг, то чума им на голову.

В сумерках, ближе к вечеру, по его приказу, мы вместе с Иваном Ильичом выставили опытный прожектор на склоне холма, прикрыв для начала брезентом. Он пока не был полноценным оружием, но, направленный в нужный момент, должен был дать эффект неожиданности. На худой конец, вызвать страх. А на войне, как известно, страх тот же снаряд.

Тем временем Зубов не дремал. Его человек в сером мундире с черной тростью прибыл в наш лагерь под видом курьера. Имени никто не знал, но в записке, случайно прочитанной Голицыным, значилось: «…не дать Кутузову утвердиться в командовании. Запретить опыты. Использовать духовенство для вмешательства…»

— Вот тебе и оккультизм, — буркнул Иван Ильич, складывая бумагу. — Намек понят. Если не молния свыше, то анафема снизу.

К вечеру разведка донесла: французы обнаружили наш арьергард с обозами, и их кавалерия начала преследовать с фланга. Уйти незаметно Барклаю с Кутузовым не удалось. Слышались переговоры солдат:

— Давыдов, говорят, устроил засаду в перелеске. Перебил конвой, и выкрал два ящика карт. А там и письма.

— Ага. Ври больше, сопляк. Среди бумаг вроде как расписание движения Барклая.

— Так что ж теперича? Будет погоня за нами?

— Не мы здесь повинны, малец. Про нас генералы непотребны думати…

…Ночь выдалась сухая, с напряженной тишиной, какой бывают только перед боем. Листва не шевелилась, даже кони стояли тихо. Запах гари, пороха и распаханной земли висел в воздухе. Я подошел к генераторной телеге, прислушиваясь к стуку сердечника. Катушка гудела, как пчела в кувшине. Иван Ильич держал руку на рычаге, готовый в любой миг включить прожектор. Мы ждали команды. С холма, с укреплений, слышался шепот артиллеристов, кто-то крестился, кто-то прижимал щеку к лафету.

Кутузов подошел, неся в руке кусок хлеба.

— Когда вспыхнет, пускай они увидят не просто свет, а что сам Архангел Михаил глядит из этой лампы.

— Не слишком ли пафосно, Михайло Ларионыч? — улыбнулся Резвой, помогая Ивану Ильичу направить прожектор.

— А ты предложи что-то лучше, мил-братец, коль у тебя есть.

Команда по редутам прозвучала почти шепотом:

— Заряжай.

Послышалось плавное движение, зашевелились батареи. Французы еще не подозревали, они стояли в низине, рассредоточившись между деревней и мелким овражком. Давыдов заранее отвлек их рейдом на правом фланге, но сейчас они готовились к броску.

Огонь первыми открыли они.

БА-ААММ!!! — глухой залп разорвал ночь. Вспышки рвались в темноте, освещая деревья, лица, землю, словно с неба сошло знамение. Один снаряд пролетел так низко, что пронесся у нас над головами с воем пьяного черта. Несколько солдат прижались к земле.

— Свят-свят-свят…

Кутузов отошел за навес шалаша. Иван Ильич не тронулся с места, процедив сквозь зубы:

— Ждать. Ждать, мать их так.

И когда до нас донесся скрип телег французской артиллерии, когда они начали подтягивать основную батарею, кивнул:

— Пора.

Я кивнул Резвому. Рычаг двинулся вниз, медь заискрилась, и в следующее мгновение ночной мрак разорвался.

ХЛОП! — раздался хлопок, будто лопнул мыльный пузырь. Прожектор ударил в темноту белым, нечеловечески чистым лучом. Как лезвие, прорезал дым, пыль и мрак, осветил скопление французов на склоне. Мы целились не в людей, а в глаза батарей. В саму суть их построения. Они ослепли мгновенно.

Гул поднялся невообразимый. Там закричали, испуганно, в панике. Лошади взбесились. Французские артиллеристы бросились кто куда, один упал в канаву. Началась сумятица. В этот момент наши батареи открыли огонь.

Раздался залп, такой точный и мерный, будто оркестр заиграл увертюру. Я видел, как одна из французских пушек взлетела в воздух, расколовшись, как яичная скорлупа. Вторая просто исчезла в клубе земли и дыма.

— Еще пятнадцать секунд! — закричал я Резвому. — Не перегревайте!

Катушка уже пылала, запахло паленой изоляцией. Иван Ильич схватился за кожаную рукавицу, чтобы охладить обмотку. Один из солдат подбежал с ведром воды, но я остановил:

— Нельзя! А то как шандарахнет током…

— Каким таким то…

Объяснять было некогда. Французы начали отступать. Причем, не по приказу, а в полной панике. Кто-то пытался выстрелить навскидку, кто-то прикрывался ладонями, но их наведение не работало. Свет бил прямо в глаза. Противник в потрясении стал отступать перед таким неведомым светом. Итог боя не заставил себя ждать. К утру французская батарея была брошена. Мы захватили ее почти без боя.

Я стоял над одной из пушек, глядя на расколовшееся колесо. На дне повозки, лежала бумага. Это была карта. На французском, с пометками. Картинка смещалась: они действительно шли к Москве. Но… не тем путем, что мы ожидали.

— Они меняют маршрут, — пробормотал я. — Или уже знали, что и мы отступаем не тем путем?

Кутузов подошел, отвязавшись от настырного Прохора с тазом в руках. Потер подбородок.

— Теперь они будут злее, Гришенька. Мы с божьей помощью и твоим мастерством показали, что у нас есть что-то, чего нет у них. А Бонапартий такого не терпит.

Посмотрел на прожектор. Тот уже остывал, дымясь.

— Сделай еще два. Голубчик. Нет, лучше три. Один в резерв, нам пригодится. А заодно… — он повернулся к Платову, — Матвей Иванович, мил-друг, разошли людей Давыдова на поиск тех, кто бежал в тыл. Не хочется сюрпризов.

Я хотел сказать что-то, но в этот момент с окраины донесся крик. Солдаты наткнулись на какие-то непонятные вещи. Подбежал Голицын.

— Нашли мешок. Печати французского штаба. И один странный предмет… Круглый. С гравировкой. Вот, — показал в руке.

Я взглянул. Это была медаль, покрытая копотью. На ней был отчеканен орел, и цифры: 1813 .

Иван Ильич посмотрел на меня долгим взглядом.

— Опять?

Пришлось только кивнуть.

Следующей ночью мы снова ослепили французов. Воздух стоял горячий и неподвижный, ни одна ветка не шелохнулась в лесу за высоткой, что прикрывала наш правый фланг. Где-то, за валом, храпели кони. Где-то дальше, ближе к западу, слышался шорох. Я стоял на холме, за спиной хлопотал сержант Сизов, а позади высился ящик с генератором. Крутить его велено было по моему сигналу. Перед нами, вжавшись в телегу, ждал своей работы прожектор. Стеклянная линза отражала свет звезды. Михаил Илларионович на этот раз наблюдал недалеко из палатки. Барклай, прослышав о неведомом чуде, сидел рядом в кресле, окруженный свитой. Иван Ильич давал последние указания расчетным батареям. Платов отбыл к Давыдову на подмогу, Голицын помогал мне, а полковник Резвой следил за всем ходом работ.

— Готовность, — прошептал я.

Сизов кивнул. В его руках уже лежала деревянная рукоять, подсоединенная к маховику. От генератора шел слабый запах смолы и паленой меди. Вчера мы его немного перегрели, но в целом мое детище работало исправно.

Первый выстрел, как и накануне, донесся с той стороны, где у нас была застава. Еще один. И еще. Я поднял руку.

— Вперед!

Сизов заскрипел рукоятью, вращая вал. Генератор зажужжал, правда, медленно. Прожектор вспыхнул. Свет вырвался вперед, как и вчера, ударил в лес, прорезал ветви, ткнулся в черные силуэты, и те замерли.

— Пли! — скомандовал я.

Грянули залпы.

Те, что были ближе к свету, попадали, как марионетки с перерезанными нитями. Остальные бросились врассыпную. Кто влево, кто прямо в наш свет, ослепленные, как мотыльки. Мы стреляли еще. Свет продолжал вырезать лучом ночь. Где-то сбоку закричал раненый, по-немецки. Где-то впереди всхрапнула лошадь. Пахло гарью, порохом, запахом горелого мяса.

Потом все стихло.

Я опустил руку. Прожектор дрожал от напряжения, линза покрылась туманом, а Сизов все еще вращал динамо-машину, не смея остановиться.

— Хватит, — сказал я.

Свет потух. Темнота вернулась. Французский авангард разбежался. Не знаю, был ли там Мюрат, но Наполеону уж точно будет снова доложено, что русские второй раз применили дьявольский свет.

На рассвете мы осматривали тела. Их было не более сотни. Остальные в панике рассеялись по лесу. Один был жив, лежал у корней, с простреленной ногой, ругался на ломаном русском, звал какого-то Шарля.

У нас погибло трое. Один от сабли, другие подорвались на французских фугасах. Один из солдат перекрестился:

— А ведь будто само небо горело, матерь божья…

День еще толком не начался, а у нас в стане уже кипело, шли разговоры. Одни крестились, думая, что видели «луну, упавшую с небес», другие повторяли вполголоса:

— Световой жук… будто бы живой… а потом бах! — и тьма навеки.

Я молчал. Мне-то, признаться, не до поэтики было: линзу придется шлифовать заново, обод треснул, катушка оплавилась. Сизов ворчал, что руки до локтя отбил, но глаза светились гордостью. А ну-ка! Когда еще доведется простому сержанту покрутить рукоятку дьявольского светоча?

К полудню примчался Давыдов, в одном мундире, из которого половину пуговиц унесло ветром. Лошадь едва не садилась на круп от усталости. Не спешиваясь, вскинул руку:

— Где этот сатанинский свет?

Наконец-то я мог с ним познакомиться. Выступил вперед. Он спрыгнул, подошел, потрогал кожух прибора, присев у генератора, провел пальцем по ручке.

— Так, значит, ты и есть наш второй батюшка Ломоносов? Ну-с… а как ты это провернул?

И засмеялся. Я начал было объяснять: катушка, движение, переменное напряжение, линза, и все такое прочее… Он слушал, лукаво щуря глаза.

— А если таких штуковин будет пять? Десять?

— Тогда у нас будет ночью светло как днем. Но… нужны материалы, хорошие стекла, медь, шестерни, мастера.

Он выпрямился, поправил шпагу.

— Добуду. Все добуду. Клянусь своей умершей бабушкой. К утру хошь три штуки? Получишь пять. Намедни хошь пять штук? Получишь десять. Только… — он понизил голос, — … ты уж не передай это в штаб. А то меня потом, понимаешь, под арест могут. Барклай, это тебе, братец, не Михайло Ларионыч.

Так и познакомились. Обнялись, пожали накрепко руки. Отныне Денис Васильевич станет не только нашим близким другом среди Ивана Ильича, Резвого и Платова, но и самым верным сподвижником Михаила Илларионовича. Как говорилось в моем собственном времени — нашего полку прибыло.

— Вот это дело, я понимаю! — вскочил в седло Денис Васильевич. — Теперь дадим Бонапарту под его толстый зад, холера его забери!

И помчался к своей кавалерии. А я остался, сжимая в кармане золотой кругляшок с надписью «1813».