Змий из 70х

Глава 9

Операционная Национальной клиники преобразилась до неузнаваемости. Посередине кафельного зала, сверкая в лучах бестеневых ламп, стояла длинная стальная ванна, доверху наполненная колотым льдом. От нее исходил густой, тяжелый пар, вступая в сюрреалистичный контраст с тропической жарой за толстыми окнами.

Тяжелые створки разъехались, и санитары осторожно вкатили каталку.

Инесия выглядела совсем крошечной на фоне громоздкой аппаратуры. Ее темные глаза были огромными от неподдельного ужаса. Она дрожала — то ли от ледяного дыхания, исходящего от ванны, то ли от осознания того, что с ней сейчас сделают.

За широким смотровым стеклом под потолком маячила грузная фигура министра. Он вцепился потными ладонями в раму, напоминая раздавленного горем зрителя в театре абсурда. Рядом с ним невозмутимо курил Исай, пуская дым прямо под табличку с запретом на курение.

Ал неспешно подошел к каталке. На нем был идеально сидящий хирургический костюм, маска пока спущена на шею. Никакой спешки. Только абсолютная, обволакивающая уверенность человека, который точно знает, что делает.

— Добро пожаловать на лучший зимний курорт Гаваны, Инесия, — его баритон зазвучал мягко, с легкой хрипотцой, мгновенно отсекая больничную суету.

Хирург склонился над девушкой, и его прохладные, уверенные пальцы бережно коснулись ее щеки. Он умел успокаивать женщин не дешевыми фокусами, а тем самым первобытным чувством безопасности, которое может дать только очень сильный и опытный мужчина. Змий поймал ее панический взгляд и улыбнулся — тепло, почти интимно, словно они были одни во всем мире.

— Я… я боюсь, Ал, — прошептала она пересохшими губами. — Этот лед…

— Лед — наш союзник, красавица. Он остановит время, чтобы я успел починить ваше сердце, — хирург аккуратно поправил прядь ее волос. — Вы просто уснете. Обещаю, вам даже не приснится ничего плохого. А когда проснетесь, у вас будет целая жизнь, чтобы сводить с ума лучших мужчин этого острова.

Инесия слабо улыбнулась, и напряжение в ее худеньком теле немного спало. Она доверилась ему полностью, безоговорочно.

Ал выпрямился, и его лицо моментально окаменело. Он бросил короткий, пронзительный взгляд на смотровое окно. Министр за стеклом нервно сглотнул, судорожно вытирая лоб платком.

— Консуэла, — не повышая голоса, скомандовал Змий. — Подключайте датчики. Начинаем наркоз.

Анестезиолог пустил по венам девушки коктейль препаратов. Инесия глубоко вздохнула, ее веки дрогнули и тяжело опустились. Как только мониторы мерно запищали, фиксируя глубокий сон, Ал кивнул санитарам.

Они бережно, на простынях, перенесли обнаженное тело девушки в стальную ванну. Консуэла немедленно начала засыпать ее сверху слоями колотого льда, оставляя открытыми только операционное поле на груди и лицо.

Кожа Инесии на глазах начала приобретать пугающий, мраморно-белый оттенок. Губы посинели. Термометр, введенный в пищевод, неумолимо отсчитывал падение температуры ядра. Тридцать четыре градуса. Тридцать два.

Ал подошел к стене, нажал кнопку внутренней связи со смотровой и, глядя прямо в побелевшие глаза министра, с издевательской вежливостью произнес:

— Господин министр, не прислоняйтесь так сильно к стеклу, вы его запотеете своим страхом. Если у вас слабые нервы, отец нальет вам рома. То, что вы сейчас увидите, не для слабонервных политиков.

Министр по ту сторону стекла дернулся, словно от пощечины, но глаз не отвел.

— Температура двадцать восемь, — сухо доложила Консуэла. — Пульс сорок. Давление падает.

— Отлично, — Ал вернулся к столу, натягивая тонкие резиновые перчатки. Его голос стал сухим, рубящим, как удары метронома. — Сердце сейчас начнет сбоить. Это нормально. Холод отключает проводимость. Ждем двадцати шести градусов.

Пищеводный датчик показывал стремительное остывание. Двадцать семь. Двадцать шесть и пять. На мониторе привычный ритм начал сменяться хаотичными, широкими волнами. Сердце девушки замерзало, отказываясь работать.

— Двадцать шесть градусов! — крикнула сестра. — Фибрилляция!

— Время, — коротко бросил Змий, бросая взгляд на большие настенные часы. — У меня ровно двадцать минут. Если я не успею — сеньорита останется в этом льду навсегда. Скальпель!

Тяжелая рукоять из великолепной стали легла в его раскрытую ладонь.

Секундная стрелка настенных часов дернулась, начав свой безжалостный отсчет. Двадцать минут. Восемьсот ударов сердца для здорового человека. Для Инесии это была граница между жизнью и абсолютным небытием.

Ал сделал ровный, математически выверенный разрез точно по центру грудины. Кожа, подкожная клетчатка, фасции — сталь расходилась вглубь без единой капли лишней крови. Ледяная ванна сделала свое дело, стянув периферические сосуды.

— Пилу, — коротко бросил хирург.

Консуэла мгновенно вложила в его ладонь тяжелую рукоять хирургической пилы. Резкий, вибрирующий звук разрываемой кости ударил по нервам всем присутствующим, но лицо Ала оставалось непроницаемым. За стеклом смотровой министр судорожно схватился за сердце, отворачиваясь, пока Исай невозмутимо стряхивал пепел в хрустальную пепельницу.

— Ранорасширитель. Шире. Еще шире. Фиксируй.

Мощный стальной ретрактор со скрипом раздвинул края грудины, открывая доступ к средостению. Ал аккуратно вскрыл перикард — сердечную сумку. Сердце девушки предстало перед ним. Оно билось слабо, хаотично, содрогаясь в мелких судорогах фибрилляции. Орган замерзал.

— Пять минут прошло, — монотонно доложила Консуэла, не сводя глаз с таймера.

— Турникеты на полые вены. Перекрываем приток, — голос Змия звучал как металл.

Его пальцы, длинные и невероятно ловкие, скользнули за сердечную мышцу. Два щелчка мощных зажимов — и верхняя, а затем нижняя полые вены оказались наглухо пережаты. Кровь больше не поступала в сердце.

Оно сделало три тяжелых, судорожных удара, выталкивая из себя последние остатки крови в аорту, и окончательно обмякло, превратившись в пустой мышечный мешок. Линия на кардиомониторе вытянулась в идеальную, звенящую струну. Клиническая смерть наступила официально.

— Зажим на аорту.

Массивный инструмент перекрыл главную магистраль. Циркуляция в теле полностью остановилась.

— Скальпель. Вскрываю аорту.

Ал сделал поперечный надрез чуть выше корня аорты. Никакого фонтана крови не последовало — операционное поле было абсолютно сухим и неподвижным. Хирург развел края сосуда, открывая доступ к клапану.

Картина была катастрофической. Створки, которые должны были быть тонкими и эластичными, превратились в уродливые, сросшиеся между собой бугры, сплошь покрытые желтоватым кальцием. Это был настоящий каменный панцирь.

— Восемь минут, — голос Консуэлы дрогнул, но Ал даже не моргнул.

— Тяжелые кусачки.

Хирург начал безжалостно, но с ювелирной точностью выкусывать мертвую, окаменевшую ткань. Сухой хруст ломающегося кальция эхом разносился по кафельной операционной. Одно неверное движение — и осколок попадет в левый желудочек, откуда вытащить его будет невозможно. Но руки Змия двигались с пугающей, нечеловеческой уверенностью. Он вычистил фиброзное кольцо до идеального состояния.

— Протез. П-образные швы. Быстро.

В его руках оказался сверкающий титаном и пластиком механический клапан. Началась самая ювелирная часть работы. Игла с прочной синтетической нитью замелькала в воздухе с такой скоростью, что за ней было тяжело уследить. Ал накладывал швы по кругу, прошивая ткань Инесии и манжету протеза. Движение кисти, прокол, перехват иглодержателя, следующий прокол. Никакой суеты, только чистая, концентрированная гениальность мышечной памяти.

— Четырнадцать минут. Ал, мы на пределе гипоксии мозга…

— Я знаю, — сквозь стиснутые зубы процедил хирург. — Опускаю протез. Завязываю узлы.

Он сбросил искусственный клапан по нитям точно в посадочное место и начал вязать хирургические узлы. Шесть, восемь, десять узлов подряд. Механическое сердце встало намертво.

— Нить для аорты! Шьем непрерывным. Семнадцать минут.

Он сшивал стенки аорты, стягивая разрез. Мозг девушки находился без кислорода уже критическое время. Каждая лишняя секунда грозила превратить ее в овощ даже в случае успешного запуска сердца. Ал сделал последний стежок, намертво затягивая узел.

— Девятнадцать минут. Снимаю зажимы! Сначала вены!

Металлические губки турникетов разомкнулись. Темная, густая венозная кровь хлынула в правое предсердие, заполняя пустые камеры сердца.

— Снимаю с аорты!

Кровоток восстановился. Но сердце молчало. Оно было слишком холодным, слишком истерзанным, чтобы завестись самостоятельно. Инесия оставалась мертвой.

За стеклом министр с глухим стоном сполз по стене, закрыв лицо руками. Даже Исай перестал курить, подавшись вперед.

— Температура двадцать семь, — голос Консуэлы сорвался на панический шепот. — Асистолия. Она не возвращается.

— Рано хоронишь, Консуэла. Теплый физраствор в полость перикарда! Живо! — скомандовал Змий.

Медсестра щедро вылила подогретый раствор прямо в раскрытую грудную клетку, согревая сердечную мышцу снаружи. Ал не стал ждать аппаратуру. Он просунул обе руки в грудную полость, мягко, но крепко обхватил холодное сердце Инесии и начал прямой массаж.

Сжатие. Расслабление. Сжатие. Расслабление.

Он буквально заставлял кровь бежать по ее венам, проталкивая ее через новый, звонко щелкающий механический клапан.

— Давай же, красавица… Ты обещала мне потанцевать, — едва слышно, яростно прошептал Ал, не прекращая ритмичных движений. — Заводись.

Тишина в операционной была абсолютной. Только влажный звук массажа и монотонный, сводящий с ума писк монитора, выводящего прямую линию.

Ал остановил руки на секунду.

И вдруг под его длинными пальцами, покрытыми кровью и ледяной водой, что-то едва заметно дрогнуло. Робкий, слабый спазм. А затем еще один.

Кардиомонитор издал короткий, рваный звук. Кривая линия дернулась вверх.

Сердечная мышца сократилась сама. Затем последовал второй удар, уже более уверенный. Механический клапан внутри издал четкий, звонкий металлический щелчок, пропуская струю горячей крови в аорту. Линия на мониторе выровнялась, переходя в стабильный, самостоятельный синусовый ритм.

— Давление восемьдесят на пятьдесят… растет! — Консуэла смотрела на экран огромными, блестящими от слез глазами. — Ал… она жива. Боже милостивый, она жива!

Хирург медленно убрал руки из ее груди. Его спина была насквозь мокрой от напряжения, а под маской блуждала усталая, но абсолютно хищная улыбка победителя, только что разорвавшего контракт со смертью. Он поднял взгляд на смотровое окно.

Министр стоял, прижавшись лбом к запотевшему стеклу, и беззвучно рыдал. Исай медленно поднял свой бокал с ромом, салютуя сыну. Куба была у них в кармане.

Тяжелые створки операционной разъехались с глухим шипением пневматики, выпуская в душный коридор облако холодного пара и едкий запах спирта.

Ал перешагнул порог. Он на ходу стянул влажную медицинскую маску и небрежно бросил ее в урну. Его хирургический костюм потемнел от пота, платиновые волосы прилипли ко лбу, но осанка оставалась безупречно прямой. В каждом его движении сквозила ледяная, абсолютная уверенность хищника, только что вырвавшего добычу из пасти самой смерти.

В коридоре царила гробовая тишина. Местные светила медицины, изгнанные им несколько часов назад, жались к крашеным стенам. Они ждали трагедии. Ждали, что этот наглый русский выйдет с опущенной головой и объявит о гибели дочери министра, расписавшись в собственном бессилии.

Главврач, нервно теребя пуговицу халата, сделал нерешительный шаг вперед.

— Сеньор Змиенко… — его голос предательски дрогнул. — Мы видели прямую линию на мониторе. Консилиум полагает, что…

— Консилиум может засунуть свои полагания в архив, доктор, — бархатный, уставший, но пропитанный ядовитым сарказмом баритон Змия разрезал тишину коридора. — Девочка согревается. Титановый клапан щелкает, как швейцарские часы. Гемодинамика стабильна. Если ваши санитары не уронят ее при переводе в реанимацию, через неделю она будет танцевать.

Толпа врачей синхронно, шумно выдохнула. Кто-то тихо ахнул, кто-то размашисто перекрестился. Главврач побледнел, окончательно осознав, что этот русский дьявол сотворил невозможное и навсегда растоптал их профессиональный авторитет.

В этот момент двери смотровой распахнулись. В коридор буквально вывалился министр. Грузный, властный политик, перед которым трепетала половина острова, сейчас выглядел как потерянный, раздавленный счастьем старик. По его изрытым морщинами щекам текли слезы, дорогой шелковый галстук сбился набок.

Он бросился к хирургу, судорожно хватая его за руки своими потными, дрожащими ладонями.

— Ал… сеньор Змиенко! Моя девочка… она дышит! Я видел, как забилось ее сердце! — голос чиновника срывался на отчаянный, счастливый хрип. — Вы сотворили чудо! Просите что хотите! Любые деньги, любые привилегии! Я ваш должник до конца своих дней!

Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Никакого пафоса, только обаятельная, уверенная снисходительность человека, знающего себе цену. Его мужская харизма и колоссальный жизненный опыт работали безупречно — он умел держать нужную дистанцию даже в моменты чужого триумфа, легко управляя эмоциями окружающих.

— Чудеса оставим церкви, господин министр. Это просто чистая анатомия и немного наглости, — хирург чуть заметно улыбнулся своей фирменной полуулыбкой. — Ваша дочь оказалась настоящим бойцом. Поберегите деньги для ее приданого. А что касается долгов… уверен, мой отец найдет способ конвертировать вашу благодарность во что-то крайне полезное для наших стран.

Он перевел взгляд поверх плеча министра. В дверях смотровой стоял Исай. Белоснежный костюм, неизменная гаванская сигара в зубах и холодный, одобрительный блеск в глазах. Теневой владыка получил свой главный козырь. Партия была разыграна идеально, и теперь весь этот тропический регион лежал у его ног.

Змий коротко кивнул отцу, затем повернулся к остолбеневшим кубинским врачам.

— Консуэла останется старшей сестрой в реанимации. Если я узнаю, что кто-то из вас изменил мои назначения хотя бы на миллиграмм… — фиалковые глаза Ала сузились, источая тихую, но абсолютно неиллюзорную угрозу, — вы пожалеете, что не родились пациентами.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел по длинному коридору прочь от суеты. Ему был жизненно необходим крепчайший черный кофе, душ и, возможно, еще пара часов в той самой тесной комнатке с распахнутым окном и горячей мулаткой, чтобы окончательно выгнать из крови холод чужой смерти.

Кабинет главврача Национальной клиники был пропитан запахом старой кожи, дешевой хлорки и тяжелым ароматом номенклатурной власти. Массивный дубовый стол, портреты вождей революции на стенах и плотные портьеры, наглухо закрывающие окна от тропического зноя.

Исай вошел первым, по-хозяйски распахнув дверь. Главврач, семенивший следом, попытался было прошмыгнуть в собственную вотчину, но столкнулся с немигающим, тяжелым взглядом русского теневого дипломата.

— Погуляйте, доктор. Выпейте валерьянки, — ровно, но с таким металлом в голосе бросил Исай, что у кубинца подкосились ноги. — И проследите, чтобы нам никто не мешал. Вообще никто.

Дверь захлопнулась прямо перед носом опешившего начальника больницы. Замок сухо щелкнул.

Министр тяжело осел в гостевое кресло, обхватив голову руками. Его массивные плечи все еще судорожно подрагивали. Человек, одним росчерком пера решавший судьбы целых экономических отраслей Острова Свободы, сейчас был абсолютно разобран на части. Слезы облегчения капали на его дорогой шелковый галстук, безвозвратно портя тонкую ткань.

Исай не спешил. Он неспешно подошел к глобусу в углу, откинул верхнюю полусферу, обнажив скрытый мини-бар, и достал пузатую бутылку лучшего выдержанного рома. Звон тяжелого хрусталя в абсолютной тишине кабинета прозвучал как удар гонга, возвещающего начало больших торгов.

— Выпейте, Хуан, — Исай поставил перед чиновником наполненный на два пальца бокал, а сам вальяжно оперся о край стола, с наслаждением раскуривая свежую сигару. — Ваша девочка в надежных руках. Мой сын не делает ошибок.

— Исай… друг мой… — министр поднял покрасневшие, мокрые глаза, дрожащей рукой принимая бокал. Ром расплескался, обжигая пальцы. — То, что он сделал… то, что сделали вы… Я никогда этого не забуду. Вы вернули мне смысл жизни. Моя Инесия… Просите что угодно! Я открою для вас любые двери в правительстве. Любые квоты!

Дипломат выпустил к высокому потолку густое облако сизого дыма. Его лицо, высеченное из камня и сурового опыта, оставалось абсолютно бесстрастным, но в глазах зажегся расчетливый, ледяной огонь. Паук почувствовал, как добыча сама радостно запутывается в паутине.

— Эмоции — прекрасная вещь для семейного ужина, Хуан. Но мы с вами государственные люди, — голос Исая звучал обволакивающе мягко, но в каждом слове безошибочно угадывалась стальная удавка. — Я рад, что Инесия будет танцевать. Но чудеса, как вы понимаете, стоят дорого. И дело тут не в деньгах. Деньги — это просто резаная бумага. Мне нужен кислород для моих дел.

Министр непонимающе заморгал, залпом опрокинув в себя ром. Алкоголь немного привел его в чувство, заставив выпрямиться в кресле.

— О чем вы говорите? Я слушаю вас. Предельно внимательно.

Исай обошел стол и сел прямо напротив чиновника, опираясь локтями на зеленое сукно.

— Во-первых, таможня, — сухо и по-деловому начал русский. — Мои торговые суда, которые приходят в южные порты. Начиная с завтрашнего дня, береговая охрана забывает об их существовании. Никаких досмотров, никаких санитарных кордонов, никаких лишних вопросов о том, что именно лежит в трюмах. Подчиненные Сесара в доках будут работать исключительно со мной, и полиция не сунет нос в их дела.

Министр судорожно сглотнул. Это был прямой контроль над половиной теневого импорта всего побережья. Политическое самоубийство, если информация всплывет наружу.

— Исай, но это… это бесконтрольный транзит. Если об этом узнают наверху…

— Наверху узнают только о том, что ваши показатели по экспорту сахара внезапно выросли на двадцать процентов, — жестко перебил его Исай, стряхивая пепел в мраморную пепельницу. — Потому что, во-вторых, вы отдаете мне тендер на логистику сельхозпродукции в Восточную Европу. Все контракты пойдут через мои фирмы-прокладки. И я сам буду решать, какую долю от этой прибыли получит бюджет вашей прекрасной республики.

Хозяин кабинета замолчал, покрываясь холодной испариной. Он смотрел в непроницаемые глаза человека в белоснежном костюме и понимал, что прямо сейчас продает огромный кусок суверенитета своей страны за жизнь единственной дочери. И самое страшное — он был абсолютно согласен на эту цену.

— И последнее, Хуан, — Исай добил его финальным аргументом, вальяжно откинувшись на спинку кресла. — Это крыло Национальной клиники теперь находится под моей полной юрисдикцией. Официально вы проведете это как секретную международную исследовательскую программу. Ал останется здесь и будет работать так, как посчитает нужным, и никто из ваших партийных функционеров не смеет диктовать ему условия или лезть в его операционные.

Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Слышно было лишь тяжелое, сбитое дыхание чиновника и ровное гудение старого вентилятора.

Министр посмотрел на свои дрожащие руки. Перед глазами стояла только что пережитая картина: мертвенно-бледная Инесия под слоями льда и ровный, спасительный писк кардиомонитора, возвестивший о победе Змия над смертью. Какая к черту политика, какие таможенные сборы и квоты, когда речь шла о его крови?

— Южные порты… свободны от досмотра, — хрипло, ломаясь на каждом слове, произнес министр, словно приносил вассальную клятву. — Логистика… ваша. Клиника в полном распоряжении вашего сына. Вы получите все нужные подписи с правительственными печатями к утру.

Исай удовлетворенно кивнул, его взгляд оставался спокойным и сосредоточенным, хотя внутри него бушевала буря радости. Он медленно взял пузатую бутылку рома, которую они достали из бара, и, не произнося ни слова, с изяществом и уверенностью плеснул золотистую жидкость в два бокала. Его движения были точными и плавными, словно он занимался этим всю жизнь. Когда бокалы наполнились до краев, он поставил бутылку на стол и сел напротив своего собеседника, ожидая реакции. В комнате повисла напряженная тишина, но Исай оставался невозмутим, его спокойствие и уверенность передавались окружающим, создавая атмосферу предвкушения.

— За здоровье вашей прекрасной дочери, Хуан, — ровно произнес теневой владыка Гаваны, поднимая хрусталь. — И за наше долгое, невероятно плодотворное сотрудничество.

Сделка века была заключена. Куба, с ее портами, ромом и тайнами, официально легла на разделочную доску Исая.