Змий из 70х

Глава 4

Бумажная рутина советской медицины убивала вернее анафилактического шока. Если в операционной время летело со скоростью света, подчиняясь исключительно ритму бьющегося сердца, то за письменным столом оно вязло в густом, непролазном болоте канцелярита.

Стрелка настенных часов с издевательской неторопливостью подползала к семи вечера. Адреналин, бурливший в крови во время спасения раздробленной ноги, давно испарился, оставив после себя лишь свинцовую, тягучую усталость. Мышцы спины отзывались глухой болью при каждом движении, в висках пульсировало, а перед глазами плыли строчки убогих казенных бланков.

Идеально выглаженная сорочка утратила утренний лоск, пропитавшись едким запахом пота, йода и кварца. Заморский принц сидел, откинувшись на спинку расшатанного стула, и с мрачным сарказмом изучал лежащий перед ним документ.

Это был не просто бланк. Это был шедевр бюрократической идиотии — требование из горздрава объяснить перерасход спирта, марли и, что самое смешное, шелковых нитей за прошедший месяц. Рядом покоилась служебная записка от парторга отделения, в которой настоятельно рекомендовалось провести с пациентами палаты номер три политинформацию о международном положении и загнивающем Западе.

Фиалковые глаза устало закрылись. Пальцы, еще недавно творившие чудеса сосудистой хирургии, безвольно покрутили дешевую перьевую ручку. Как объяснить товарищам из комиссии, что невозможно резать живого человека по их бумажным нормативам? Как вписать в графу «стандартные манипуляции» сборку аппарата Илизарова из подручных железок, выточенных местным слесарем?

Дверь ординаторской скрипнула, впуская Петра Сергеевича. Парторг выглядел надутым и донельзя важным, сжимая под мышкой пухлую картонную папку.

— Змиенко, вы историю болезни по синдрому длительного сдавливания заполнили? — сварливо поинтересовался он, пододвигая к себе стул. — Заведующий рвет и мечет. Вы там такого понаписали… Реконструкция сосудов, остеосинтез… Вы понимаете, что если парень умрет от почечной недостаточности, нас всех под суд отдадут за ваши эксперименты? По протоколу положена высокая ампутация! И точка!

Усталый взгляд медленно сфокусировался на раскрасневшемся лице парторга. Спорить не было ни сил, ни малейшего желания. Хотелось тишины, горячего душа и двойную порцию хорошего алкоголя, который в прошлой жизни всегда ждал его в баре после тяжелых смен.

— Петр Сергеевич, — голос прозвучал глухо, без привычного бархатного перелива. — Если парень умрет, я лично напишу явку с повинной в прокуратуру. А пока он жив, дышит и его стопа теплая, избавьте меня от цитирования ваших методичек.

— Это не методички, это незыблемые правила советского здравоохранения! — взвился парторг, стукнув кулаком по столу. — А вы, со своими буржуазными замашками, ставите под удар показатели всего коллектива! И кстати, вы до сих пор не сдали взносы в ДОСААФ!

Короткий, издевательский смешок сорвался с губ хирурга. Взносы в ДОСААФ. Общество содействия армии, авиации и флоту. Именно то, о чем должен думать врач, только что буквально на коленке собравший человеку раздробленную конечность.

— Запишите на мой счет покупку небольшого танка, Петр Сергеевич. Деньги занесу завтра, — ручка со стуком опустилась на стол. — А сейчас моя смена окончена. Дежурант уже принял пост.

Подняться стоило огромных усилий. Белоснежный халат, покрытый бурыми пятнами чужой крови, полетел в корзину для белья. Светлый пиджак лег на плечи непривычно тяжелым грузом.

В коридоре царил вечерний полумрак. Пациенты готовились ко сну, медсестры привычно гремели стеклянными шприцами в стерилизаторах, готовясь к вечерним уколам. У поста обнаружилась Тамара Петровна. Она молча, без малейшего намека на утреннее смущение или строгую субординацию, протянула ему стакан крепкого, невыносимо сладкого чая.

— Пейте, Альфонсо Исаевич. На вас лица нет, — тихо сказала она, глядя на хирурга с затаенной, почти материнской тревогой. — Мальчишка стабилен. Моча пошла, светлая. Почки пока справляются.

Стакан обжег пальцы, но этот жар показался спасительным. Сладкий кипяток смыл металлический привкус усталости во рту.

— Спасибо, Томочка. Вы — единственный луч света в этом царстве бумажного абсурда, — вымученная, но искренняя улыбка тронула губы Альфонсо. — Глаз с него не спускайте. Если температура скакнет или давление упадет — звоните домой в любое время суток.

Весенняя Москва встретила его прохладным ветром и зажигающимися желтыми фонарями. Город жил своей размеренной жизнью: спешили с работы москвичи, шуршали шинами редкие автомобили, из открытых окон доносились бодрые позывные вечерних новостей. Альфонсо шагал по тротуару, глубоко засунув руки в карманы брюк. Заморский лоск потускнел под тяжестью прожитого дня. Сейчас он был просто смертельно уставшим человеком, который хотел добраться до дома, закрыть за собой дверь и забыться сном без сновидений.

Вечерний бульвар встретил прохладой и густой тенью старых, раскидистых лип. Свет желтых фонарей с трудом пробивался сквозь густую майскую листву, ложась на асфальт причудливыми пятнами. Ноги гудели так, словно в них залили свинец, а спина требовала немедленно принять горизонтальное положение.

Пустая деревянная скамейка в глубине аллеи показалась настоящим спасением. Тяжело выдохнув, хирург опустился на нагретые за день доски, вытягивая гудящие ноги, и потянулся во внутренний карман пиджака за портсигаром.

Только сейчас боковое зрение уловило движение на противоположном краю длинной скамьи. В тени сидел человек в выцветшей брезентовой куртке. До слуха донесся тихий звон стекла, а затем в воздухе поплыл густой, бескомпромиссный аромат дешевого крепленого портвейна, смешанный с запахом машинного масла и въевшейся табачной гари.

— Угостишь дымком, начальник? — голос незнакомца прозвучал хрипло, с характерной неторопливой оттяжкой человека, который давно никуда не спешит и ничего не боится. — А то моя «Прима» еще в обед кончилась, а до получки только мелочь в кармане звенит.

Из портсигара изящно выскользнула белая гильза. Мужчина подался вперед, подставляя лицо под неверный свет фонаря. Изрезанный глубокими, как овраги, морщинами лоб, седая щетина и воспаленные, но удивительно цепкие, умные глаза.

Чиркнуло колесико зажигалки. Яркий язычок пламени выхватил из сумерек потянувшуюся за сигаретой руку, и взгляд врача профессионально, почти рефлекторно зацепился за искалеченную кисть. Указательный, средний и безымянный пальцы отсутствовали под самый корень. Культя была старой, обезображенной грубыми, бугристыми рубцами, явно сформированными без малейшей заботы об эстетике и правилах хирургической ампутации.

— Не станок, — уверенно и тихо произнес заморский принц, пряча зажигалку обратно в карман. Глаз опытного виртуоза обмануть было невозможно. — Слишком неровный край для фрезы или пресса. Рваная рана, вторичное натяжение, дикое воспаление в анамнезе.

Незнакомец затянулся глубоко, жадно, удерживая сигарету уцелевшими большим пальцем и мизинцем. Хрипло, каркающе рассмеялся, выпустив в майское небо густое облако сизого дыма.

— Глазастый. Врачила, что ли?

— Хирург.

— Тогда понятно, чего такой смурной сидишь. Насмотрелся сегодня на мясо, резатель? — мужчина приложился к горлышку темной бутылки, извлеченной из недр куртки. — Меня Михаилом звать. Фрезеровщик шестого разряда на заводе Лихачева. А пальцы… твоя правда, доктор. Это не станок забрал. Это Бухенвальд в сорок четвертом забрал.

Воздух вдруг показался слишком плотным. Вся больничная усталость, все мысли о дурацких отчетах горздрава и партийных бланках разом померкли, превратившись в ничтожную пыль перед этой обыденной, жуткой правдой.

— Овчарка надзирателя сначала порвала, — спокойно, без надрыва продолжил Михаил, разглядывая свою искалеченную ладонь. — А потом Ганс один, весельчак из охраны, сапогом кости докрошил, чтоб я пайку не мог держать. Гноилось так, что смерть рядом стояла, косой по шее гладила. Я сам ночью куском ржавой жести обкарнал то, что болталось, да золой из крематория прижег, чтоб гангрена выше не пошла. Выжил, как видишь.

Внутри у Альфонсо что-то дрогнуло. Сегодня он стоял под бестеневой лампой, вытаскивая с того света молодого парня, боролся за каждый миллиметр разорванного сосуда, ругался из-за тонких нитей. А этот человек сидел рядом, спокойно рассуждая о том, как сам себе отрезал пальцы куском жести в аду на земле.

— И как же фрезеровщику высшего разряда без трех пальцев? — бархатный голос хирурга звучал сейчас без единой капли снисхождения. В нем было только искреннее, глубокое мужское уважение.

— А вот так, — работяга пошевелил уцелевшими обрубками. — Большой и мизинец остались. Хватает, чтобы деталь намертво зажать. Человек, доктор, это ведь не комплект костей и мяса. Это воля. Механизм бездушный сломается, если шестеренку вынуть, а человек — вытянет. Если воля есть — ты и зубами станок крутить будешь, и норму давать. А если стержень внутри сгнил, так тебе и две целые руки не помогут, всё из них валиться будет. Вы там, в своих белых халатах, тела штопаете. Великое дело делаете, спору нет. А душу-то не зашьешь. Шелком не стянешь.

Заморский сноб и блестящий циник слушал пьяного работягу, затаив дыхание. В словах этого изувеченного философа было больше настоящей, концентрированной истины, чем во всех заумных трактатах, которые он изучал в прошлой жизни. Маска трикстера окончательно сползла, оставив лишь уставшего человека, понимающего истинную цену жизни.

— Душу зашить нельзя, тут ты прав, Михаил, — тихо согласился хирург, стряхивая пепел на асфальт. — Но иногда, если очень постараться и вытащить изломанное тело с того света, душа решает задержаться в нем еще немного. Сегодня один двадцатилетний парень решил задержаться.

Фрезеровщик уважительно кивнул, помолчал немного, глядя на тлеющий огонек сигареты, а затем протянул свою бутылку врачу.

— За парня. Чтоб ходил.

В любой другой день, в любой другой жизни элитный врач брезгливо отстранился бы от дешевого пойла из чужих рук. Но здесь, на весеннем московском бульваре семидесятого года, это казалось единственно правильным, почти священным ритуалом.

Холодное стекло глухо стукнулось о зубы. Обжигающая, невероятно терпкая и сладкая жидкость прокатилась по горлу, мгновенно вымывая остатки больничной хлорки, злость на бюрократию и тяжесть бесконечного дня.

— За парня, — эхом отозвался Альфонсо, возвращая бутылку. — Чтобы ходил.

В груди разлилось странное, теплое чувство правильности происходящего. Этот мир, корявый, забюрократизированный, пахнущий дешевым табаком и портвейном, был невероятно, пронзительно живым. И он был его частью.

Попрощавшись с философом-фрезеровщиком, Альфонсо неспешно двинулся к своему элитному сталинскому дому. Подъезд встретил его прохладой, запахом дорогой мастики и гулким эхом шагов на широких лестничных пролетах.

Достав из кармана ключи, он поднялся на свой этаж и остановился.

У массивной дубовой двери, небрежно прислонившись плечом к косяку, стояла девушка. Тонкая струйка дыма от дорогой американской сигареты изящно вилась к потолку. В полумраке лестничной клетки блеснули зеленые, по-кошачьи хитрые и донельзя уверенные глаза.

Виктория Дюшер.

Память прошлого владельца тела сработала мгновенно, подбросив роскошное, отдающее пороком досье. Молодая пассия его отца-дипломата. Девушка, чья меркантильность уступала лишь ее сногсшибательной красоте. Идеально уложенные светлые локоны, точеное личико с чуть капризными губами и фигура, от которой у партийных бонз начиналась тахикардия. Формы Виктории, упакованные сейчас в потрясающе узкое, явно привезенное из-за кордона изумрудное платье, были ее главным капиталом, и она распоряжалась им с хладнокровием опытного банкира.

Она была честна в своей любви к роскоши, заграничным тряпкам и деньгам, никогда не строя из себя оскорбленную невинность. А прошлый Альфонсо с завидной регулярностью затаскивал ее в свою постель — отчасти из-за ее невероятной чувственности, но в основном ради того, чтобы лишний раз изощренно побесить всесильного родителя, просиживающего штаны в Гаване.

— Исай прислал тебе новые духи, или ты просто решила скрасить вечер бедному советскому врачу? — бархатный голос хирурга нарушил тишину. Вся свинцовая усталость тяжелого дня моментально испарилась, уступив место привычному охотничьему азарту. Никакой мистики — просто мужской инстинкт и многолетний опыт безошибочного чтения женских реакций.

Виктория медленно выпустила дым, окинув его оценивающим взглядом с ног до головы.

— Твой папочка, Ал, в последнее время слишком увлекся кубинскими сигарами и революцией, — она плавно отлепилась от косяка, шагнув навстречу. Аромат ее терпкого, дорогого парфюма смешался с запахом табака. — Прислал мне открытку и жалкий шелковый платок. Можно подумать, я похожа на крестьянку, которой нечем покрыть голову.

— Возмутительная скупость, — Альфонсо сочувственно цокнул языком, сокращая дистанцию. Его взгляд откровенно, без малейшего стеснения скользнул по откровенному вырезу ее платья. — Дипломатический корпус мельчает на глазах.

— Вот и я так думаю, — Виктория чуть запрокинула голову, глядя ему прямо в глаза. На ее губах играла легкая, провокационная улыбка. — А у тебя, я смотрю, рубашка мятая и вид такой, будто ты вагоны разгружал. Небось, опять спасал человечество за нищенскую зарплату?

— Человечество спасено, можешь спать спокойно, — ключи звякнули в замке, и тяжелая дверь бесшумно отворилась, впуская их в темную прихожую.

Как только щелкнул замок, отрезая их от внешнего мира, Виктория шагнула вплотную. Ее руки по-хозяйски легли на лацканы его пиджака.

— Знаешь, Ал… — ее голос снизился до интимного, грудного шепота. Зеленые глаза хищно блеснули в темноте коридора. — Мне срочно нужно новое французское белье из «Березки». А чек от Исая придет только в конце месяца. Ужасно несправедливо.

— Безумно, — Альфонсо мягко, но властно перехватил ее запястья, притягивая девушку к себе. Тонкое платье совершенно не скрывало жар ее шикарного тела. — И ты пришла к младшему Змиенко, чтобы восстановить справедливость и заодно отомстить старшему за шелковый платок? Какая очаровательная, расчетливая стервочка.

— Я практичная, милый. И честная, — она ничуть не обиделась, наоборот, подалась вперед, касаясь своей грудью его груди. Ее пальцы освободились из его хватки и скользнули по его шее, забираясь в платиновые волосы. — К тому же, в отличие от твоего отца, у тебя нигде не стреляет, когда ты берешь меня на руки.

Раздался тихий смешок. Альфонсо не стал тратить время на долгие прелюдии — с Викой в этом не было нужды. Они оба прекрасно знали правила этой порочной, но до одурения страстной игры. Его руки уверенно легли на ее точеную талию, скользнув ниже, на крутые бедра. Одно сильное, отработанное движение, и он подхватил ее на руки. Виктория победно рассмеялась, обвив его талию длинными ногами, пока он уверенно нес ее сквозь полумрак квартиры в сторону спальни.

Завтра будут новые операции, бюрократические войны и партийные разборки. Но сегодня заморский принц собирался с максимальным удовольствием использовать все преимущества своего нового положения, попутно передавая мысленный, издевательский привет Гаване.

Утро ворвалось в просторную кухню яркими майскими лучами, отражаясь от полированных боков тяжелой медной турки. Густая, кремовая пенка угрожающе поднималась к самым краям, когда ловкие пальцы вовремя сдвинули джезву с огня. Квартира наполнилась густым, дурманящим ароматом настоящего заварного кофе — немыслимой роскоши для рядового советского гражданина.

На пороге кухни появилась Виктория. Вместо вчерашнего изумрудного платья на ней была лишь белоснежная мужская сорочка, небрежно застегнутая на пару средних пуговиц. Тонкая ткань едва доходила до середины бедра, подчеркивая безупречную длину ног, а растрепанные светлые локоны и легкая припухлость зацелованных губ придавали ей вид невероятно соблазнительный и домашний одновременно.

Девушка грациозно, словно сытая кошка, потянулась, опираясь о дверной косяк.

— Пахнет так, будто Исай все-таки расщедрился на кубинскую посылку, — мурлыкнула она, проходя к столу и усаживаясь на венский стул. Зеленые глаза щурились от солнца.

— Увы, дорогая. Мой глубокоуважаемый родитель по-прежнему шлет только пламенные революционные приветы, — бархатный голос хирурга звучал бодро, без малейшего следа вчерашней свинцовой усталости. Тонкие фарфоровые чашки с тихим звоном опустились на стол. — Это скромная благодарность спасенного от верной гибели номенклатурного работника. Настоящая арабика.

Виктория обхватила чашку обеими руками, вдыхая аромат.

— Номенклатурный работник? Звучит перспективно, — она лукаво стрельнула глазками поверх чашки. — Ал, милый, раз уж ты спасаешь таких полезных людей, может, кто-то из них отблагодарил тебя не только зернами? Вчера мы остановились на самом интересном месте. Мой гардероб плачет горючими слезами, а в «Березку» на Кутузовском завезли потрясающую французскую коллекцию.

Хирург вальяжно прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. Шелковый халат, накинутый поверх брюк, придавал ему вид отдыхающего аристократа.

— Моя медицинская этика, Вика, категорически запрещает спонсировать меркантильные порывы чужих женщин, — уголок губ издевательски пополз вверх. — Тем более — женщин собственного отца. Согласись, в этом есть что-то глубоко порочное и отдающее дешевым фрейдизмом.

— Твой отец — жмот с дипломатическим иммунитетом, — блондинка ничуть не смутилась, элегантно закинув ногу на ногу, отчего полы сорочки разъехались еще сильнее, открывая восхитительный вид. — А ты — гений скальпеля, любимец фортуны и просто невероятно щедрый мужчина, который прекрасно знает, как красиво на мне будут смотреться эти черные кружева.

Она поставила чашку, поднялась и подошла вплотную. Тонкие пальчики с идеальным маникюром скользнули по лацканам его халата, слегка потянув ткань вниз.

— К тому же, подумай, как взбесится Исай, если узнает, что его девушка ходит в белье, купленном на деньги его непутевого сына, — прошептала она почти в самые губы, пуская в ход тяжелую артиллерию своего очарования.

Раздался тихий, искренний смех. Против такого железного аргумента заморский принц устоять действительно не мог. Желание щелкнуть по носу заграничного папашу всегда было слабостью прошлого владельца тела, а новый Альфонсо с удовольствием поддерживал эту традицию ради чистого искусства.

Изящная кисть потянулась к старинной фаянсовой сахарнице, стоящей на верхней полке буфета. Крышка звякнула, и на свет появились несколько аккуратных, хрустящих чеков Внешпосылторга с синими печатями.

— Держи, акула капитализма, — чеки легли прямо в глубокий вырез сорочки на груди девушки. — Выписано мне вчера одним очень нервным чиновником из Внешторга за спасение его… скажем так, партийного достоинства. Только умоляю, носи это французское великолепие так, чтобы Исай не догадался о спонсоре. У старика случится инфаркт, а лететь на Кубу его откачивать у меня нет ни малейшего желания, я терпеть не могу тропическую жару.

Виктория проворно извлекла чеки, ее глаза радостно вспыхнули. Она порывисто обняла хирурга за шею, звонко и сладко поцеловав его в губы со вкусом горького кофе.

— Ты лучший мужчина в этой холодной стране, Ал! Обещаю, первый показ состоится эксклюзивно для тебя.

— Ловлю на слове, — Альфонсо мягко отстранил ее, ободряюще шлепнув по крутому бедру. — А теперь допивай кофе и собирайся. Мне пора ехать в клинику, смотреть, как приживаются новые сосуды у одного упрямого пролетария. Больничные интриги не ждут.

Чеки Внешпосылторга еще не успели остыть в глубоком вырезе сорочки, как Виктория резко переменилась. Игривая маска меркантильной охотницы слетела, обнажив хищную, первобытную страсть, которую Альфонсо узнал мгновенно. Тишина просторной кухни стала тяжелой, наэлектризованной. Майские лучи солнца, казалось, стали горячее.

Альфонсо даже не успел отреагировать на опасный блеск в ее зеленых глазах. Виктория шагнула вперед не для объятий, а для захвата.

Ее руки, до этого нежно скользившие по лацканам, с силой впились в его платиновые волосы, больно натягивая пряди и заставляя запрокинуть голову. Когда её губы встретились с его, в этом не было ни капли нежности или благодарности — только дикая, ненасытная жажда. К поцелую со вкусом горячего кофе примешалась соленая горечь страсти и терпкий аромат дорогих духов. Она целовала его жадно, требовательно, срываясь на глубокие, рваные вздохи, от которых в ушах начинал шуметь адреналин.

Тонкая хлопковая сорочка не скрывала ничего. Все её шикарное, точеное тело, горячее и вибрирующее от возбуждения, впечаталось в него. Он чувствовал упругость её груди, изгиб живота и настойчивое тепло бёдер, выжигающее остатки врачебной этики и здравого смысла. Виктория не просто благодарила — она подчиняла.

Глухой рык сорвался с губ Альфонсо. Сильные руки, привыкшие к ювелирной точности скальпеля, сейчас действовали с грубой, властной силой. Они перехватили её талию, пальцы до белизны впились в мягкую плоть, и одним мощным движением он подхватил её, заставляя обхватить ногами свои бёдра. Виктория лишь победно вскрикнула, еще сильнее прижимаясь к нему.

Он понес её прочь от стола. Венский стул с грохотом полетел на паркет, но этот звук потонул в их сбитом, прерывистом дыхании и тихом стоне, сорвавшемся с губ блондинки. Она не разрывала поцелуй, её пальцы лихорадочно блуждали по его шее, спускаясь ниже, путаясь в полах шелкового халата, стягивая его вниз.

Альфонсо прижал её к холодной стене коридора, и этот контраст между ледяной штукатуркой и обжигающим жаром двух тел стал последней каплей. Поцелуи переместились на шею, ключицы, оставляя яркие, багровые отметины. Каждое касание его рук было выверенным, глубоким, полным нежности и одновременно дикой, первобытной мужской силы. Он читал её реакции так же легко, как историю болезни, предвосхищая каждое желание.

Грань дозволенного в этой душной, пропитанной сексом и кофе квартире стерлась окончательно. Виктория, запрокинув голову и судорожно впиваясь ногтями в его плечи, прошептала прямо в горящие фиалковые глаза:

— Ты сумасшедший дьявол, Ал… Исай никогда не умел так благодарить…

— Забудь об Исае, — его голос снизился до хриплого баритона. — Сегодня в этой квартире нет дипломатов. Только хирург и его самая сложная пациентка.

Исполнение «эксклюзивного показа» нового французского белья было решено начать немедленно, не дожидаясь похода в «Березку», и Гавана в этот момент казалась не просто далекой, а несуществующей планетой.

Тонкая ткань мужской сорочки, ставшая вдруг совершенно лишней преградой, тихо треснула, когда пара перламутровых пуговиц, не выдержав напора, со звоном отлетела куда-то в темноту коридора. Альфонсо не привык церемониться с тем, что мешало ему наслаждаться красотой. Его ладони, горячие и уверенные, скользнули под распахнувшуюся ткань, оглаживая бархатистую кожу спины и спускаясь к пояснице.

Никаких дешевых фокусов или гипноза — только выверенные, сводящие с ума касания искушенного любовника, который досконально знает женскую анатомию и умеет виртуозно играть на этих струнах. Каждый его жест был пропитан той самой природной, обволакивающей мужской харизмой, перед которой меркли любые номенклатурные статусы.

Виктория судорожно выдохнула, когда его губы проложили влажную, обжигающую дорожку от чувствительной ямочки за ухом вниз по шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Она выгнулась навстречу, инстинктивно прижимаясь еще плотнее, словно желая раствориться в этом жаре. Холодная штукатурка стены за ее спиной лишь усиливала сумасшедший контраст, бросая девушку в дрожь от каждого нового поцелуя.

— Исай… ничего не понимает в настоящих драгоценностях, — прерывисто прошептала блондинка. Она запустила пальцы в его волосы и слегка оттянула их назад, чтобы заглянуть в потемневшие фиалковые глаза. — Он прячет меня в золотой клетке… а ты…

— А я просто умею правильно их гранить, — бархатный баритон завибрировал совсем близко от ее губ. На его лице мелькнула та самая, фирменная полуулыбка уверенного в себе мужчины, знающего толк в удовольствиях. — И категорически не терплю, когда такая красота простаивает без дела.

Он легко, словно она ничего не весила, оторвал ее от стены. Шаги по направлению к спальне были стремительными, но лишенными суеты. Виктория жадно ловила его губы на ходу, ее длинные ноги еще крепче сжали его узкие бедра. Сорочка окончательно соскользнула с точеных плеч, оставшись лежать светлым пятном на темном паркете прихожей.

Широкая кровать приняла их в свои мягкие объятия. Альфонсо навис над ней, опираясь на сильные руки, и несколько долгих секунд просто наслаждался открывшимся видом. Раскинувшаяся на смятых простынях зеленоглазая блондинка с разметавшимися локонами, тяжело вздымающейся грудью и полыхающим во взгляде откровенным огнем была великолепна. И она прекрасно знала это, гордо подставляя себя его жадному, препарирующему взгляду.

Его пальцы неспешно, дразняще провели по ее внутренней стороне бедра, поднимаясь выше и заставляя девушку нетерпеливо податься навстречу с тихим, глубоким стоном. В этом не было хищной грубости, только абсолютная, тотальная власть уверенного мужчины, умеющего доводить до потери рассудка. Мир за окнами элитной советской квартиры с его заводами, парторгами и пятилетками перестал существовать, сгорев дотла в пожаре этой звенящей утренней страсти. Очередной поцелуй получился глубоким, властным и не оставляющим путей к отступлению, смешивая дыхание на двоих и заставляя Викторию выгнуться дугой, полностью отдаваясь в его руки.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых портьерах, делил смятую постель на зоны ослепительно яркого света и глубокой тени. Альфонсо не торопился.

Пальцы хирурга, привыкшие к филигранной работе на открытых сосудах, сейчас с пугающей, сводящей с ума точностью скользили по внутренней стороне ее бедер. Виктория судорожно выдохнула, ее спина выгнулась дугой, отрываясь от матраса. Зеленые глаза потемнели, затянутые поволокой абсолютного, неконтролируемого желания, а безупречный маникюр до побеления костяшек впился в шелк простыней.

— Ал… — ее голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот, в котором не осталось ни капли утренней меркантильности.

Он навис над ней, опираясь на сильные руки, ловя каждое рваное движение ее груди. Запах дорогого французского парфюма смешался с дурманящим ароматом разгоряченной женской кожи. Губы Альфонсо коснулись пульсирующей жилки на ее шее, оставляя влажный, обжигающий след, затем медленно, дразняще спустились ниже, к ложбинке между грудей. Каждое его касание было выверенным, балансирующим на самой грани пытки и высшего наслаждения.

Виктория больше не играла в расчетливую стерву. Маска окончательно спала, обнажив изголодавшуюся по настоящей мужской силе хищницу. Она резко потянулась навстречу, обхватывая его торс сильными ногами, и жадно, требовательно впилась в его губы. Поцелуй превратился в откровенную, бескомпромиссную битву. Вкус крови от прикушенной в порыве страсти губы смешался с горечью кофе, только подстегивая кипящий в венах адреналин.

Его ладони властно, по-хозяйски сжали ее талию, притягивая еще ближе и задавая свой, безжалостный и сводящий с ума ритм. Мир сузился до размеров этой кровати, до звука их сбитого, горячего дыхания. Альфонсо читал ее реакции без словаря, безошибочно находя те самые точки, что заставляли девушку срываться на откровенные, несдерживаемые стоны, гулким эхом метавшиеся по просторной сталинской спальне.

— Дьявол… какой же ты дьявол… — выдохнула она прямо ему в губы, когда новая волна накатывающего безумия заставила ее тело задрожать, как натянутую струну.