Змий из 70х

Глава 11

Третий этаж зазвучал совершенно иначе. Вместо ленивого кубинского расслабона здесь теперь царил ритм армейского плаца, смешанный с атмосферой элитного закрытого клуба, где главным призом было мимолетное одобрение одного-единственного мужчины.

В просторной предоперационной, сияющей украденными бестеневыми лампами, выстроились шесть лучших медсестер, лично отобранных Алом. Девушки тяжело дышали. Накрахмаленные шапочки сбились, на смуглых лбах блестела испарина от невыносимой жары и сумасшедшего темпа, который задал этот столичный дьявол.

Ал стоял перед ними со скрещенными на груди руками. Белоснежная рубашка, расстегнутый ворот, внимательный, пронизывающий насквозь взгляд фиалковых глаз. Он не повышал голоса, но каждое его слово впечатывалось в память намертво.

— Инструмент должен ложиться в мою руку так, чтобы я чувствовал его вес, но не отрывал взгляд от раны. Щелчок в ладонь. Четко. Жестко. Еще раз, Мария. Подай мне кровоостанавливающий зажим Кохера.

Молоденькая, невероятно красивая кубинка с пухлыми губами дрожащей рукой выхватила инструмент со стерильного лотка и неуверенно протянула хирургу.

Ал даже не шелохнулся. Он лишь мягко, обезоруживающе улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, отчего девушка мгновенно залилась краской до самых ушей.

— Мария, милая, — его бархатный баритон обволакивал, как дорогой шелк, скрывая под собой абсолютную профессиональную безжалостность. — Ты передаешь мне зажим так, словно это бокал с мартини на первом свидании. А это кусок хирургической стали, от которого зависит чья-то жизнь. Вложи его мне в руку так, чтобы остался синяк. Повторим. Скальпель!

Девушка судорожно сглотнула, подобралась и резким, акцентированным движением впечатала тяжелую рукоять в раскрытую ладонь Змия. Металл звонко лязгнул о кожу.

— Умница, — Ал одарил ее таким откровенным, поощрительным мужским взглядом, что Мария была готова прямо сейчас отрабатывать эту подачу до глубокой ночи, лишь бы он посмотрел на нее так снова. — Именно так. В операционной нет времени на нежность. Нежность мы оставим на вечер.

По ряду медсестер прокатился легкий, смущенный смешок. Они падали с ног от усталости, их гоняли по кругу стерилизации, заставляли до автоматизма отрабатывать каждое движение. Но ни одна из них даже не подумала пожаловаться. Этот русский врач обладал совершенно разрушительным магнетизмом. Он требовал невозможного, но при этом заставлял каждую женщину в комнате чувствовать себя исключительной.

Змий перевел взгляд на Консуэлу. Старшая сестра стояла чуть в стороне с блокнотом в руках. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось мрачное, глубокое удовлетворение. За два часа Ал сделал то, что местные профессора не могли вдолбить персоналу годами.

— Консуэла, подойди, — спокойно позвал хирург.

Суровая кубинка приблизилась, чеканя шаг. Ал повернулся к строю медсестер, и обаятельная полуулыбка мгновенно исчезла с его лица. Перед ними снова стоял жесткий, бескомпромиссный руководитель.

— Запомните раз и навсегда. С этой минуты сеньорита Консуэла — абсолютная власть на этом этаже, когда меня нет в операционной, — чеканя каждое слово, произнес Ал. Он по-хозяйски, по-мужски уверенно положил руку на плечо старшей сестры. — Если она говорит, что автоклав нужно перемыть — вы перемываете его хоть десять раз. Если она требует заменить перчатки — вы меняете их молча. Любое нарушение ее приказа приравнивается к прямому саботажу. А с саботажниками я прощаюсь быстро и навсегда.

Он чуть склонился к Консуэле и добавил уже тише, но так, чтобы слышали остальные:

— Я даю тебе полный карт-бланш, железная леди. Выжги здесь любую некомпетентность каленым железом. Ты моя правая рука. Не подведи.

Женщина коротко, по-военному кивнула. В ее осанке появилась новая, стальная гордость. Змий виртуозно умел создавать преданных людей. Наделив Консуэлу безграничными полномочиями и публично зацементировав ее авторитет, он получил идеального, безжалостного цепного пса, который будет насмерть грызть глотки за чистоту и порядок в его отделении.

— А теперь, девочки, — Ал вновь смягчил тон, окинув уставший строй теплым взглядом, — десять минут перекур. И переходим к реанимационным мероприятиям. Я хочу, чтобы дефибриллятор оказывался у меня в руках раньше, чем я успею о нем подумать.

Оставив свое сверкающее чистотой крыло на попечение Консуэлы, Ал спустился на цокольный этаж клиники. Ему нужен был крепкий кофе, но вместо запаха обжаренных зерен в нос ударил тяжелый, спертый дух гниющей капусты, сырости и дешевого мыла.

Здесь, вдали от министерских палат и парадных холлов, скрывалась изнанка кубинской медицины — пищеблок и прачечная.

Воздух был густым от пара. Навстречу хирургу, тяжело дыша, шли две молодые кубинки в промокших насквозь халатах. Они тащили огромную корзину с серым, плохо выстиранным операционным бельем. Девушки остановились, во все глаза уставившись на высокого, статного блондина в безупречной рубашке, который совершенно не вписывался в эти мрачные подвалы.

Ал не стал читать нотации. Он шагнул вперед, легко, играючи перехватил у них тяжелую корзину и опустил ее на бетонный пол.

— Разве можно позволять таким красивым девушкам носить подобные тяжести? — его бархатный баритон прозвучал в гулком коридоре как музыка.

Хирург одарил их обезоруживающей, теплой улыбкой, от которой у любой женщины перехватывало дыхание. Он привычным, дразнящим жестом взял руку одной из прачек. Его большие, сильные пальцы мягко погладили загрубевшую от воды и дешевого порошка смуглую кожу.

— Эти руки созданы для того, чтобы держать бокал с вином и обнимать любимого мужчину, а не стирать окровавленные простыни, сеньорита, — Змий заглянул в ее огромные, распахнутые от изумления глаза, и девушка густо покраснела, смущенно хихикнув. Вторая прачка плотоядно облизнула губы, пожирая невероятно привлекательного русского врача откровенным взглядом. Ал ответил ей легким подмигиванием, купаясь в этом женском обожании.

Но романтическую идиллию прервал грубый, хриплый окрик.

Из дверей кухни выкатился тучный, потный завхоз в заляпанном соусом фартуке. В зубах он беззаботно жевал незажженную сигару, а на его лысине блестели крупные капли пота.

— Эй! Чего встали, бездельницы? А ну марш работать! — рявкнул он, но тут же осекся, наткнувшись на ледяной, пронизывающий взгляд фиалковых глаз.

Ал неспешно выпустил руку девушки. Его лицо мгновенно изменилось. Обаятельный, улыбчивый сердцеед исчез, уступив место безжалостному профессионалу. Хирург медленно, чеканя каждый шаг, подошел к завхозу.

— Вы, должно быть, управляющий этим… склепом? — тихо, обманчиво спокойно поинтересовался Змий.

Он прошел мимо опешившего начальника прямо на кухню. Картина была катастрофической. По углам чернела махровая плесень. На ржавых столах вперемешку лежали грязные ножи и немытые овощи, а над огромной кастрюлей с бульоном лениво кружили мухи.

— Послушайте, сеньор, сюда нельзя посторонним! — попытался возмутиться завхоз, семеня следом. — Это стерильная зона!

Ал резко развернулся. В его глазах полыхал холодный гнев человека, для которого чистота была религией.

— Стерильная? — баритон хирурга лязгнул золингеновской сталью. Он брезгливо провел пальцем по вытяжке, демонстрируя толстый слой черной, жирной копоти. — Да здесь можно вырастить новую форму чумы. Отсюда еда идет в послеоперационные палаты! Вы кормите людей плесенью и грязью, а потом мои хирурги удивляются, почему у пациентов расходятся швы от сепсиса.

Завхоз надулся, попытавшись принять важный вид.

— Я работаю здесь двадцать лет! И никто не смел указывать мне…

— Значит, сегодня ваш первый и последний урок, — Ал сделал неуловимо быстрое движение, выхватывая сигару прямо изо рта кубинца, и брезгливо бросил ее в мусорное ведро. — Я доктор Змиенко. И с этой минуты я лично контролирую каждый квадратный метр этой больницы.

Хирург указал на швабру и ведро с едкой хлоркой, стоящие в углу.

— Берите.

— Что? — завхоз непонимающе заморгал.

— Швабру. В руки, — Ал навис над пухлым кубинцем, подавляя его своей тяжелой, хищной аурой. — И начинайте оттирать эту плесень. Лично. До блеска.

— Я администратор! Я не буду мыть полы! — взвизгнул толстяк, багровея от ярости и унижения.

Ал лишь усмехнулся. В этой усмешке было столько ледяного презрения и власти, что прачки в коридоре затаили дыхание.

— Будете. Или через пять минут я позвоню министру, и вы отправитесь чистить выгребные ямы в самую дальнюю тюрьму этого прекрасного острова за саботаж лечения правительственных лиц. Выбор за вами, амиго. Время пошло.

Кубинец сглотнул. Он затравленно посмотрел на русского врача, затем перевел взгляд на хихикающих у дверей девушек, для которых этот высокий, красивый столичный доктор в одночасье стал настоящим богом. Дрожащими руками администратор взял швабру и, кряхтя, опустился на колени перед черным от грязи плинтусом.

Ал удовлетворенно кивнул. Он обернулся к девушкам, и его взгляд снова потеплел, вернув всю свою гипнотическую мужскую привлекательность.

— Сеньориты, проследите, чтобы наш уважаемый администратор не халтурил. А если вам понадобится помощь с тяжелыми корзинами — вы знаете, где меня найти. Третий этаж всегда открыт для прекрасных женщин.

Он подмигнул им на прощание и, не оборачиваясь, направился к лестнице, оставляя за спиной абсолютный порядок и два покоренных кубинских сердца.

Звуки суеты на втором этаже привлекли внимание Ала, когда он возвращался к лестнице после воспитательной беседы на кухне. Из дверей той самой операционной, которую он еще утром безжалостно обчистил, доносились панические крики и непрерывный, сводящий с ума писк кардиомонитора.

Хирург толкнул створку плечом. Картина внутри была достойна дешевого трагикомедийного спектакля. Трое местных светил медицины суетились над операционным столом, заливая все вокруг кровью и потом. На столе лежала совсем юная, невероятно красивая кубинка. Ее кожа уже приобрела пугающий восковой оттенок, а грудная клетка вздымалась в редких, судорожных попытках захватить воздух.

— Давление сорок на ноль! Мы теряем ее! — визжал седой профессор, беспорядочно копаясь зажимом в открытой брюшной полости. — Это разрыв кисты, почему столько крови⁈ Дайте света! Где эта проклятая лампа⁈

— Лампа на третьем этаже, профессор. Но с вашим зрением вам не помогло бы даже прямое солнце Гаваны, — ледяной, абсолютно спокойный голос Ала разрезал панику, словно скальпель.

Он подошел к раковине, молниеносно обрабатывая руки мощным антисептиком. Молодая медсестра, узнав столичного доктора, дрожащими руками натянула на него стерильные перчатки. Змий не стал тратить время на полное переодевание — счет шел на доли секунды.

Ал подошел к столу и жестко, непререкаемо отодвинул опешившего профессора плечом.

— Что вы делаете⁈ Это моя пациентка! — возмутился местный врач, размахивая окровавленным инструментом.

— Это труп, если вы немедленно не уберете свои руки, — отрезал русский врач.

Его взгляд мгновенно оценил ситуацию. Реализм настоящей хирургии не терпел истерик и догадок. Девушка стремительно умирала от массивного геморрагического шока, а кубинские коновалы копались в малом тазу, напрочь игнорируя очевидные признаки.

— Отсос на максимум. Шире ретрактор, — скомандовал Ал. Его голос звучал ровно, как метроном, мгновенно подчиняя себе всю бригаду. — У нее не киста лопнула, идиоты. Посмотрите на цвет и объем крови в верхнем этаже брюшной полости. Это травматический разрыв селезенки. Выпотрошили девчонку и даже не поняли, откуда течет.

Длинные, виртуозные пальцы хирурга скользнули в рану. Он действовал почти вслепую, опираясь исключительно на колоссальный опыт и идеальное, доведенное до автоматизма знание анатомии. Одно выверенное движение — и мощный сосудистый зажим с глухим щелчком намертво перекрыл разорванную селезеночную артерию. Фонтан алой крови мгновенно иссяк.

— Кровь в студию. Первую отрицательную, лить в две вены струйно! Живо! — баритон Ала заполнил операционную. — Готовьте лигатуры. Будем удалять то, что осталось от органа.

Над столом повисла оглушительная тишина, прерываемая лишь ритмичным хлюпаньем хирургического отсоса. Кардиомонитор, еще секунду назад предвещавший неминуемую остановку сердца, дрогнул. Линия пульса выровнялась, цифры давления медленно поползли вверх.

Ал с филигранной точностью закончил работу местных мясников. Наложил швы, досконально проверил гемостаз. Он двигался с пугающей, завораживающей уверенностью профессионала, который играючи, без капли лишних эмоций исправляет чужие фатальные ошибки.

Закончив, Змий сбросил инструменты в металлический лоток и стянул перчатки. Девушка на столе дышала ровно, ее лицо начало приобретать живые, теплые краски. Ал мягко коснулся тыльной стороной ладони ее прохладной щеки, заботливо убирая прилипшую темную прядь. Даже находясь без сознания, пациентка была очаровательна, и опытный ценитель женской красоты искренне радовался, что не позволил бездарностям угробить такую жизнь.

Затем он медленно повернулся к кубинским профессорам. Те жались к стенам, не смея поднять на него глаз.

— Вы не врачи, — голос Ала был тихим, но от этого пробирал до самых костей. — Вы ремесленники. Если бы я задержался в подвале еще на минуту, вы бы убили ее. С этого дня никто из вас не берет в руки скальпель без моего личного утверждения диагноза. А если я узнаю, что вы снова вскрыли живот без полного понимания картины… я лично отправлю вас работать санитарами в лепрозорий. Зашивайте. И чтобы шов был идеальным, косметическим. Я проверю.

Он развернулся и вышел из операционной, оставляя за собой абсолютный разгром местной медицинской гордости и твердое понимание того, кто теперь является единственным богом в этих стенах.

Глубокая тропическая ночь опустилась на Гавану, укрыв душный город бархатным куполом. На третьем этаже клиники наконец-то воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным, успокаивающим гудением новых аппаратов.

В ординаторской царило абсолютное изнеможение. Девушки, вымотанные сумасшедшим ритмом, который задал им новый начальник, сидели на старых диванах, едва находя силы просто снять накрахмаленные шапочки. Консуэла молча массировала гудящие виски. Казалось, у них не осталось сил даже на то, чтобы налить себе воды.

Дверь приоткрылась без малейшего шума. Ал шагнул в тускло освещенную комнату, и от его появления воздух мгновенно наполнился невероятными, сводящими с ума запахами. В руках хирург держал несколько огромных бумажных пакетов с логотипом самого дорогого ресторана на побережье.

— Ужин подан, дамы, — его баритон прозвучал мягко, окутывая уставших женщин теплом и заботой.

Змий опустил пакеты на стол. Ароматы свежеобжаренного кофе, сочного мяса на гриле, пряных овощей и хрустящего хлеба заставили медсестер моментально забыть об усталости. Ал расстегнул ворот рубашки, сбросив с себя маску бескомпромиссного диктатора, и теперь перед ними стоял просто невероятно обаятельный, внимательный мужчина.

— Доктор Змиенко… это же стоит целое состояние, — ахнула Мария, во все глаза глядя на роскошные блюда, которые он ловко расставлял перед ними.

— Считайте это небольшой моральной компенсацией за мой скверный характер, — Ал усмехнулся, разливая по чашкам дымящийся, крепкий кофе. Он подошел к Консуэле и лично вложил чашку в ее руки, слегка сжав ее плечо. — И не переживайте о деньгах. Главный врач был так любезен, что предоставил мне открытый счет за счет заведения. Вы сегодня сотворили чудо, девочки. Я требую многого, но и отдаю должное лучшим. Вы — лучшие. Ешьте.

Пока персонал наслаждался заслуженной наградой, бросая на него восхищенные, полные обожания взгляды, хирург негромко прикрыл за собой дверь ординаторской и направился в палаты интенсивной терапии.

Инесия не спала. Девушка лежала в полумраке, прислушиваясь к ровному стуку своего нового сердца. Увидев Ала, она радостно улыбнулась.

— Решили проверить, не сбежала ли я на танцы раньше времени? — тихо спросила она.

— Решил убедиться, что моя самая очаровательная пациентка ни в чем не нуждается, — врач опустился на край ее кровати. Его пальцы привычно и мягко легли на ее запястье, считывая пульс. Движения были абсолютно профессиональными, но в них читалась та самая мужская уверенность, которая дарила невероятное чувство защищенности. — Ритм идеальный. Завтра попробуем немного присаживаться.

Он поправил одеяло, задержав свой взгляд на ее лице чуть дольше, чем предписывал врачебный этикет, заставив девушку смущенно опустить глаза, и направился в соседнюю палату.

Там, под светом дежурной лампы, лежала спасенная им кубинка. Она уже пришла в себя. Бледная, измученная болью, она испуганно смотрела на дверь. Но когда в палату вошел статный, породистый блондин, ее глаза расширились от удивления.

Ал подошел к кровати, плавно и бесшумно.

— Доброй ночи. Как мы себя чувствуем после незапланированной экскурсии на тот свет? — его голос звучал низко и бархатно.

— Вы… это вы меня спасли? — прошептала девушка, пересохшими губами. — Те врачи говорили, что я умираю.

— Те врачи немного ошиблись дверью при выборе профессии, — хирург налил в стакан прохладной воды и аккуратно, поддерживая ее под спину своей сильной рукой, помог сделать пару глотков. — А вы, сеньорита, родились в рубашке. Хотя, признаться, рубашки скрывают такую красоту, что это почти преступление.

Кубинка слабо улыбнулась, и на ее бледных щеках появился легкий румянец. Обаяние Змия действовало лучше любого обезболивающего. Он умел делать комплименты так, что они звучали абсолютно естественно, без капли пошлости, опираясь исключительно на его богатый опыт общения с женщинами.

— У меня останется огромный, уродливый шрам на весь живот… — с грустью в голосе произнесла она, глядя на повязку.

— Обижаете, — Ал притворно вздохнул, наклонившись к ней ближе. — Я зашивал вас лично. Обещаю, через пару месяцев это будет выглядеть как тонкая, едва заметная царапина от ревнивого котенка. Вы сможете носить самые открытые платья на Малеконе, и ни один мужчина не отведет от вас взгляда. Спите. Самое страшное позади.

Он вышел в коридор, где его уже ждала Консуэла с подносом, на котором стояла чашка крепкого кофе специально для него. Суровая старшая сестра смотрела на русского врача с абсолютным, безоговорочным уважением. Весь персонал отделения уже понял: этот человек может быть невыносимым тираном в операционной, но он порвет любого за свою команду и своих пациентов.

Черный правительственный лимузин плавно затормозил у парадного входа Национальной клиники. Эктор, дежуривший у дверей, мгновенно вытянулся в струнку, когда из прохладного салона на раскаленный гаванский асфальт шагнул Исай.

Теневой дипломат прибыл с инспекцией. Он ожидал увидеть привычную кубинскую неспешность, слегка разбавленную столичной требовательностью сына в одном конкретно взятом крыле. Но едва тяжелые дубовые двери сомкнулись за его спиной, Исай замер, инстинктивно сканируя пространство цепким взглядом хищника.

Больницу было не узнать.

Вместо привычного гомона, запаха табака и гниющей штукатурки холл встречал звенящей тишиной и резким, кристально чистым ароматом карболки и хлора. Мраморный пол блестел так, словно его полировали вручную час назад. Медперсонал не слонялся по коридорам — врачи и сестры передвигались быстрым, чеканным шагом, обмениваясь лишь короткими, сухими репликами по делу. Никаких расстегнутых халатов, никаких разговоров о вчерашнем бейсболе. Абсолютная, безупречная дисциплина армейского образца.

Главврач, заметивший высокую фигуру русского гостя, даже не попытался подойти с дежурными любезностями. Он лишь затравленно поклонился издали и поспешил скрыться за углом, всем своим видом демонстрируя полную покорность новой власти.

Исай удовлетворенно хмыкнул. Он неспешно поднялся на третий этаж, где располагалась вотчина сына.

Змий нашелся в ординаторской. Он сидел на старом кожаном диване, вальяжно закинув ногу на ногу, и просматривал пухлую историю болезни. Белоснежная рубашка, расстегнутый воротник, рукава закатаны — вид уставший, но дьявольски довольный. На столе перед ним стояла пепельница и пузатая бутылка темного рома.

— Я просил тебя навести порядок в одном крыле, Ал, — густой, ровный голос отца нарушил тишину комнаты. Исай закрыл за собой дверь и прошел к столу. — А ты, судя по лицам местной администрации, устроил военный переворот в масштабах всего здания.

Хирург оторвался от бумаг. На его губах заиграла та самая фирменная полуулыбка, в которой мешались сыновнее уважение и абсолютная профессиональная гордость.

— Добрый день, Исай. Присаживайся, — Змий изящным, привычным жестом плеснул на два пальца густого янтарного напитка в хрустальный бокал и пододвинул отцу. — Я просто не выношу полумер. Если механизм гниет с головы, нет смысла полировать ему хвост. Пришлось немного расширить юрисдикцию ради выживания моих пациентов.

Отец принял бокал, наслаждаясь терпким ароматом дорогого алкоголя. Он внимательно смотрел на сына, и в его суровых, высеченных из камня чертах читалась нескрываемая, хищная гордость.

— Смертность на вверенной тебе территории упала до нуля, — констатировал Исай, делая глоток. — Министр сегодня утром звонил мне трижды, захлебываясь от восторга. Твоя пациентка с зашитой селезенкой оказалась племянницей начальника таможни. Ты понимаешь, что своими хирургическими выходками ты только что подарил мне контроль над всем портовым трафиком южного побережья?

— Я лечу людей, отец, а не твои таможенные декларации, — Ал усмехнулся, откидываясь на спинку дивана и беря со стола тонкую сигариллу. — Мне было плевать, чья она племянница. Местные ремесленники собирались отправить в морг красивую, здоровую девчонку из-за собственной тупости. Я всего лишь преподал им наглядный урок анатомии.

— Этот урок обошелся им дорого. Главврач боится собственной тени, — дипломат вальяжно расположился в кресле напротив. — Ты выстроил здесь идеальную машину, Ал. Этот инструмент давления на кубинское правительство работает без единого сбоя. Я знал, что ты не подведешь, но ты превзошел даже мои ожидания.

Змий выпустил к потолку сизое облачко дыма. В его фиалковых глазах не было ни капли тщеславия — только холодное, математическое понимание сделанной работы.

— Машина настроена, смазана и запущена, — ровно ответил хирург. — Списки толковых врачей из Союза, которых стоит сюда перевести, лежат у тебя на столе с вечера. Я выжал из местных бездельников все соки и заставил их выучить слово «стерильность». Но завтра утром я улетаю.

Исай чуть прищурился, глядя на непоколебимого сына.

— Оставляешь империю на растерзание стервятникам? Как только твой самолет оторвется от взлетной полосы, они попытаются вернуть все на свои места.

— Не попытаются, — Ал затушил сигариллу резким, коротким движением. — Потому что я оставляю здесь цепного пса, который перегрызет горло любому, кто нарушит мои протоколы. Я выковал из их старшей медсестры абсолютного диктатора. И завтра перед отлетом я официально передам ей ключи от этого королевства.

Хирург поднялся с дивана, одним плавным движением накидывая пиджак на широкие плечи.

— А сейчас извини, Исай. У меня финальный обход, а потом меня ждет крепкий кофе и самая жаркая женщина Гаваны на прощальный вечер. Куба — прекрасный остров, но моя командировка здесь окончена.

Дипломат поднял бокал, салютуя вслед уверенно шагающему к двери сыну. Партия была разыграна по нотам, и Змий, как всегда, оказался блестящим козырем.

Раннее утро обняло Гавану мягким, теплым золотом. Солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна Национальной клиники, ложась ровными квадратами на идеально вымытый, блестящий кафель. В воздухе витал легкий аромат свежего океанского бриза, окончательно вытеснивший застарелый запах плесени и безнадеги. Больница дышала — ровно, спокойно и абсолютно чисто.

Ал стоял у поста дежурной сестры в своем безупречно скроенном костюме. Пиджак привычно перекинут через плечо, ворот белоснежной рубашки чуть расстегнут. Он пил свой последний на этом острове обжигающе крепкий кофе, наслаждаясь тишиной механизма, который сам же перебрал и заставил работать как швейцарские часы.

К нему подошла Консуэла. Старшая сестра выглядела собранной и строгой, как натянутая струна, но в ее темных глазах плескалась едва уловимая грусть. Хирург отставил пустую чашку и взял со стола увесистую папку в плотной кожаной обложке.

— Здесь все, Консуэла, — баритон Змия прозвучал негромко и очень тепло. Он передал папку женщине, и та приняла ее с такой бережностью, словно это была величайшая драгоценность. — Каждый протокол, каждая дозировка, графики кварцевания и схемы экстренной хирургии.

Ал по-мужски уверенно положил свою большую ладонь на ее плечо.

— С этой минуты ты здесь главная. Если кто-то из местных профессоров попытается нарушить эти правила или оспорить твой авторитет — просто скажи отцу. Исай сотрет их в порошок. Но я почему-то абсолютно уверен, что ты справишься сама. Железной леди не нужны няньки.

— Никто не посмеет изменить здесь ни единой запятой, доктор Змиенко, — голос Консуэлы дрогнул, и она впервые за все эти дни позволила себе открыто улыбнуться — тепло и очень искренне. — Спасибо вам. За то, что вернули нам гордость за нашу профессию.

Врач коротко, с нескрываемым уважением кивнул ей и направился в палаты. Настало время прощаться с теми, ради кого он творил чудеса у операционного стола.

Инесия уже сидела на кровати, опираясь на подушки. Рядом, на соседней койке, тихо переговаривалась с сиделкой спасенная кубинка с зашитой селезенкой. Увидев Ала, обе девушки просияли так, словно в палате взошло второе солнце.

Хирург подошел к ним, излучая ту самую спокойную, обволакивающую уверенность, рядом с которой любые страхи казались несущественными. Никаких дешевых трюков, только колоссальный мужской опыт и искреннее восхищение женской красотой.

— Доброе утро, прекрасные сеньориты, — Ал галантно поклонился, поочередно взяв каждую за руку и оставив на тонких девичьих пальцах невесомый поцелуй. — Вижу, румянец возвращается, а глаза блестят. Значит, моя работа здесь точно окончена.

— Вы уезжаете, Ал? Насовсем? — в огромных глазах Инесии блеснули слезы. Она сжала его руку, не желая отпускать.

— Меня ждет прохладная Москва и куча недописанных отчетов, Инесия. Но я оставляю вас с новым, безупречно работающим сердцем. Берегите его. И помните про наш уговор, — Змий мягко улыбнулся, аккуратно смахивая случайную слезинку с ее щеки большим пальцем. — Я обязательно найду повод вернуться и проверить, как вы держите ритм в танце.

Затем он перевел взгляд на вторую пациентку.

— А вам, красавица, я строго-настрого запрещаю поднимать что-то тяжелее бокала с легким вином в ближайшие пару месяцев. Шов должен зажить идеально, чтобы ничто не омрачало вашу грацию на пляжах Варадеро.

Девушки счастливо и смущенно рассмеялись сквозь слезы, окончательно очарованные этим потрясающим столичным доктором.

Ал вышел в коридор. Весь персонал третьего этажа — вымотанные им медсестры, санитары и даже пара робких местных ординаторов — выстроились вдоль стен. Никто не проронил ни слова. Они просто смотрели на него с абсолютным благоговением и молча кивали в знак глубочайшего уважения. Змий ответил им легким поклоном головы и спустился по широкой мраморной лестнице.

На улице, спасаясь в тени раскидистой пальмы, уже гудел старым басом вишневый «Шевроле». Эктор, неизменно верный Эктор в соломенной шляпе, распахнул перед ним тяжелую дверцу.

— В аэропорт? — спросил кубинец, довольно щурясь на утреннем солнце.

— В аэропорт, Эктор. Пора домой, — Ал забрался на разогретое кожаное сиденье и бросил последний взгляд на величественный фасад клиники.

Машина мягко тронулась с места, увозя русского врача прочь. Остров Свободы, интриги Исая и жаркие ночи с прекрасной Кармен оставались позади, становясь красивой историей. Впереди была Москва.