ГЛАВА 41

Острый край впился мне в руку, угрожая разрезать мясо до кости, и я ослабил хватку. Какой глупец сделал рукоять меча такой острой? Вонь паленых перьев и разлагающейся плоти сменилась запахом роз и сырой травы, вместо криков умирающих демонов я слышал мягкий шорох дождя и невольно посмотрел на свою раскрытую ладонь. Черный всадник… обсидиановая фигурка.

– Я еще не все сделал. Надо запечатать вход в подземелья… и вытащить оттуда двух Смотрителей… – Я осторожно поставил обсидиановую фигурку на игровое поле, прилагая все силы, чтобы рука не задрожала, моя обычная рука со всеми ее шрамами. Кости ломило. Плечи горели огнем, из левого бедра сочилась кровь. Правый бок болел так, будто в него воткнули копье и продвинули вверх, чтобы оно впилось в легкое. Но по крайней мере я вновь оказался одет. Общие ощущения были такие, будто добрая часть жизни покинула мое тело.

– Твой спящий, наверное, снова заснул, – сказал Ниель, сидевший напротив меня. – Невозможно оставаться с человеком, если он снова засыпает и начинает видеть другой сон.

Я не мог оторвать глаз от игрового поля. В его клетках я видел вспышки серебряного света, разрезающие темные облака, дающие мне силы все долгие часы битвы, когда я в своем золотистом теле сражался с чудовищной птицей и уничтожил ее, в то время как уже думал, что вот-вот проиграю.

– Сон можно обрастить плотью.

Виетто редкое заклятие, даже среди мадонеев. Оно передается от мастера к ученику, если у ученика достаточно силы. Если ученик достаточно великодушен. Если душа ученика достаточно развита, чтобы он мог мудро использовать это заклятие.

– Пойду к себе. – Каспариан с шумом отодвинул стул от стола. – Я вам больше не нужен. – Эхо его тяжелых шагов разнеслось по всему дому. Вошли безмолвные слуги, они развели огонь и закрыли двери в сад, чтобы в комнату не проникали брызги дождя и холодный ночной воздух. Ночь. Я пробыл в Кир-Вагоноте целый день.

Виетто. Вот, значит, как ты путешествовал по миру людей. – Я посмотрел на своего собеседника. – Ты и твой друг Хидрон, который не захотел стать богом.

Ниель откинулся на спинку кресла, неторопливо потягивая вино.

– Прошло немало времени, прежде чем я осознал, что я часть этого мира, а не сон, что в этом мире мои поступки действительно имеют место, а не являются очередным видением. Кто бы мог подумать? Я твердил себе, что вмешиваться опасно, глупо позволять себе участвовать в жизни таких эфемерных существ. Но я не мог уйти от лесного народа. Они жили в прекрасном мире, как и мы здесь, и я не понимал, как они могут переносить такие страдания – голод, болезни, скорую смерть – и сохранять в себе любовь к жизни. Я пытался заботиться о них, учить их всему, что знал, чтобы облегчить их существование. Когда прошло некоторое время, я решил выбрать только одного из них, чтобы ходить по снам. Когда ты касаешься многих умов, все становится слишком странным. И разумеется, ты оказываешься несколько… привязанным… к тому, кто ведет тебя через сон. Например, ты мог заметить, что в твоем случае тебе не хотелось уходить далеко от молодого человека. Ты чувствовал связь с ним, и не только потому, что прошел через те же испытания.

Правда. Все это правда.

– Почему я излучал там золотое сияние? Откуда взялся меч? И почему я не сумел принять тот вид, который хотел?

Ниель встал и подошел к столу в центре комнаты, на котором стояли кувшины с вином и элем. Он заново наполнит свой стакан, потом налил второй и принес его мне. Несколько ярких капель упали на игровое поле и исчезли в тот же миг, когда прикоснулись к нему.

– Заклятие происходит от мадонеев, а не от рекконарре. Когда имеешь дело с виетто, создающий заклинание становится физическим воплощением своей силы. Любая его форма лишь отражение силы. Значит, это было твое настоящее воплощение мадонея, облик воина, и он проявил себя. Он всегда будет воплощением твой огромной силы, хотя ты, без сомнения, мог бы превращаться во что угодно, если бы понимал, как это делается. Но ты привязан к человеческому телу, поэтому твое превращение было неполным. – Ниель опустился в кресло и провел пальцем по гладкой поверхности игрового поля. – Боль и слабость, которые ты ощущаешь сейчас, вызваны твоей человеческой природой, как и то, что ты не способен путешествовать сам. Я нужен тебе, чтобы создавать заклинание… и тебе, без сомнения, не обойтись без Каспариана, потому что тот, кто похитил мое имя, также лишил меня возможности начинать создание заклятия и выходить из него.

Еще один кусочек мозаики встал на место.

– Ты можешь говорить в снах и менять их по своему усмотрению, но ты больше не можешь путешествовать по ним сам.

– Именно. Я смог пойти за тобой и наблюдать твой триумф. Но я не смог бы прийти к тебе на помощь, если бы ты в ней нуждался. Мой тюремщик оставил мне лишь возможность наблюдать. – Усмешка появилась на его лице вместе с горестным выражением. – И он был бы весьма разгневан, если бы узнал, что я научился влиять на сны и разговаривать в них.

Так вот почему Каспариан позволил заключить себя в крепость вместе с ним. Без своего воспитанника, который начинал создание заклятия, Ниель был бы лишен даже той малой радости, которую ему оставили. Его тюремщик… его сын, если истории о богах не лгали. Логичное объяснение его горечи.

– А Каспариан? Ему же позволили сохранить его имя – Я должен был разобраться с именами.

– Каспариан, он… достаточно ограничен, чтобы не возникло необходимости калечить его. У него нет силы, не связанной со снами. Прости его. Он добрый. Правда часто оказывается больнее пытки.

Я встал и отошел от стола, чувствуя, что нахожусь на пороге открытия, но слишком устал, чтобы сделать последний шаг к нему.

– Благодарю тебя за подарок, Ниель. Молодой человек, которого я спас, мой собственный воспитанник. Теперь он хотя бы спасся от пыток, у него есть шанс добраться до дома, он находится в сравнительной безопасности, как и все остальные, и люди, и рей-киррахи. – Геннод погиб. Я не мог не радоваться этому, хотя и считал, что Ниель – главная причина всех проблем.

Хотел ли он просто продемонстрировать силу мадонеев? Если так, цель достигнута. За стеной усталости и слабости я ощущал свою небывало разросшуюся мелидду и ясно осознавал свою никчемность. Во мне было столько силы, сколько я не смог бы накопить за всю жизнь, но моя человеческая рука могла схватить только часть ее. Может, именно это он и хотел мне доказать? Был ли тот голод, который я ощущал теперь в душе, наказанием за деяния моих предков? Правда часто оказывается больнее пытки.

Я распахнул дверь в сад, которую закрыл слуга, и позволил ветру с дождем омыть мне лицо, в надежде, что это разбудит мой разум. Ниель стоял у меня за плечом. Мы были почти одного роста.

– Ты думаешь, эта малость и была тем, что я хочу тебе подарить? – спросил он. – Разве ты не слышал, что я тебе говорил? Я не позвал бы тебя сюда, чтобы дразнить вещами, которые ты не можешь получить.

Что он сказал, когда я глядел в его глаза? И это только начало, мальчик…

– Ты сказал, что я привязан к земле и плоти, но ты можешь меня освободить. – Старик смотрел на меня в упор. – Что ты имел в виду? – Живот от ужаса свело судорогой.

– Из всех рекконарре только у тебя есть душа и разум, способные использовать виетто. Ты думаешь, я безумен. Допускаю, что ты прав. Я слишком долго живу. Мое горе превратилось в горечь и неспособность верно судить, я сделал много такого, о чем и помыслить бы не мог в молодости. Ты видел. Но ты можешь исправить все. Разве это не то, к чему ты сам стремишься? – Он крепко взял меня за плечи, заставляя смотреть ему в глаза. Они глядели на меня с непонятной мне любовью и умоляли верить. – Я могу изменить тебя, освободить от всего, что тебя сковывает, позволить тебе исправить все сотворенное мною. Ты станешь таким, каким должен был стать, а я умру, освободившись от своих грехов. Понял наконец, что я тебе предлагаю? Я сделаю тебя мадонеем.

Это просто, сказал он мне. Потому что я недавно соединился. Потому что во мне много силы. Мои разум и душа – и Сейонна, и демона – останутся такими, какие они есть сейчас, изменится только природа моего тела. Кости, плоть и кровь будут состоять из элементов, которые позволят мне легко проходить в ворота снов, освободят от шрамов и обратят в существо, не знающее ни боли, ни усталости, избавленное от слабостей, не позволяющих полностью использовать мелидду. Я смогу касаться снов по собственному желанию, обретать в них реальность, сражаться за то, что кажется мне добрым и справедливым, заниматься своим любимым делом – учить других.

– Ты был рожден не для того, чтобы наблюдать за событиями со стороны и позволять другим вести за собой, не для того, чтобы лишиться силы и умереть, даже не начав жить.

Да, я буду жить долго. Воин средних лет, я был еще ребенком по меркам мадонеев.

– Ты должен понимать всю пользу от этого обращения. Оставшись разделенным, ты по-прежнему будешь не в состоянии пользоваться силой для решения тривиальных проблем или выполнения простых желаний. Жить так долго и быть все время одному не просто, это я знаю. Но когда ты осознаешь свою настоящую силу, ты сможешь делать то же самое и для других, тех, кого ты сочтешь достойным носить наше имя. Раса мадонеев возродится благодаря тебе Равновесие между мирами будет восстановлено.

Но я не буду больше человеком. И не смогу жить в мире людей. Это одна из проблем мадонеев. Люди в Кир-Наваррине сразу же заболевают, примером тому Фиона. А мадонеи способны существовать в мире людей совсем недолго. Они построили первые ворота между мирами, но оказались не в состоянии их использовать. Только рекконарре, целостные эззарийцы, могли жить в двух мирах. Только те мадонеи, которые обладали даром к виетто, могли обретать настоящую плоть через заклятие и сны и появляться в мире людей так часто, как им этого хотелось, пока их спящий бодрствовал.

– Пожалуйста помогай людям, если считаешь, что так надо. У тебя получится гораздо лучше, чем до сих пор. Хотя дать тебе мудрость не в моей власти, я сумею обучить тебя силе. – Подумай, сказал он мне. Нет необходимости торопиться. На каждом этапе, кроме самого последнего, я смогу передумать. – Тебе не придется решать прямо сейчас, – сказал Ниель, закрывая дверь в сад. – Ты устал и ранен, кровь течет на ковер. Иди к себе, я пришлю Каспариана перевязать твои раны. А завтра мы поговорим.

Какой пустынный дом… Всегда пустынный. Я не пошел сразу в свою спальню, а принялся кружить по лестницам и коридорам, равнодушно проходя мимо картин и статуй, мимо мастерских и кухонь, дворов, гостиных и спален. На балконе верхнего этажа я остановился и посмотрел на звезды, потом снова ушел внутрь и снова побрел по комнатам. Я их не замечал. Все, что я видел, – Дрик, больной, измученный, но живой. Все, что я слышал, – его тихий голос и слова благодарности, которые он произносил.

Как представить такой дар? Ничем не сдерживаемая мелидда. И свобода, от боли и грязи, от жалости, от бессмысленного сострадания, от горя и мук, которые я не могу облегчить. Все, о чем я мечтал, – исправить неправильное. Я пришел в свою комнату, но не стал зажигать лампу и не лег на мягкую кровать. Вместо этого я сел на пол в углу, обхватив руками колени и уронив на них голову. Первый раз за все время жизни с демоном внутри себя я был по-настоящему испуган. Пленник Тиррад-Нора предлагал мне стать богом, и я не мог найти причины, чтобы отказаться.

Каспариан нашел меня на полу. Он принес с собой бинты и таз с водой, от которого поднимался пар.

– Учитель сказал, что ты ранен. Дай я посмотрю. – Не притрагиваясь к лампе, он осветил мой угол.

– Обойдусь без твоей помощи. – Мне не нужно было общество, оно никак не способствовало приведению в порядок мыслей.

– Ты что, думаешь, я тебя отравлю? Покалечу?

– Нет. – Я был уверен в этом, как и в том, что он хотел бы это сделать.

– Куда ты ранен? – Каковы бы ни были их отношения с Ниелем, добра он мне не желал.

– Скажи мне, чем я тебе досадил? – попросил я, – Может быть я когда-то обидел тебя? Или же ты сердишься потому, что твой учитель предлагает мне то, чего хочешь ты? Ты же знаешь, я ничего не помню. – Он собирался обработать мою рану, невзирая на мой отказ, и я со вздохом вытянул кровоточащую ногу.

Каспариан достал нож и разрезал штанину. Рваная рана на бедре сочилась кровью и черным ядом птицы-змеи. Только теперь, увидев ее, я понял, как мне больно. Мадоней начал обмывать рану горячей водой, и я вжался спиной в стену.

– Мне запрещено говорить о прошлом, – ответил он, не переставая работать. – Ты обладаешь силой для создания заклятий, которой у меня нет. Это раздражает, но ничего тут не поделаешь.

Каспариан придвинул ко мне стул.

– Держись за него одной рукой, другой за комод и не двигайся. Надо сначала вымыть яд, иначе нога онемеет. – Я действительно уже почти не чувствовал свои пальцы. Я схватился левой рукой за ножку стула, правой – за медную ручку ящика комода. Каспариан с ловкостью опытного хирурга своим ножом удлинил рану и позволил хлынувшей крови вымыть из нее черный яд.

В этот миг обладание телом, не ощущающим боли, казалось мне очень заманчивым. Нужно отвлечься.

– Каспариан, если бы ты обладал возможностью изменять сны и путешествовать по ним, чтобы ты сделал?

– По счастью, у меня нет такой силы.

– Но если бы она была?

Он ответил совсем не так, как я ожидал.

– Я бы выгнал всех, кого ты сюда притащил, отправил бы и тебя, и их в ваш проклятый мир, а потом запер бы ворота навсегда.

Не освободил бы своего учителя. Не вышел бы сам. Не стал бы мстить, как, я был уверен, хочет Ниель.

– Но присутствие рей-киррахов каким-то образом делает его сильнее, – возразил я. – И он хочет, чтобы я был здесь. Я думал, ты его любишь.

Каспариан смыл последнюю кровь и яд одним болезненным для меня движением.

– Ты ничего не смыслишь в любви.

Я подумал, что он, возможно, прав. Наверное, дело действительно в прошлом.

– Мне пригодился бы совет, – продолжал я. – Я не знаю, что делать.

Он склонился над моей ногой. Я не видел его лица, только длинные черные волосы, тронутые сединой.

– Ты должен задавать вопросы, – тихо ответил он, забинтовывая ногу и одновременно создавая заклятие, от которого почти вся боль прошла. – И искать ответы за стенами этого дома. Любовь говорит на разных языках. – Он закончил перевязывать меня и начал собирать свои вещи.

– Мне жаль, что между нами что-то произошло, Каспариан. – Видимо, это действительно было что-то серьезное, если даже время не излечило его…

Он посмотрел на меня взглядом, полным ненависти.

– Оставь себе свои сожаления. Ты самое мерзкое из всех созданий на свете, я буду проклинать твое имя до конца своих дней.

Я перебрался из своего угла на кровать. Серьезные проблемы зачастую отступают перед мелкими неудобствами.

Всего-то стоило несколько раз поспать в постели, и вот вам, пожалуйста, пол оказывается слишком жестким.

Сон не дал ответа на вопросы. Когда солнце заглянуло в окно, я умылся и с каким-то детским упрямством проигнорировал приготовленную для меня чистую, рубаху, натянув на себя испачканную кровью. Осмотрев оружие, которое, как и накануне, ждало меня, я отвернулся и от него и пошел вниз. Я не был готов к встрече с мадонеями, поэтому испытал огромное облегчение, когда обнаружил, что мне предстоит завтракать в одиночестве. Несмотря на зверский аппетит, я съел мало, заставив себя отойти от стола со всеми его яствами до того, как кто-нибудь появился.

Утро было изумительное, такие чудесные чистые утра бывают иногда после ночного дождя. Солнечный свет и запах свежести манили наружу. Рана явно начала заживать, поэтому я сразу двинулся в сторону гор. Пока я шел по саду, в глаза мне бросилась серая громада стены. Каспариан посоветовал мне искать ответы вне дома, несмотря на свои чувства ко мне, он сказал это неспроста. И что же мне делать – выйти за стену?

Поверхность стены не была так сильно повреждена, как я помнил, на ее поверхности виднелось только несколько выщерблин. Как и во время сиффару, когда я подошел к стене и положил на нее ладонь, надеясь почувствовать заклятие, ощутить его форму и действие, я и теперь приложил руку к камню. Я ожидал, что стена будет холодной, заклятия часто оказывали подобный эффект, словно они выпивали все жизненные соки из того предмета, на который их налагали. Но камень был теплым, очень теплым, гораздо теплее, чем каменные садовые скамьи, нагретые солнцем.

Я отдернул руку. Мне померещилось, будто камень живой, двигается, извивается, обволакивает мои пальцы. В тот же миг меня захлестнуло такой волной эмоций, что я начал смеяться и смеялся до тех пор, пока слезы не залили мне лицо, а тело от ужаса не покрылось липким потом. Жуткая штука эта стена. Другой такой не найти.

Прежде чем снова прикасаться к ней, я постарался очистить свой мозг ото всех воспоминаний, но едва провел пальцами по ее поверхности, перед моим внутренним взором стали оживать лица, а с ними пришли и чувства. Я увидел синеглазую женщину, человека с сияющей лысой головой еще одного человека с косматыми бровями, который нес огромный лук и смеялся так, что дрожала земля. Потом появилась серьезная девушка с нежным румянцем на щеках светловолосый юноша… о боги, я должен помнить его имя, когда-то он был моим лучшим другом. Потом были еще люди… десять, одиннадцать… двенадцатое место пустовало… Нет, я ошибся. Появилось еще одно лицо, узкое, с аккуратно подстриженной бородкой, оно усмехнулось мне, а потом исчезло в фиолетово-серо-зеленом сиянии Викс. Хотя все лица были знакомы мне, по имени я мог назвать только его, он единственный из них был со мной в Кир-Вагоноте. Двенадцать… Викс изначально собирался сюда. Его решение не было сиюминутным. А остальные, они тоже мои друзья, решившие пожертвовать всем ради крепости стены?

Я брел вдоль стены, ведя по ней рукой и обшаривая закоулки памяти, в надежде найти там их имена. Внезапно я резко остановился. Глубокий разлом тянулся снизу до самого верха. Хотя трещина была глубокой, она еще не прошла насквозь. Я потрогал разлом пальцами. Неужели кто-то еще готовится явиться сюда и заделать ее собой? Боюсь, что нет, двенадцать казалось мне «правильным» числом, законченным, и я не хотел, чтобы эта стена стала бы еще чьим-то будущим. Ужасной судьбой. Я ведь знал обо всем, но не помнил.

– Объясните мне, – попросил я, усаживаясь на землю под стеной, закрывая глаза и подставляя лицо солнечным лучам. – Кто-нибудь из вас, придите и расскажите мне, что вы сделали. Я должен знать, тот дар, который мне предлагают, это благодарность за то, что вы совершили, или же, приняв его, я сделаю вашу жертву бесполезной?

Я долго сидел там, разглядывая одно лицо за другим, мои мозги гудели от напряжения, когда я пытался выжать из них воспоминания, но вспомнил очень мало. Тот молодой человек, который был моим другом, любил спать на свежем воздухе под звездами и плавать в глубоких озерах, он оставался под водой неделями, специально превращаясь для этого. Серьезная девушка каким-то образом превосходила меня талантами, и я часто обижался на нее из-за этого. Лучник был превосходным охотником и суровым наставником, его любили и ненавидели одновременно, однажды он взял моего друга, девушку и меня в некое удивительное путешествие, воспоминания о котором покинули меня.

Разумеется, я помнил о Виксе больше, чем о других, ведь я жил с ним в изгнании. Но почему-то мне стало казаться, что его никогда не было в Кир-Вагоноте. Я никак не мог отделаться от этой мысли, которая вообще-то была совершенно бессмысленна. Никто не предполагал, что мы, рекконарре, разделим свои души на две части. Почему же кто-то из нас оказался свободным от расплаты за пророчество, после которого мы решили покинуть Кир-Наваррин и уничтожить себя?

Как и в Кир-Вагоноте, я ощутил стыд за то, что сделал с Денасом, человеком долга, который полностью осознавал, на что он идет, когда предложил мне свою жизнь. Хотя он молчал, я снова и снова искал внутри себя то, что осталось от него.

Наконец я прекратил поиски, так и не ответив ни на один вопрос. Откинувшись на траву, я наслаждался тишиной полудня. Высоко над горами парила золотисто-коричневая птица, сильная, грациозная, на какой-то миг она поймала ветер и неподвижно зависла в небе, прежде чем развернуться и исчезнуть за вершинами гор. Птица навела меня на мысль о Блезе, а потом об остальных друзьях, которых оставил в мире людей… настоящем мире, как я думал о нем. Они казались мне так далеко, так же далеко, как и те, чьи лица мелькали в стене. Но стена стоит здесь уже сотни лет, тогда как Катрин, Фиона, Блез, Александр…

Я резко сел. Пятый день. Если время идет в обоих мирах с одной скоростью, на этот день назначен набег на Сиру, в это день мир Александра изменится к лучшему или к худшему, повернется к жизни или гибели. Я должен быть там. Мне казалось, что с тем же успехом я могу оказаться на звезде Элемиель, таким огромным мне представлялось расстояние между мной и Александром и такой прочной нить, связывающая меня с Тиррад-Нором. Даже если бы он был на другой стороне стены, я сомневался, что смог бы добраться туда. Но тут я вспомнил предложение Ниеля и его обещание. Но мадоней ненавидит Александра, и он может влиять на сны. В смятении я вскочил на ноги и побежал к дому, зовя хозяина.

– Что случилось, мальчик? – Ниель стоял на широких ступенях, ведущих в сад. Его глаза покраснели, он выглядел усталым.

Я замер у подножия лестницы.

– Расскажи мне о своих злодеяниях в мире людей, Ниель. Это ты навеял на фритянина сон об убийстве? А тот Рыжка, он убил свою жену, маленькую девочку, из-за тебя? Это ты виноват во всем?

– Какое это имеет значение? Ты же знаешь, я не люблю людей и поступаю с ними как пожелаю.

– Тебе известно, что готовится сегодня? Ты уже повлиял на кого-нибудь? Сделал что-нибудь, чтобы все провалилось? – Меня трясло от дурного предчувствия. Он может сделать так, чтобы Александра убили.

Ниель пожал плечами.

– Я могу только делить с другими их сны и видения, а не читать мысли и вникать в поступки. Я просто ищу спящих, чьи сны интересны. Очень много снов состоит из обрывков, или они слишком странные или слишком призрачные, чтобы от них была польза. Но ты прав, я нашел плодородную почву в этих дерзийцах. Они воплощают все, что я ненавижу, поэтому мне доставляет особое удовольствие стравливать их. – Не желая больше со мной разговаривать, он двинулся к дому.

– Отправь меня туда, – потребовал я. Он замер, но не повернул головы.

– Куда?

– К Александру. В Сиру. Если я тебе не безразличен, если ты действительно хочешь моими руками нести в мир любовь, добро и надежду, мое сердце принадлежит тебе, Ниель, хотя разум требует, чтобы я опасался тебя. Позволь мне помочь им. Я больше ни о чем не прошу. После этого я дам тебе ответ, могу согласиться или не согласиться, но если ты не пошлешь меня туда сейчас, ответ наверняка будет отрицательным.

– Ты угрожаешь мне из-за этого ничтожного человечишки! – Он развернулся, грозно хмуря брови. Если легенды говорят правду, мрачное настроение бога вызывает ураган. Вполне вероятно.

– Нет. Не угрожаю. И никогда не буду. – Это «никогда» было правдой. Даже опасаясь того, что он мог сделать, я ни за что не причинил бы ему вреда. – Я уже говорил тебе, что верю в судьбу Александра. Если ты допустишь, чтобы с ним что-то случилось, я не смогу поверить в твои добрые намерения. Если ты хочешь, чтобы я все исправил, взял на себя твои заботы, ты должен начать прямо теперь, а не тогда, когда я позволю тебе лишить меня человеческой природы.

Он разрастался в своем гневе, его присутствие казалось мне огромным, как гора. Я был готов выпустить крылья и улететь, если он взорвется, но прошел миг, Ниель снова повернулся к двери и был уже нормального размера.

– Я не пошлю тебя ни к этому принцу, ни к рекконарре, который летает с тобой. К кому-нибудь другому. К незнакомцу.

– Но это должен быть кто-то из сторонников Александра. – Не шути со мной, старик.

– Помни, что ты все еще уязвим. Я не хочу твоей гибели.

– Я вернусь. – Прекрасно осознавая свою уязвимость с любой стороны сна, я поднялся по ступеням и еще раз вступил в игру.

Загрузка...