Теория Хаотического синтеза

Глава 6. Билет клуба артефакторики

Нихрена круто не было.

Учеба началась на следующий день. Реально легко было на вводной лекции по теории синкретической алхимии.

Лектор, профессор Голавлёв, выйдя к черной доске в центре амфитеатра, задал аудитории простой вопрос:

— А скажите-ка мне, господа студенты, что такое алхимия?

— Ну, это смесь зельеварения и духовных практик… – нерешительно сказала какая-то заучка с первой парты.

— Это когда ты ядро покруче выращиваешь и можешь накостылять врагам, – выкрикнул какой-то быдлан с ряда позади меня.

— Способ постижения магии как части вселенной? – спросил странный чувак в дорогой мантии и растаманской шапке. Серьезно, а так можно было?

— Нет, нет и нет. И в то же время все верно. Самый верный, на мой взгляд, последний ответ, но все же неверно. Что же такое, студенты, алхимия?

Лектор подошёл к доске, пару раз тыкнул в нее мелом и решил ничего не писать, снова повернувшись к аудитории.

— Алхимия – это наука о превращении. Метаморфозах, если угодно. Свинца в золото, пучка травы в ценное лекарство, ваших рук в смертоносное оружие, груды мела, костей и свечек в дождь над пустыней. Подобно тому, как маги в первую очередь осваивают власть над миром, как шаманы общаются с ним на равных, мы, алхимики, его изменяем. Изменяем так, как угодно нам, – лектор сжал кулак и посмотрел на нас, – Это своего рода тоже власть. И алхимия, в первую очередь, это философия. Мы делаем из предмета или явления что-то, что лучше исходного. Вот, посмотрите.

Он продемонстрировал нам крупный лист какого-то незнакомого мне растения.

— Достаточно редкое тропическое растение, подвид монстеры. Оно, господа и дамы, бесполезно. Абсолютно. Из этого листа не сделать одежду, он пропускает воду, имеет плохой вкус и, более того, немного ядовит. Однако же, если напитать его силой, или ци, или жи́вой, смотря как вы предпочитаете говорить, оно приобретает магическое свойство. Вытяжка из алхимически обработанного листа может помочь вырастить человеку новую кожу. В свое время открытие этой вытяжки спасло тысячи людей с страшными ожоговыми ранами. А вот, студенты, – он взял с столика пробирку с серым песком, – Алхимический порох, по рецепту девятнадцатого века. Тут его хватит, чтобы вся эта аудитория взлетела на воздух. Это тоже алхимия. Она превращает нечто разрушительное в нечто ещё более разрушительное. И это тоже надо знать. Надо знать травничество и зельеварение, надо знать ритуалистику и, конечно, надо знать физические способы алхимии, пути управления внутренней и внешней энергиями. Объедините все это, уберите региональные и религиозные взгляды на происхождение и влияние алхимии, и получите ее. Синкретическую Алхимию. Запишите в тетради: предмет изучения…

И это было самым лёгким. Потому что потом началась учеба. Лекции, семинары, исписанные тетради, вечера и ночи за сканами учебников в ноутбуках (ага, тут прогресс во все поля). Практика, мои невидимые слушатели! С зельеварением у меня пока складывалось не очень. Ну как-то не вязались мои технарские руки с выдавливанием, нарезкой, размалыванием, подвязкой и прочими техпроцессами, что я проводил над магическим и не очень субстратом: разной травой, листьями, кусками коры и банками с кровью и мясным паштетом из разных животных.

Сразу скажу: проблем у меня с этим особо не было, так как я ещё в той жизни привык работать с большими объемами информации, а сейчас худо-бедно наловчился орудовать ножом, небольшим серебряным серпом и набором для свежевания. Другое дело, что на это я тратил немало времени и сил.

Самое грустное, что это был только один предмет. А у меня их было порядка пятнадцати, и расписание у меня было очень плотное. Теория синкретической алхимии с пространными рассуждениями, краткой историей, философскими очерками и плотной идеологической накачкой. Основы управления внутренней энергией, где седая бабушка, заставшая начало прошлого века, водила указкой по схеме человека и говорила, как развивать меридианы. Ритуалистика, где я на втором занятии взорвал проводящий кристалл, взяв не синий мел для круга, а красный. Каждый предмет отнимал у меня прорву времени и сил.

И только к концу второй недели я вдруг понял одну важную вещь: масштабы той свиньи, что подложил мне сраный Маркуша, чтоб его душе икалось… где бы он там ни был. Этот кусок золотой молодежи, как я уже говорил, не занимался культивацией, что я изначально воспринимал как плюс. Мол, не придется мне исправлять ошибки предшественника.

Вот только у всех вокруг были ядра первой-второй ступени, а у меня косо сделанный фундамент к первой ступени. Я даже разбирал это с той старушкой, Платонией Семёновной. Она поразилась уровню моего развития, прямо сказала, что я идиот, и записала меня на усиленный курс культивации, и потому я каждый грёбаный день ещё и тратил по два часа личного времени на то, чтобы сидеть в специальной комнате на подушке, смотреть в пупок и дышать маткой… Ладно, шучу. Нет ее у меня, дышал я лёгкими до посинения. Мало того, что надо было дышать в определенном головокружительном, буквально, ритме, так ещё и из воздуха нужно было своей волей собирать ци, или ману, или жи́ву – без разницы, разве что тут слово “мана” было экзотикой. Кто постарше, говорил “ци”, кто был русофилом, говорили “жива”, все остальные – просто безликая “сила”. Но речь, в любом случае, не о филологии! А о том, что волей надо было извлечь из воздуха незримую силу, которая вполне зримо жглась и кололась, после чего проталкивать ее по меридианам, чтобы научить энергию (!) моего тела делать это без моего участия. Грубо говоря – пока все вокруг меня плавали на моторных лодках, я греб… Не-е-ет, брат, весла надо заслужить! Пока что я греб ладошками!

Вишенкой на торте стали кривые меридианы в правой ноге. Уже к третьему занятию я возненавидел сраного Марка всеми фибрами своей черной души. Ты дышишь, голова кружится, лёгкие жжет, а ты вместо того, чтобы пытаться молча это терпеть, вынужден чистой силой воли проталкивать это жжение по невидимым каналам в теле. Это и так было чуждо для меня, что внутри моего тела была свита целая паутина толстых и тонких каналов, по которым текла незримая, но ощущаемая и жгучая сила ци, так еще и управлять этой силой надо. И ниже голени в правой ноге каналы превращались хрен пойми во что! Паутина непонятная! Это как есть вилкой, у которой зубцы каждый в свою сторону, а один, в середине, вообще обломан сугубо для твоего эстетического дискомфорта.

И знаете что? Это вершина айсберга. Потому что после двух часов занятий куратор поднимала нашу группу культиваторов и позволяла нашим телам закрепить полученные навыки. Вот только все люди, которые были со мной в одной группе, были достаточно продвинуты, и вообще сам факт того, что я не достиг даже первой ступени к восемнадцати годам, был ну не сказать, чтобы нонсенсом, но чем-то не совсем обычным точно. И вот эти продвинутые юноши и девушки, укреплявшие кору своего ядра, наделявшие его уникальным рисунком, или вообще старающиеся его закрутить для начала генерации энергии внутри себя для третьей ступени, вынуждены были со мной спарринговаться. Точнее, был вынужден я.

Меня, Ломоносова, представителя одной из самых знаменитых фамилий Российской империи, кидали как котенка, вытирали пол, чуть ли не занимались оригами – сложи из этого студента журавлика…

Весь этот взятый мной бешеный темп не позволял мне даже ясно мыслить. Я все время ходил как зомби, ища возможность поспать и поесть. Ага, типичный русский студент. Кроме того, в рамках воспитательный работы супердед через камердинера переслал мне записку, где говорилось, что у меня будет ограниченный бюджет. Исключительно пользы для и прочности силы духа. Не, на еду и расходы деньги есть, а вот от личного портного придется отказаться. Шутка. Но немного грустная.

И вот из-за этого, повторюсь, ходил как анимированный студентом-третьекурсником целительского факультета мертвец. И каково же было мое недоумение, когда после одной пары, вроде как Общая ритуалистика, ко мне подошла староста.

С пацанами и пацанессами из группы я общался не сильно, хотя настрой был в целом благожелательный. Просто я достаточно редко появлялся на кухне в нашем блоке, где был сделан эдакий вечерний клуб по интересам, общих тем, кроме учебы, не было. Признаться, я даже не совсем помнил всех наших по именам. По фамилиям помнил, мне по-другому нельзя.

Так вот, подошла ко мне наша староста, Елизавета Бастрыкина, из умеренно знатного рода то ли с Владикавказа, то ли с Владивостока. Роскошная, кстати, девочка: рост метр восемьдесят, длинная копна черных волос… Сосватана, я проверял…

— Марк, привет.

— Ага, Лиз, и тебе. Чего случилось что ли?

Мы в группе договорились общаться по-простому, все же не один год нам вместе жить.

— Да, куратор ко мне подходил. У нас все выбрали клуб, и все уже появились. Кроме тебя. Строго говоря, только ты и ещё четыре человека со всего курса пока не пришли в клубы.

— Я же подавал заявку… – потер я шею. Подавал ведь, да?

— Да, ты подавал. В клуб артефакторики, – в голосе Лизы проскочили нотки какой-то… слегка брезгливой жалости?

— Ага. Да. Я как раз собирался…

— Давай, а то меня пинают. И, послушай, Марк. Ты же представитель такого рода, не лучше ли было бы вступить, я не знаю, в клуб высшей теории алхимии? Великого Делания? Не знаю, трансмутационный клуб?

— А у нас такой есть? – удивился я.

— Да. Хочешь, подам за тебя заявку?

— Нет, – махнул я рукой, – Спасибо, Лиза, я обязательно явлюсь. Сегодня же. Просто захватило как-то все это…

— Понимаю, – несмело улыбнулась Бастрыкина, круглая отличница, у которой тоже было пятнадцать предметов и которая записалась в три клуба одновременно.

А я собрал вещички в сумку и почапал из аудитории, гоняя невесёлые мысли.

Сегодня была вторая пара по артефакторике. Меня напрягло уже то, что на курс со всего университета было записано пять человек. И из моего курса – три. Почему такой перевес, было мне непонятно, а потом стало понятно – сегодня один из трёх не явился на семинар, а второй, мрачный и неразговорчивый парень по фамилии Бомелий, в ответ на мое озирание сказал, что он забрал заявку с факультатива.

Комната для занятий была в подножии одной башни, вся кафедра располагались в трёх комнатах, одной из которых и была комната для занятий, а состав кафедры был простой – профессор и аспирант. Аспирант был явно не от мира сего, у него при громкой фамилии Разин татуировано было даже лицо, а дедок-профессор… Скажем так, Вячеслав Демидов был постарше той тетки с Теории внутренней энергии. Очки с карикатурно толстыми стеклами, он болтался внутри собственного старомодного пиджака и говорил шепелявым, тихим голосом. Но ясности его ума мог бы позавидовать каждый. Рассказывал он много, подробно и даже интересно, но в такой раздражающей стариковской манере, что просто диву даешся. В общем, с самой артефакторикой было просто, в отличие от самой кафедры. Преподаватель, старое оборудование и почти полностью теоретические занятия были несколько унылы и, опять же, несколько гасили энтузиазм.

В общем, в одном из самых крутых университетов мира артефакторика находилась в глубоком запустении. Опять же, морально понять можно, сейчас легче сделать что-то электрическое, гидравлическое… Зачем париться с эрзац-ритуалистикой и цепочками рун, когда можно просто и быстро? Логика была, и надо было бы как-то ее сломать, чтобы банально оправдать свой интерес к артефакторике.

И пока я предавался тяжким раздумьям, ноги мои донесли меня до общежития, руки свалили сумку на стул, потом снова ноги донесли меня до столовой, передали эстафету рукам, а те набрали пюре, бризоль и компот. Поел без участия моего сознания, и вообще, пришел в себя только в комнате, за буклетом. Глаза потребовали присутствия мозга для анализа изображения.

Подавив грусть – ужин был самым спокойным временем всего дня, а я его по сути пропустил – я принялся за чтение. Где там этот клуб артефакторики?

***

Путь занёс меня в Корпус. Как бы это достаточно козырно, очень многие клубы располагаются в разнообразных пристройках, дополнительных корпусах или вообще в зданиях общежитий. А тут в самом Главном Корпусе, который все сокращали до Корпуса. Все остальные шли по номерам, если что.

И вот словно в противовес, помещение клуба артефакторики было расположено в самом страшном и далёком углу здания – в подвале.

Я посмотрел на лифт, что скрывался в глубине холла, посмотрел в книжку, что прямо мне говорила идти по лестнице, вздохнул и пошел по лестнице.

Спуститься пришлось аж на три этажа, так как первые два почему-то считались тут цокольными, и вмещали в себя кладовые, комнаты для практики и даже пару учебных классов, что меня достаточно сильно удивила.

Наконец, я спустился на минус третий этаж, озаглавленный как “подвал”. Тут явно были именно технические помещения: вместо если не роскоши, то порядка и красоты основных коридоров тут на стенах была старая масляная краска, бетонный пол, старые, будто подкопченные лампы и некие трубы, извивающиеся под потолком. Не, не подумайте, тут было чисто, краска не отслаивалась, ни следа плесени, ничего такого, тут даже царило в целом некое странновато-уютное ощущение, но контраст был просто разительный.

Идя по коридору, я потерялся. Бродил то туда, то сюда, и дело лишь осложнялось полным отсутствием каких-либо указателей или персонала. Вообще никого не было. Самое страшное, что как-то раз я прошел мимо особенно внушительной металлической двери, и аж поежился от надписи на ней, весьма лаконичной. “Морг”.

В конце концов, я все же сумел найти нужный поворот, прошёлся до зала с двумя колоннами, прошел за них, нашел прачечную, немного дальше и вышел в коридор попросторнее. Тут была нормальная краска, вентиляция, а под потолком не было труб.

Искомая дверь обнаружилась… рядом со створками лифта. Я только вздохнул и, посмотрев на дверь и удостоверившись, что пришел куда надо, без стука открыл ее и вошёл внутрь.

Внутри было… странно. В моей реальности это называли стилем “лофт”, а тут все ещё называли “незаконченный ремонт”. Да, стены были из гладенького, красивого темно-красного кирпича, украшены кое-где плакатами (“Ранетки” детектед) и репродукциями картин, но все же это были кирпичные стены, без следа воздействия штукатуркой. Пол был таким же: с одной стороны, в коврах, с другой стороны – из серого бетона.

Общее ощущение мастерской усиливалось грудами аппаратуры и столов. Я сначала подумал, что видел почти такое же в комнате Ломоносова, но сразу же понял, что направленность тут была другая. Стол около стены, увешанной разными граверами (не гравюрами, а именно инструментами), небольшой столик с ванночкой, кофейный столик с миской чипсов и исходящим паром чайником (ладно, это выбивалось), верстак с тисками, ещё стол, уставленный железным ломом, и здоровенная яйцеобразная стальная печка на треноге. Взглянул направо – и взгляд упёрся в задник шкафа, который отгораживал от меня остальную комнату, оказавшуюся вытянутой.

И казалось бы, типичная мастерская, да? А вот нифига. Немало свободного пространства было отведено под горшки с цветами. Забавно, но тут они слегка чахли за отсутствием солнечного света, а оттого выглядели комично жалко, но, несмотря на похоронный вид, они все равно вносили некое оживление. А на шкафу, к моему вящему удивлению, висела немаленькая такая плазма. Беглый осмотр подтвердил: тут была весьма неплохая атмосфера. Чайник, микроволновка, диван перед этим самым шкафом с плазмой, тумбочка с второй плойкой перед ней… Прямо можно жить, друзья-товарищи…

— Кхм-кхем! – громко и стервозно откашлялась какая-то девочка.

Я проморгался. Да, визуальный анализ даёт сбои: в комнате я был вовсе не один. Два парня сидели за диваном перед плойкой и теперь повернулись в мою сторону, поставив некие гонки на паузу, ещё один подпирал собой стену и выглядел смутно знакомо, ещё одна зеленоволосая полторашка в лабораторном халате смотрела на меня как на врага народа, а ещё одна девушка, тоже в белом халате, но уже высокая, фигуристая, снабженная шикарной копной темно-русых волос наливала в кружку что-то, что пахло как кофе. Могло показаться, что я запал на фигуристую, но мне, честно, было плевать. Я вдруг подумал, что даже забыл, когда в последний раз пил этот напиток богов. Сам-то в последнее время живу на энергетиках.

— Кхм, – откашлялся уже я, – Меня зовут Марк Ломоносов. Прошу прощения за подобное начало знакомства, но я готов убить за чашку кофе.

— Лид, налей ему кофе, – царственно махнула полторашка-благодетельница, но ее следующая фраза убила все впечатление: – А мы пока послушаем, где тебя носило, и ещё хотя бы две причины, почему я не должна вышвырнуть тебя из клуба.