Сорок третий 2

Глава 16

Ардор честно не понимал, зачем ему тащиться на очередную презентацию оружия. В его внутренней шкале ценностей «ещё один зал с железками» уверенно стоял между желанием выслушать наставления полкового доктора по сбережению личного состава и добровольным походом к зубному без наркоза.

— Мне это зачем? — Спросил он, глядя на Лиару, как на человека, сознательно толкающего его под гусеницы.

— Затем, — холодно ответила та, подбоченившись. — Ты офицер, граф, ты получил именное приглашение. И, — добавила уже тише, но с нажимом, — потому что там будет она.

После этого последний аргумент отбросить было куда сложнее, чем первые три.

— Надевай парадный, — приказала она, подавая мундир. — Нельзя туда идти в «повседневке». На таких мероприятиях тебя либо увидят, как офицера Корпуса и графа, либо не увидят вообще. Второй вариант хуже.

В итоге он, как человек дисциплинированный, нарядился в парадный мундир и, тихо ворча, подъехал к герцогскому дворцу. Отдав ключи от машины слугам, поднялся по широким ступеням на второй этаж.

Выставочный зал пристроился к дворцу сбоку, словно стеклянная оранжерея. Настоящая оранжерея тоже имелась — с экзотическими и изменёнными деревьями и цветами, стоившими как хороший броневик, — но она располагалась чуть в глубине парка и с другой стороны дворца. Здесь же выращивали не фикусы, а большие деньги.

Двухэтажный корпус, целиком построенный из стали и стекла, напоминал одновременно храм и витрину. Свет падал со всех сторон, отражаясь от полированных плоскостей и уходя куда-то в высоту, делая всё внутри похожим на магазин будущей войны в масштабе один к одному.

Куда ни глянь, везде стояли образцы смертельной продукции концерна. Боевые машины, самоходные орудия, модульные пусковые установки, мины и стволы всех калибров и конфигураций.

Там, где реальный размер был слишком велик даже для этого зала, стояли идеально сделанные модели: танки, бомбардировщики, тяжёлые транспортники, корабли береговой обороны. Над некоторыми висели схемы с подсветкой слабых и сильных сторон для тех, кто думает цифрами, а не только внешней формой.

Даже в виде моделек техника смотрелась внушительно и очень элегантно. У концерна Зальт работали не только инженеры, но и дизайнеры. Война войной, а линии корпуса должны радовать глаз покупателя, особенно если этот глаз умеет подписывать контракты на десятки миллионов.

Ардор прошёлся вдоль экспонатов, чувствуя, как взгляд автоматически отбрасывает всё, что-либо слишком «игрушечное» и годится только для рекламных буклетов.

Остальное либо предназначалось исключительно для разведки, либо для регулярных пехотных подразделений, двигающихся неторопливо и мощно, словно дорожный каток, вбивая в землю противника батальонами и полками. Выглядело впечатляюще, но не его профиль.

Его интересовала техника другого рода: то, что может втащить взвод туда, где не ждут, а потом так же быстро вытащить обратно.

Из всего реально зацепил взгляд конвертоплан, похожий на земной Ми-30. Два поворотных винта, мощная коробчатая фюзеляжная рама, внушительный пассажирский отсек на двадцать бойцов и отличная подборка подвесного оружия.

— Десантно-штурмовой борт, — вполголоса прокомментировал он, больше себе, чем кому-то. — Как раз то, чего всегда не хватает, когда всё горит.

Ниже под ТТХ, мелким шрифтом: «рекомендуется для частей быстрого реагирования, воздушного десанта и Корпуса Егерей». Человек, писавший этот текст, явно понимал, в чьё сердце надо целиться.

Он быстро представил, как такой зверь заходит в сумерках на поляну где-нибудь на краю Пустошей: Винты в вертикаль, два захода — и на месте противника аккуратный ровный участок местности, пригодный разве что под посадку цветов, а для шлифовки сверху ссыпаются двадцать человек с полным боекомплектом.

— А это, — рядом всплыл представитель концерна, ловкий, как хорошо смазанный шарнир, — скорее всего, будет принято на вооружение Корпуса в первую очередь. — Он чуть понизил голос. — Если, конечно, генерал Корвос не передумает и не решит, что его ребятам ещё рано летать так быстро.

Среди приглашённых присутствовало много генералов. Но ещё больше было штатских, на плечах которых, как сказал один поэт, «проступали погоны»[1]. Костюмы сидели на них так же безупречно, как мундиры на генералах, только вместо орденских планок — запонки за десять тысяч и часы, стоимостью в годовой запас пива для роты.

— Вот они, настоящие «генералы бюджета», — мелькнула у Ардора саркастическая мысль. — У одних погоны видно, у других — только угадываются, но командуют они иногда одинаковыми кусками мира.

Но, как ни странно, в зале мелькали не только пузатые генералы и сухие чиновники с лицами «я тут ради подписи». Попадались и чины типа Ардора. Лейтенанты, старлеи и молодые капитаны — свежая кровь армии, вскормленная в столичных ресторанах и приодетая в лучших ателье.

И не только, чьи‑то дети — отпрыски старых родов, приведённых «показать, чем торгуем и за что голосуем», но в основном, конечно же, адъютанты генералов. Не только мастера всяких бумаг, но и услада для их жён и дочерей. Статные красавцы с аксельбантами и формой, пошитой в лучших мастерских из тонкого генеральского сукна. Живые манекены с родословной и выучкой лучше, чем у любого призового пса.

На этом фоне Ардор, если и выделялся, то лишь сиянием своих наград. Звёзды Севера, орден Славы и свежий орден Стального Легиона, вручённый ему совершенно кулуарным образом в кабинете командующего Корпусом.

Орден Стального Легиона был наградой редкой и показательной. Награждение подписывалось не только в военном министерстве, но ещё и в Канцелярии Его Величества, а иногда и смотрелось глазами короля лично. Это удесятеряло все сложности. Куча согласований, десяток подписей, три-четыре проверки «а точно ли этот парнишка не нашкодил где-нибудь, о чём никто не написал?».

Но вот как-то он проскочил все эти барьеры и теперь на груди сверкала скромная четырёхлучевая звезда из лучшей стали, с багровой каймой по краям, короной Шардальских королей в обрамлении пяти мечей, символизирующих пять добродетелей воина. Орден занял место чуть выше Звёзд Севера, как старшая награда на этот момент. Она не кричала, не сияла золотом, но те, кто хоть что-то понимали в иерархии железок на груди, на этой детали зависали взглядом чуть дольше, чем прилично.

Его появление, естественно, не могло остаться незамеченным «золотыми погонами». И словно опилки к магниту, со всех сторон зала к нему потянулись молодые и весьма дерзкие господа, выросшие в парадигме безнаказанности и необязательности ответа за свои слова.

Да, в присутствии вожаков стаи — обязательно. Там язык держат в чехле, а улыбки прикручены к лицу намертво. А вот так, в кругу как бы своих, под тенью чужих погон и обмякших от игристого языков…

«Чего стесняться‑то? Свой же. Тоже офицер. Посмотрим, что за зверь».

Первым подлетел адъютант заместителя начальника отдела закупок Генерального штаба, старший лейтенант Дингол — гладко причёсанный, отполированный от ботинок до пробора, с улыбкой человека, который знает, как надо вести беседу так, чтобы всем было приятно, а ему — выгодно.

— Граф, — он легко поклонился, чуть не зацепившись аксельбантом за край ближайшей модели гаубицы, — рады приветствовать вас в заповеднике больших погон и огромных клыков. — Его тон был чуть насмешлив, но без яда. Скорее: «давайте сразу начнём с честности, а там разберёмся». — Что вас привело в это странное место? — уточнил он. — Неужели добровольно?

— Ну как же я мог пройти мимо? — Ардор усмехнулся и, отзеркалив поклон, обвёл собравшихся лёгким движением руки. — Кому же мы, чернорабочие войны, скажем спасибо за безупречно работающую технику, отличное вооружение и снаряжение?

В воздухе густо запахло иронией. Пара полковников на расстоянии слышимости чуть прикрыли рты бокалами, пряча улыбки.

— А вы, судя по сарказму, весьма ей недовольны? — вклинился адъютант начальника управления снабжения, капитан Шайгор — темноволосый, с прищуром человека, который слишком часто слышал жалобы снизу и слишком редко имел желание что-то сделать.

— Нет-нет, — Ардор покачал головой с почти невинным видом. — Всё прекрасно. Совершенно.

Он сделал глоток солго, как будто собираясь прочитать доклад.

— Ну и правда, что такого в том, что двигатель бронетранспортёра вместо паспортных трёх тысяч часов умирает после пятисот, от пыли, набивающейся в щели моторного отсека. — Он чуть прищурился. — Да ерунда же?

Кто-то за их спинами хрипло хмыкнул.

— Десять парней, у которых движок заклинил прямо в бою, оттуда, с полей смерти, нам весело машут руками, подавая знаки, что всё прекрасно. — Он на секунду замолчал, давая фразе устоятся в головах. — Или вот сиденье стрелка и его же прибор наведения в «Ралтане». Он чуть наклонился вперёд, понижая голос. — От души желаю конструктору этой машины до скончания дней сидеть только на таком кресле, а на мир смотреть только через этот прибор. Без перекуров, без перерыва на обед и без права встать.

У ближайшего майора из войск связи рука непроизвольно дёрнулась к пояснице — собственное больное место от сидения на «штатных шедеврах инженерной мысли» напомнило о себе.

— Не боитесь, что ваша военная карьера закончится так же стремительно, как началась? — белокурый и похожий на ангела адъютант генерала второго ранга Каниса даже чуть вытянулся, чтобы не смотреть снизу вверх. Лицо — как с плаката «Вступай в армию», глаза — любопытные и слегка презрительные.

— А воевать вы пойдёте? — насмешливо поинтересовался Ардор. Тишина вокруг на мгновение стала плотнее. — Честно говоря, — продолжил он, глядя по очереди на каждого, — я бы с удовольствием увидел любого из вас среди личного состава и на поле боя. — Уголки губ чуть дрогнули. — Но понимаю, что не судьба.

Он откинулся спиной к стойке, вертя в пальцах бокал.

— А представляете, — голос стал почти мечтательным, — подъём до света, часов в пять. Не под «Марш Третьего Королевского», а под ор и мат. Завтрак — чуть подгорелая каша и прокисший солго. Вокруг с ужасом на лице носятся нижние чины, готовя всё, что нужно к выходу. Вы точно знаете, что половину обязательно забудут или потеряют, но самое главное проверяете лично.

Он начал загибать пальцы.

— Оружие. Боеприпасы. Воду — питьевую, и отдельно для оружия и для движков. Баки техники. Аптечки. Всё остальное можно безболезненно прошляпить, а это, нет. И вот после командирского: «Вали давай. Удачи!» — вы орёте своим парням в рацию: «Марш!» — он чуть вскинул подбородок. — И вы едете отрывать очередным ушлёпкам башку. Романтика!

Вокруг кто-то тихо фыркнул. Один из генералов, стоящий в стороне, криво усмехнулся в усы.

— Думают, он шутит, — пробормотал он своему соседу. — А он сейчас расписал их ближайшее будущее, если совсем оборзеют.

У молоденьких адъютантов в глазах промелькнули эмоции. У кого-то — обида: «Нас считают комнатными». У кого-то — смутное беспокойство: «А вдруг и правда придётся туда, где всё это не шутки».

Дингол, тем не менее, не отступил:

— Ну, бывает, техника подводит, — примирительно сказал он. — Вы же понимаете, идеала не существует.

— Идеала нет, — согласился Ардор. — Но, — он посмотрел ему прямо в глаза, — между «идеалом нет» и «двигатель, который по паспорту должен жить три тысячи, умирает через пятьсот» разница примерно, как между «слегка недоготовленным мясом» и «трупным ядом». Там, — он ткнул пальцем куда-то за стеклянную стену, в сторону условного фронта, — вот эти пятьсот часов очень многим стоят жизни.

— Ладно, — капитан криво усмехнулся. — Будем считать, что вы нам наглядно напомнили, где заканчиваются наши бумажки и начинаются ваши похороны.

— Именно, — вежливо кивнул граф. — Вот ради этого я сюда и пришёл. Чтобы те, у кого на руках бумажная пыль, иногда вспоминали, что есть ещё и те, у кого на руках короста из крови и грязи.

По залу прошёл лёгкий шелест — словно ветер ворвался в тесную рощу и заставил разом шевельнуться все листья. Люди инстинктивно оборачивались, кто-то чуть выпрямлялся, кто-то поспешно глушил фразу на полуслове.

Обернувшись, Ардор увидел, как из коридора в зал входит герцог Зальт в адмиральской форме, ведущий под руку дочь.

Сегодня она была одета так, что даже у повидавших многое генералов на секунду сбивалось дыхание: тонкое белое платье простого кроя с идеальной посадкой, облегало фигуру словно текущая вода, алые длинные перчатки до локтя, алые туфельки на невысоком, но изящном каблуке и тончайший шёлковый алый шарфик, небрежно повязанный на шее. Вся эта композиция в целом говорила не только «я из Зальтов», но и тихо, но отчётливо сообщала, что её хозяйка прекрасно знает, сколько на неё сейчас смотрят.

По протоколу они, разумеется, начали с главных. Вначале герцог с дочерью обошли генералов военных и статских, обменявшись поклонами и короткими фразами. Потом — военных и чиновников среднего звена, чьи подписи не столь громки, но зачастую важнее министерских. Лишь затем, когда обязательная часть была выполнена, пара плавно перетекла к промышленникам и торговцам.

Через какое-то время всё устоялось, вошло в привычный круговорот людей, лиц, орденов и погон. Зал жил своей обычной жизнью: кто-то слишком громко смеялся, кто-то едва слышно шептался в углу, кто-то делал вид, что пришёл исключительно «ради техники».

— Как вам выставка, господин граф? — герцог Зальт возник рядом совершенно бесшумно, словно наёмный убийца, а не крупнейший военный промышленник королевства. Ардор чуть было не прозевал его подход, и это само по себе было показателем уровня человека.

— Впечатляет, вон Зальт, — Ардор отвесил серьёзный поклон, отдавая дань уважения человеку, фактически снабжающему армию королевства техникой. — Конечно, война покажет, что из этого будет жить, а что — только на параде, но вот новый бронетранспортёр «Гранис» мне понравился куда больше «Ралтана».

Он кивнул в сторону секции, где на вращающемся основании стояла аккуратная, но внушительная модель бронемашины.

— Я его видел живьём в экспоцентре, — продолжил граф. — И он произвёл весьма благоприятное впечатление. Особенно если вы из него вычистили все косяки «Ралтана».

— «Ралтан» вообще не наше изделие, — герцог чуть поморщился, как от кислого. — Какая-то шарашка из глубинки. В Генштабе решили дать им шанс и закупили пробную партию в пятьсот штук.

Он вздохнул, на лице проступило раздражение, давно отлежавшееся в памяти.

— Оказалось — полное дерьмо. — Слова прозвучали грубо, но очень искренне. — Но не списывать же? Вот и ездят до исчерпания ресурса. А уж потом… — он неопределённо махнул рукой. Продолжать было не нужно: «потом» означало либо на лом, либо продажу каким-нибудь мелким частным армиям.

— А как вам «Халгор пятисотый»? — герцог кивнул на штурмодесантный конвертоплан, у которого толпились военные и штатские.

— А вот это очень понравилось, — Ардор не стал скрывать интереса, — если, конечно, он будет летать и не падать, то станет настоящим королём Пустошей.

Он осмотрел машину взглядом человека, который не раз сидел в тех, кто «падали».

— Главное — предусмотреть полностью штурмовой вариант, чтобы влезало как можно больше оружия, и быструю переделку под перевозку раненых. В Пустошах всё сводится к четырём вещам: найти и ударить, найти, ударить и высадить группу, вывезти группу и доставить раненых в госпиталь. Не знаю, как у него будет с бронёй и скоростью, но вид впечатляющий.

В этот момент совсем рядом прозвучал знакомый голос:

— Что обсуждаете?

Ардор обернулся и увидел, что леди Зальта уже стоит рядом, чуть наклонив голову, как кошка, почуявшая движение добычи. Герцогская дочь выглядела сегодня как очень тщательно спроектированный экспонат — только не боевой техники, а пока ещё непонятных перспектив.

— Леди Зальта, — граф склонился в выверенном поклоне, не перебарщивая, но и не позволяя себе фамильярности. — Герцог в своей доброте решил поинтересоваться мнением обычного офицера, и я, в простоте своей, этим мнением поделился.

— Чувствую запах гордыни… — девушка чуть повела носом, словно действительно что-то принюхиваясь. — С каких это пор блестящий офицер с кучей боевых наград — обычный?

Она прищурилась, в глазах мелькнуло знакомое хищное веселье.

— Нет, папа, — обернулась она к герцогу, — я у тебя отниму этого зазнайку. Пусть срочно покается передо мной в грехах и мыслепреступлениях.

Слово «отниму» прозвучало так, что несколько старших офицеров в радиусе пары шагов почти синхронно сделали вид, что очень заинтересованы характеристиками дальности стрельбы в ближайшем стенде. Кто-то, возможно, впервые задумался, что сейчас видел не кокетство, а пробный запуск серьёзных отношений.

— Надеюсь, суд твой будет справедливым, доченька, — герцог усмехнулся, но в голосе звучало одобрение, а в глазах — внимательность. Он отлично понимал, что делает, отпуская их сейчас вдвоём в толпу. И так же хорошо понимал, что подобные разговоры между ними сейчас важнее, чем лишние пять минут светского обмена фразами с генералами.

Он лёгким взмахом руки фактически дал отмашку — отпустил молодёжь, а сам развернулся и пошёл по залу в поисках командующего Корпусом. Новая мысль, свежепоявившееся предложение зудело в голове, и обсуждать его с Корвосом надо было сейчас, пока вокруг блестит сталь и висят схемы, а не в сухом кабинете за закрытой дверью.

— Пойдёмте, граф, — уже тише сказала Альда, едва отец отошёл, и улыбнулась так, что граф вдруг очень отчётливо понял, что покаяние в грехах предстоит долгое, и, непростое.

Они отошли чуть в сторону от основной толпы, туда, где между стендом с артиллерийскими системами и макетом фортификаций образовалась небольшая ниша. Вроде бы всё ещё в зале, люди ходят рядом, но звуки гулкого разговора зала уже приглушены, словно через тонкую завесу.

Альда остановилась у прозрачной стены, за которой темнела крона парковых деревьев, и на секунду просто посмотрела наружу. Отражение в стекле выдало ей больше, чем хотела: слишком прямую спину, слишком напряжённо сведённые губы.

— Ну что, граф, — начала она легким тоном, который обычно использовала, когда собиралась сказать что-то тяжёлое, — вас уже все облизали, потрогали и одобрили? Генералы, промышленники, мамаши с дочерьми?

— Некоторые даже пытались откусить кусок, — хмыкнул он. — Но я постарался не пачкать ковры.

Она улыбнулась краем губ, но улыбка вышла слишком быстрой и пропала, как будто её тут и не было.

— Ты уезжаешь, — сказала она, без привычных витиеватых оборотов. Даже без «вы». — Скоро.

— Уезжаю, — кивнул он. — Приказ уже подписан. Восьмой полк, Пустоши, граница, вся эта круговерть.

Он пытался держать голос в привычно-ироничном тоне, но в нём всё равно слышалось что-то жёсткое, как щёлкнувший затвор.

— И ты не можешь не уехать, — не спрашивая, констатировала она.

— Не могу, — спокойно ответил он. — Во-первых, у меня контракт и клятва. Во-вторых, если я сейчас останусь в столице, это будет означать, что все мои слова про «чернорабочих войны» — просто красивая болтовня. А я болтуном быть не хочу и не буду.

Он помолчал и добавил, уже тише:

— И в-третьих… там есть люди, которые рассчитывают, что я буду делать свою работу. Я им это обещал. Себе тоже.

Альда чуть встрепенулась, словно от сквозняка.

— Ты понимаешь, что это может быть в последний раз? — голос прозвучал ровно, почти холодно. Слишком ровно, чтобы быть естественным.

— Понимаю, — так же ровно сказал он. — Честно говоря, каждый раз, когда выезжаю за ворота части, есть шанс, что это последний раз. Просто сейчас этот шанс чуть выше, чем в казарме.

— Прекрати, — выдохнула она. — Мне хватает отчётов, чтобы понимать это без твоих шуток.

Помолчала. Пальцы в алой перчатке сжались в кулак, скрипнув шёлком.

— Знаешь, — сказала она, глядя не на него, а куда-то в сторону макета боевого корабля, — когда тебя показывают по дальногляду, всё кажется… картинкой. Дуэль, караваны… Да, страшной, да, иногда я… — она чуть замялась, — не могу дышать, пока ты там машешь своими ножами. Но между нами всё равно стекло. Экран. Газетная бумага.

Она повернулась к нему, и в этот момент в глазах исчезла вся привычная насмешка. Осталась только усталость и злость.

— Сейчас стекла нет, — тихо сказала она. — И я очень хорошо понимаю, что через месяц вместо живого человека могу наткнутся на твой некролог. И после куча людей, будут говорить правильные слова про долг, честь и то, что «он жил, как хотел».

Он не стал отводить взгляд.

— Альда, — произнёс он медленно, подбирая слова, чтобы не прозвучать ни фальшиво, ни жестоко, — я не могу дать тебе того обещания, которое, наверное, ты хочешь услышать. Сказать: «я обязательно вернусь» — это либо ложь, либо глупость. Я не привык ни к одному, ни к другому.

— Я не прошу обещать, — резко перебила она. — Обещания — это для идиоток, которые верят, что бог будет лично следить, чтобы их муж не подставил голову под пулю. — Она чуть усмехнулась, но в голосе звякнуло. — Я слишком хорошо вижу, как устроен мир. И сколько у меня знакомых вдов в моём возрасте.

Пауза затянулась, между ними повисло что-то плотное.

— Я… — она глубоко вдохнула, — хотела, наверное, только… чтобы ты знал, что есть, куда возвращаться.

Сказав это, сама удивилась, как просто это прозвучало.

Он на секунду прикрыл глаза, будто от вспышки.

— Знаю, — ответил он. — Уже знаю. И это, честно говоря, несколько усложняет задачу.

— В каком смысле? — прищурилась она.

— Раньше всё было просто, — он пожал плечами. — Есть приказ. Есть ты сам. Есть люди вокруг. Уравнение честное: сделал — молодец, не сделал — неважно, ты уже ничем не испортишь мир. А теперь в этом уравнении внезапно появилось ещё одно слагаемое. — Он чуть улыбнулся. — Очень шумное, упрямое и в белом.

Она фыркнула, но не возразила.

— И, — он продолжил, — когда в голове прикидываешь варианты, этот фактор вдруг начинает влиять на решения. Где лечь, где стоять, на кого орать, куда послать. И самое страшное, что в какой-то момент можно начать думать не о том, как лучше выполнить задачу, а о том, как выжить. А когда командир об этом думает в первую очередь — это очень плохой командир.

— То есть я для тебя — помеха? — мягко, но опасно спросила она.

— Ты для меня — мотив, — спокойно сказал он. — И это не всегда одно и то же. Мне нужно очень аккуратно следить, чтобы ты не стала тем, ради чего я начну экономить себя. Понимаешь?

Она помолчала, переваривая. Потом вдруг усмехнулась как-то по-взрослому:

— В отличие от некоторых, мне не нужен живой труп. Мне нужен живой ты. Со всеми твоими тараканами и железками. Если ты там, в Пустошах, начнёшь вести себя как идиот только потому, что я жду тебя здесь, я первой придушу тебя, когда вернёшься.

— Договорились, — кивнул он. — Попробую балансировать так, чтобы и задачу не просрать, и под удушение не попасть.

Она чуть расслабилась.

— Слушай, — подалась ближе, голос стал ниже, почти доверительным шёпотом, — а можно я задам один… глупый вопрос?

— Попробуй, — осторожно сказал он. — Я если что, сделаю вид, что не слышал.

— Ты… боишься? — спросила она и тут же, словно оправдываясь перед собой, добавила: — Не смерти вообще. Этого я знаю — не боишься. А конкретно сейчас. Этой командировки.

Он не стал играть в «настоящие мужчины не боятся».

— Да, — честно ответил он. — Иногда — до сухости во рту. Иногда — нормально так, как всегда. Иногда — вообще спокойно. Это качели. Но страх — он полезен. Он даёт мозгу понять, что это не тренировка.

— Хорошо, — выдохнула она. — Потому что, если бы ты сейчас сказал мне, что ничего не боишься, я бы решила, что ты либо врёшь, либо идиот. И в обоих случаях — не стоишь моего времени.

Он улыбнулся шире.

— Успокоили, госпожа директриса, — поклонился легко. — Значит, галочка в графе «умственная деятельность» всё ещё стоит.

— Стоит, — коротко подтвердила она. — И ещё она стоит в графах «наглость» и «упрямство».

Она чуть помедлила, затем уже совсем тихо сказала:

— У меня нет права говорить тебе «останься». Ни как у дочери герцога, ни как у члена Совета директоров. — На секунду в голосе мелькнуло что-то похожее на боль. — Но как женщина я очень сильно хочу сказать: «Вернись». Понял разницу?

— Понял, — серьёзно ответил он. — Ты не приказываешь. Ты… оформляешь пожелание.

— Считай, что это заказ, — усмехнулась она, вернув себе привычную броню. — Концерн «Зальт» не принимает отказов по важным заказам.

— Заказ принят в работу, — отозвался он тем же тоном. — Сроки поставки зависят от обстановки на театре военных действий.

Она хмыкнула, покачала головой и вдруг быстро, почти незаметно, положила ладонь ему на предплечье — там, где под тканью мундирного рукава чувствовались сталь мышцы.

— Тогда слушай внимательно, граф, — сказала она. — Если ты не вернёшься, я лично подниму половину этого зала, чтобы узнать, где и как ты умер. И если хотя бы один человек там наверху окажется виноват в том, что тебя послали в мясорубку просто ради галочки, — она чуть кивнула в сторону низких тяжёлых дверей, за которыми шёл шёпот «золотых погон», — им всем будет очень плохо. Экономически. А это больнее, чем пуля.

— Страшно с тобой, вон Зальта, — тихо сказал он. — Почти как в пустоши.

— Вот и живи так, чтобы не приходилось бояться меня, — ответила она. — Пустоши — твои. А всё остальное — разберёмся.

Из глубины зала донёсся чей‑то голос, зовущий её по имени и титулу. Альда чуть вздрогнула, словно вспомнив, где они, и отдёрнула руку.

— Иди, — сказала она. — Смотри на свои самолёты. Я пойду убеждать очередного генерала, что этот самолёт ему действительно нужен.

— А ты… — он на секунду замялся, — не считай дни до моего отъезда. Они и без счёта бегут.

— Не волнуйся, — усмехнулась она, разворачиваясь. — Я буду считать, с другой стороны. Дни до твоего возвращения.

И пошла, уверенная, прямая, снова собирая на себя взгляды, как зеркало — свет. А он ещё пару секунд постоял, глядя ей вслед, после чего повернулся к конвертоплану. Смотреть на машину было проще, чем на глаза человека, который только что очень аккуратно признался, что не готов отдать его просто так.

[1] Михаил Щербаков. Моё королевство