Сорок третий 2

Глава 10

Работа репортёра в столице требует не только скорости ног, но и быстрых мозгов. Ноги нужны, чтобы успеть туда, где уже случилось или вот-вот случится. Мозги — чтобы понять, с какой стороны это снимать, кого спросить и как так написать, чтобы завтра тебя не уволили, а послезавтра не прибили.

Вечерний скандал, конечно, был не самым громким в истории королевства, но ощущался как подарок богов новостей: сыскарь стреляет в героя Пустошей в людном кафе! Попробуй не раскрутить. Вечерние выпуски уже успели отыграть своё, а вот что дать утром? Чем порадовать тех, кто любит начинать день не с солго, а с свеженького ужаса?

А вот для этого и ринулись репортёры в поисках старшего лейтенанта.

Кафешантаны, рестораны, театры и прочие заведения, где мог затеряться молодой офицер с деньгами и свободным вечером, внезапно ощутили на себе нашествие людей с блокнотами и камерами дальногляда.

— Не видели тут барона, высокий, плечистый, ордена вот такие?

— А зачем он вам?

— Поговорить о высоком. Например, о том, как чувствует себя человек, которому стреляют в лицо.

Но нашёлся он не в карточных клубах и не в любовных гнёздах, а в кулинарном театре.

Репортёры, когда это осознали, почти хором выдохнули:

— Конечно! Еда, выпивка, красотки…

Кулинарный театр «Ангальдо» числился заведением из разряда остро модных. Сцена, где одновременно стояли повара и артисты, зал, где зрителей кормили и развлекали сразу, чтобы у них не оставалось времени задуматься о смысле жизни.

Ардор сидел в ложе, слушая историю появления соуса шидор — древнего, якобы придуманного великим полководцем, который однажды решил, что мясо без правильной приправы — хуже поражения. Историю рассказывал усатый, полный мужчина в безупречно белой поварской куртке, с таким голосом, словно он когда-то был конферансье в приличном кабаре, но потом понял, что деньги надёжнее прилипают к сковородам.

Историю иллюстрировали вполне одетые (по местным стандартам приличия) красотки в поварских передниках на голое тело и высоких колпаках. Передники, разумеется, были завязаны так, чтобы сзади оставалось больше воздуха, чем ткани, а колпаки создавали иллюзию профессионализма.

Герой вечера, то бишь барон, с лёгкой улыбкой смотрел на мелькание девичьих тел, не теряя, впрочем, интереса и к содержанию. Употребляя лёгкое вино и дегустируя приносимые микропорции, он явно удивлялся повышенному вниманию к себе. Вино хорошее, еда — вкусная, женщины — красивые, а вот количество людей, вдруг вспомнивших, что его очень уважают, начинало слегка настораживать.

А внимание оказывалось совершенно нешуточное.

Со всего зала к нему приносили визитки — аккуратные карточки с гербами, именами, пометками «адвокат», «банкир», «директор такого-то». Некоторые подписаны от руки, с фразами в духе: «Буду рад личному знакомству» или «С огромным уважением к вашему подвигу, и с маленьким предложением».

Вместе с визитками официанты несли бутылки с обычным и игристым вином, демонстрируемые в изящных корзинках так, словно это были младенцы королевской крови. Каждый раз официант аккуратно подходил, чуть кланялся, показывал корзинку, озвучивал:

— От господина такого-то, — или: — От фирмы «Такая-то и партнёры».

А затем тут же уносил подарки прочь, чтобы не заставлять стол и не превращать зал в винный склад. Всё это добро аккуратно складывалось в огромную коробку где-то в служебном помещении, чтобы затем отправиться сразу в гостиничный номер. И судя по размерам коробки, к утру в номере барона можно будет открывать филиал дегустационного зала.

К счастью, заведение числилось в «приличных». Это означало, что несмотря на мелькание дамских тел на сцене, никто не фланировал вокруг чужих столиков, не подсаживался и не представлялся с криками: «Барон, вы не против, если мы выпьем за ваше здоровье прямо у вас на коленях?»

Публика здесь знала меру, да и охрана блюла дистанцию, калории и допустимый уровень шума.

Но репортёры — существа другого порядка. Юркие и пронырливые, словно хорьки, специально тренированные для проникновения в курятники общества. Они уже просочились наверх, на галерею, и в зал, нацелив длиннофокусные объективы камер на молодого егеря.

В полутени верхнего яруса сгрудились трое: оператор с камерой дальногляда, журналист с блокнотом и фотограф со взглядом человека, который готов продавать и покупать чужие лица оптом и в розницу.

— Давай, ещё чуть-чуть приблизь, — шептал журналист. — Чтоб было видно, как он вилку держит. Народ любит детали.

— А если он на нас посмотрит? — мрачно поинтересовался оператор. — Мне потом не надо будет переезжать в другой город?

— Улыбнёшься и помашешь, — философски ответил журналист. — Главное резко и громко не кашляй, непонятно как он на такие звуки реагирует, но проверять не станем.

Камеры выдавали картинку почти в прямом эфире в редакционные комнаты нескольких вечерних программ.

Один из телеканалов вообще собирался запустить сюжет «Что ест наш герой?», пока главный редактор, здравомыслящий человек с нервно дергающимся глазом, не сказал:

— Мы не будем снимать, как он ест. Мы хотим, чтобы армия продолжала с нами разговаривать.

Но общий посыл складывался простой: «Смотрите, он живой. Он ест, пьёт, ходит в театр, сидит и ходит. И если завтра с ним случится ещё какое-нибудь безумие ‑ вы будете знать, как он выглядел вечером до этого».

Дочь герцога Зальта, Альда с некоторой оторопью смотрела на это безумие. Учебный день закончился, конспекты по «агрессивным стратегиям» отставлены в сторону, а она решила позволить себе роскошь цивилизованного мазохизма — посмотреть вечерние новости.

Сначала она воспринимала происходящее как очередной информационный шум: какие-то фамилии, чьи-то должности, кто-то кого-то задержал, кто-то уволен «по выслуге». Она видела такое тысячи раз. Мир власти и спецслужб всегда напоминал ей огромный чан с супом, где сверху иногда всплывают куски мяса, но чаще — серая невразумительная пена.

Она оставалась относительно спокойной, пока не включили повтор сцены в ресторане, где сыскарь, совершенно потерявший чувство реальности, палил в егеря, оставляя на его лице кровавые полосы.

Картинка была предельно наглядна. Веранда кафе, летний свет, в кадре — молодой офицер в парадном «вне строя», с чашкой в руке, и напротив — майор Сыска с лицом человека, которому уже давно не говорили «нет». Щёлчок предохранителя, вспышки, пули, чиркающие по коже. Крупный план — тонкие, алые линии на щеке и виске, как подпись идиота на чужом лице.

И взгляд.

Егерь смотрел на офицера Сыска как на вошь. Не как на противника, не как на угрозу — как на неприятную, мелкую живность, которую по-хорошему следовало бы давить по месту обнаружения. В этом взгляде полыхало такое плотное, тяжёлое презрение, словно перед ним стоял посетитель королевского приёма, посмевший обгадиться прямо при сюзерене и теперь ещё возмущённый, что ему не аплодируют.

У Альды на секунду пересохло во рту. Это был тот самый взгляд, который она уже видела ‑ когда он входил в комнату, где её держали. Не злой, не бешеный ‑ холодный и очень конкретный: «вы сделали ошибку, и я сейчас её исправлю».

Возможно, всё сошло бы сыскарям с рук. В конце концов, внутренняя кухня спецслужб обычно либо не выходит наружу, либо выходит в сильно отредактированном виде. Один эпизод можно было бы списать: «переволновался, ошибся, уже наказан, двигаемся дальше». Но у беды есть неприятная привычка: она никогда не приходит одна.

И сыскарям стали припоминать десятки других случаев, когда офицеры, забыв о том, что они должны защищать людей, вели себя словно дешёвые бандиты в подворотне. Архивы зашелестели бумагой, а в редколлегиях пылилась куча историй, когда материалы по Сыску не пошли «по просьбе сверху». Теперь все эти «непрошедшие» аккуратно легли на стол и вдруг, как по сигналу, стали темами.

И всё это вываливалось новостями на экраны дальноглядов, страницы газет, в выпуски «разоблачительных программ», противопоставляя одну простую картинку: барон из служилой семьи, к тому же сирота, уже награждённый тремя боевыми орденами ‑ и «служители закона», ведущие себя как шпана.

Леди Альда то краснела, то бледнела, видя весь этот шабаш. Сначала от злости: каждый новый сюжет казался ударом по её привычному представлению о том, как должна работать власть. Потом ‑ от стыда за тех, кто носит форму и жетоны, но не помнит, что за ними стоит. Потом, когда первая волна эмоций схлынула, она постепенно успокоилась.

Она наблюдала почти в прямом эфире, как журналистская свора, сильно натерпевшаяся от Сыска за последние годы, неторопливо и тщательно снимает с них стружку, постепенно вгрызаясь всё глубже и глубже.

Сначала пошли очевидные вещи. «Превышение полномочий», «необоснованное применение оружия», «угроза жизни офицера армии». Потом подтянулись старые истории: «а вот два года назад, когда пропал свидетель…», «а вот в том деле, где показания внезапно изменились…» И везде мелькал один и тот же герб ведомства.

Редакционные комментарии были разного уровня ядовитости. Одни писали, что «Мы, разумеется, доверяем Королевскому Сыску. Но вот такие инциденты заставляют задуматься…»

Другие не стеснялись. «Если Сыск продолжит искать врагов короны в офицерских рядах, то им придётся взять на себя функции армии, флота и егерей».

Возможно, утром в редакции поступит распоряжение Канцелярии сбавить обороты или вовсе прекратить тему. Телефонный звонок в духе: «Статья была эмоциональна, но тематика исчерпана». Но на ночь глядя этим просто некому было заняться. Люди, способные давить на редакторов, тоже спали или пили, услышав про скандал не торопились принимать меры.

И вся журналистская свора, и вся журналистская рать, до этого годами терпевшая от Сыска наезды, проверки, «дружеские беседы», рвала вяло подёргивающееся тельце Королевского Сыска с неожиданной аккуратностью.

Не истерично, не топорно, а методично. Цитата из устава, кадр, где майор целится в офицера с орденами, сухой комментарий военного юриста, кадр, где того же майора ведут под локти в наручниках.

На одном канале ведущий сдержанно сказал:

— Мы ни в коем случае не ставим под сомнение важность работы Королевского Сыска. — И, сделав три вдоха, добавил: — Мы лишь ставим под сомнение их представление о том, кого именно надо ловить.

Где-то в этот момент Альда поймала себя на том, что смотрит уже не как обыватель и не как дочь герцога, а как будущий стратег. Она видела, как один неверный выстрел превратился в идеальный повод перераспределить влияние в верхах. Кто-то наверху уже наверняка считал сколько процентов отрежут у Сыска добавив егерям, разведке и Внутренней Безопасности.

Она выключила дальногляд только тогда, когда на одном из каналов ведущий, покрывая усталой улыбкой чужое падение, явно еле сдержался, чтобы не сказать:

— А теперь ‑ погода. Хотя, кажется, для кого-то она уже никогда не будет ясной.

Но в самом жирном плюсе оказался, конечно, Егерский Корпус, умывший старую и заслуженную спецслужбу так, что запах от этого будет ощущаться долгие годы.

Там, где Сыск десятилетиями строил образ «грозной тени, что стоит за спиной закона», егеря за неделю превратили их в коллективного шута, стреляющего не туда, куда надо, и попадающего не в тех, в кого следует, а в тех, в кого совершенно не следует.

Командующий Корпусом, генерал Зендо Корвос, в оперу не поехал. Жена вздохнула, приняла судьбу и ушла наслаждаться культурой, оставив мужа заниматься политикой.

А сам генерал умелыми и хирургически точными движениями дирижировал скандалом, расчищавшим перед ним оперативное пространство.

Инцидент со старшим лейтенантом случился не просто кстати, а лучше и придумать нельзя. Как если бы сам бог войны сказал: «Хочешь отыграться за все те годы, когда вас считали просто лесными бешеными псами? Вот тебе повод».

В этом спектакле Егерский Корпус выглядел элитой. Красавец офицер в орденах, сдержанный, пострадавшей от чужой глупости, но не потерявший достоинства, а Сыск — жалкими клоунами, которым почему-то выдали оружие и забыли объяснить, куда им не стоит целиться.

— На радостях, — мрачно усмехнулся Корвос в узком кругу, — можно было бы сразу капитана дать этому барону.

Мысль была приятная: герой Пустошей — капитан. Звучит. Но, подумав, генерал отложил это дело «до лучших времён» — для сохранения чистоты процесса.

Если сейчас, на волне скандала, сразу взлетит и звание, и награды, это будет выглядеть не как взвешенное решение, а как истерика: «нас обидели ‑ мы наградились». Нет, так дела не делаются. Хороший командующий знает: иногда лучше на полгода притормозить, чтобы через год иметь возможность сделать шаг без лишних вопросов.

Тем временем, давая задания офицерам штаба, разносившим по редакциям пухлые приятно хрустящие конвертики с «уточняющей информацией» и «дополнительными материалами по инциденту», он мельком окинул взглядом стол и глаза наткнулись на папку с «Делом банды Шинго Мясника».

Жестом остановив докладывавшего майора, он подтянул папку к себе, пролистал, и ткнул пальцем в документ от прокуратуры.

— Вот! — выдал он искренне. — Всё нужно самому делать. Никто жопу не поднимет. Бездельники. А? Майор? — он перевёл тяжёлый взгляд на зама. — Почему я должен это вспоминать сам?

Заместитель начальника оперативного отдела благоразумно промолчал о том, что доложил об участии старлея в ликвидации банды ещё два дня назад, и доклад был встречен ободряющим «угу», после чего генерал переключился на звонок из министерства и ушёл в эмпиреи от осознания сверкающих перспектив.

Опыт подсказывал: напоминать начальству, что «я же говорил» — путь простой, но не ведущий вверх.

Впрочем, генералу ответ и не требовался.

Он внимательно вчитывался в текст, тихо охреневая от того, как это он сам всё пропустил. Ведь читал же! Но всё как-то проскочило мимо ‑ фоном, под важные переговоры, под составление речи, под выбор галстука.

А ведь фитиль-то вставили не просто жаркий, а как вовремя! Прокуратура аккуратно формулировала: «участие военнослужащего Корпуса в раскрытии и уничтожении преступной организации…» — это уже был не просто эпизод, а законный, зафиксированный вклад.

Но дело по банде Мясника уже ушло во Внутреннюю Безопасность Королевской канцелярии. А те, если что-то к себе забрали, обратно не отдавали. У них это считалось дурным тоном и признаком непрофессионализма.

— Сейчас сунут старлею медальку «За успехи в охране общественного порядка», — мрачно проговорил генерал, листая, — и гуляй с довольным видом.

Картинка в голове у него сложилась очень чёткая: кабинет ВБ, пара чинных господ, красивая, но ничего не значащая лента, формулировка «за содействие», и всё. А Корпусу — шиш, да ещё и ответственность за все выстрелы.

Генерал откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, и вдруг хищно улыбнулся:

— И тут мы им тоже прищемим яйца, — счастливо зажмурился он.

Майор прекрасно понимал изгибы начальственной мысли и уточнил самым мирным тоном:

— Награждать будем?

— Да! — генерал оживился. — Но с умом.

Зендо Корвос задумался, перебирая в уме наградные знаки, как бухгалтер ‑ статьи расходов. Каждая медалька и орден имели свой вес, свои протоколы, свои политические последствия.

— Золотую «Звезду Севера» — не по статусу, — вынес он первое решение. — Не на Севере геройствовал. Да и раздавать золотые, куда ни попадя, — потом сами огребём.

— Золотой кортик уже есть, — продолжил он, загибая пальцы. — Боевая Слава тоже. За Пустоши, за дуэли, за всякое.

— Звезду Чести? — осторожно подсказал майор.

— Бронзовую — мало, — генерал поморщился. — Это уровень «молодец, целых пять лет без крупных залётов». Серебряную не дать, пока бронзовой нет… Хотя, — он задумчиво постучал пальцем по столу, — если смотреть только по банде, то одной бронзы достаточно. Но я-то хочу, чтобы все поняли, что мы отметили не только за банду, но и за сыскаря. Чтобы у всех в голове вбитым гвоздём торчало: — награждён за то, что сыск, великий и могучий стоит на четырёх мослах и заискивающе заглядывает снизу.

— Стальной Легион? — осторожно подсказал адъютант генерала, пользуясь моментом. — Это же за личное мужество при одиночных действиях… ну формально.

— «Стальной Легион…» — протянул командующий, облокачиваясь на стол. — Красиво. И по смыслу подходит.

«Стальной Легион» был орденом серьёзным. Им награждали за очень конкретные и очень неприятные вещи. Штурм укреплённых позиций, диверсии в глубоком тылу, операции, о которых потом узнают только через двадцать лет (если узнают вообще). Для офицера — почти визитная карточка «я полез туда, куда нормальные люди не ходят», и вернулся оттуда.

— Подписать только у военного министра, — вслух прикинул генерал. — Но это поправимо.

Он хлопнул ладонью по столу, окончательно приняв решение.

— Да. — Повернулся к адъютанту. — Давай, оформляй бумаги. Полный пакет. Представление, характеристики, выписки из дел. И сразу посылай в министерство. Да не в канцелярию — там всё потеряется в закромах родины, — а напрямую секретарю министра. Я договорюсь, чтобы не тянули.

Майор про себя отметил: «Если министр подпишет 'Стальной Легион» под скандал с Сыском, это будет жирный штамп: «армия своих не сдаёт».

Генерал тем временем уже снова мысленно дирижировал. На воображаемой сцене оркестр состоял из газет, дальноглядов, орденских книжек и очень обиженного Королевского Сыска в позе крестьянина, собирающего овощи.

Записки и бутылки Ардор, естественно, не разбирал. То, что происходило накануне, относилось у него к категории «вечер удался», а вот утренний разбор того, что к тебе притащили, — к категории «это пусть делает кто-то другой».

Лишь покачал головой, глядя поутру на кучу корзин, корзинок и плетёных коробов, выстроившихся в номере словно осаждающая армия.

— Выкинуть, что ли? — вслух сформулировал он вполне рабочую мысль.

— Ты что! — Девица, как-то оказавшаяся в его постели прошлой ночью, подскочила словно подброшенная пружиной. Светлые, почти белые волосы расплескались по плечам и спине волной. Реакция была такой, будто он предложил выбросить не корзины, а её саму.

— Так нельзя! — возмутилась она. — Нужно разобрать все бумаги, и на некоторые даже ответить. Иначе умаление чести!

— Ты что-то об этом знаешь? — подозрительно прищурился барон. Опыт подсказывал, что между «красиво танцует» и «знает делопроизводство» обычно лежит пропасть.

Девица, не смутившись его тоном, склонилась в сложном поклоне, скрестив стройные ножки, и с достоинством сообщила.

— Курсы делопроизводства при Королевском Университете.

Нагая, но при этом совершенно не смущённая своей наготой, она изобразила почти академический реверанс. Выглядело это примерно так: «я могу расписаться под любым документом, даже стоя без одежды».

— А как в театре оказалась? — искренне поинтересовался Ардор. Контраст между довольно известными и недешёвыми курсами и «колпаки и передники на голое тело» явно требовал связки.

— Так не брали нигде, — она набросила на себя покрывало и во мгновение ока соорудила из него что-то вроде сари. — Была пара дедушек заинтересованных, — скривилась она, — но им же просто девка требовалась, причём так, поиграться да выкинуть. У купцов строгие жёны, у дворян и так полно любовниц…

Она пожала плечами:

— А я в детстве танцевать любила. Во все школьные кружки ходила. Вот и пришлось вспомнить. Где ещё приличную работу найдёшь с моим лицом и без прописанного папочки?

— Так, — Ардор бросил взгляд на часы. Время было то самое: ещё не день, но решать нужно быстро. — Давай сделаем так, — сказал он. — Здесь, в номере, есть типа секретарская — маленькая комнатка с столом, да? — он кивнул в сторону соседней двери. — Устраивайся там. Сколько в театре получала? — уточнил он, переходя на сухой деловой тон.

— Десятку за выход, — удивлённо произнесла девушка. По её лицу было видно: она явно ожидала, что спросит он не про деньги, а про другие «условия работы».

— Тебе нужно предупреждать кого-то? — поинтересовался барон, уже прикидывая, не схлопочет ли он через день-два театральный скандал под рубрикой «исчезновение ведущей „поварской феи“».

— Нет, — она тряхнула головой. — Не вышла — так не вышла. Никто искать не станет. Там очередь из таких как я стоит.

Ардор достал из вещей сумку с наличными, на секунду ощутив привычную тяжесть денег в руке, отсчитал три тысячи из толстой пачки и положил перед ней.

— Принимай душ, одевайся и мухой лети по магазинам, — спокойно распорядился он. — Через два часа я вижу тебя одетую в самый строгий деловой костюм и разбирающую вот эту кучу, — он кивнул на корзины и коробки. — Отчёта по деньгам не нужно. Это твой аванс за выход из прекрасного мира людей в колпаках и прихода в ужасный мир людей в деловых костюмах.

Глаза у неё слегка округлились. Три тысячи за «сходить в магазин и вернуться в костюме» — это было сильно больше, чем десятка за выход на сцену в переднике.

— У тебя жильё в городе есть? — уточнил он.

— Снимаем комнату на двоих с подругой, — Совсем тихо ответила девушка. — Она официанткой работает в кафе. Комнатушка маленькая, зато дёшево.

— Найми такси и перевези вещи пока сюда, — продолжил он, как будто раздавал приказы младшему командному составу. — И займись поисками хорошей квартиры в пределах двух–трёх миллионов. Не дворец, но, чтобы вам было где жить и работать. Как найдёшь — переедем туда. Нормальный рабочий штаб, а не этот проходной двор.

Он сделал паузу, подошёл ближе, чтобы она не путала интонации.

— И самое главное, — сказал он уже мягче. — Ты не моя вещь и не раба. Надоест — уйдёшь. Постель? — он чуть пожал плечами. — Не важно. Важно, чтобы ты делала своё дело, не продалась и не стала капать на сторону.

Девица смотрела на него, как на странное явление природы. Её прежний опыт подсказывал, что если мужчина даёт деньги, жильё и работу, то дальше следует пункт «а теперь делай, что скажу, и забудь, что у тебя есть мнение». Здесь сценарий явно ломался.

— И если вдруг решишь, что я делаю глупости, — добавил он, — сначала скажешь мне. А уже потом будешь смотреть, куда бежать.

Она медленно кивнула. Взрослая, тяжёлая часть её сознания уже раскладывала всё по полочкам: «деньги вперёд, жильё лучше, работа — по специальности, условия — 'молчи и улыбайся» а память, всё ещё помнящая курсы и аккуратные стопки бумаг, восторженно подпрыгивала: «У меня снова будет настоящий стол!»

— Тогда, — сказал он, возвращаясь и поднимая первую попавшуюся корзинку с визитками, — добро пожаловать в ад бумажной войны, досточтимая…

— Лиара, — подсказала она. — Лиара Гес.

— Досточтимая Гес, — кивнул он. — Посмотрим, выживешь ли ты после встречи с делопроизводством барона Увира.