Сорок третий 2

Глава 15

Альда, разумеется, следила за всеми движениями вокруг объекта своего интереса куда внимательнее, чем позволяла себе показывать. Снаружи — безупречная герцогская дочь, спокойно беседующая с министрами, выслушивающая комплименты и язвительные намёки тётушек. Внутри — тонко настроенный прибор, наведённый на одну-единственную цель.

Она видела, как вокруг него то сгущается, то рассасывается толпа; как он разговаривает — с кем о чём, где улыбается по-деловому, а где по-настоящему. Видела, как он незаметно уходит от слишком липких попыток впихнуть ему в руки очередную «достойнейшую дочь достойнейших родителей», и как вежливо, но твёрдо выстраивает вокруг себя дистанцию, на которую не прорваться ни громкой фамилии, ни шуршанию денег.

Несмотря на то, что кое-кто уже мысленно сводил их к алтарю Всех Богов, выбирал имена детям и даже прикидывал, как будет смотреться младенец с глазами отца и её подбородком, сама Альда до конца не определилась с дальнейшими шагами. Фантазии — одно, стратегический план совсем другое, а реальные действия — третье.

Барон… ах, да, уже граф… оказался человеком весьма независимым. Не прогибался даже в мелочах, где все вокруг привыкли автоматически уступать. Если с чем-то соглашался, то не потому, что «надо» или «так принято», а потому что сам считал это правильным и видел в этом смысл. И когда шёл навстречу — это ощущалось именно как шаг навстречу, а не как обязанность подчинённого.

Её это одновременно раздражало и завораживало.

Такое отношение стало в новинку для леди Альды, с молодых лет привыкшей к заискиванию перед ней всех, кроме отца и братьев. Коктейль из почтительных улыбок, вытянутых спин и готовности выскочить из штанов по первому её интересу стал для неё нормой ещё лет с десяти.

Братья уже жили своей жизнью: старший мотался по трассам и подиумам, младший — по экспедициям и лабораториям. Их встречи превратились в редкие семейные налёты: «обнялись — обменялись колкостями — разлетелись дальше».

Зато с отцом отношения вышли на совершенно новый уровень. Когда-то он был для неё просто «папа-герцог», мудрый и недосягаемый. Теперь — человек, с которым можно было обсуждать не только приёмы и дипломатические тонкости, но и холодные цифры корпоративных отчётов и очень личные вещи. Больше дружеские, чем формально родственные. Это всё вместе давало замечательный букет понимания и личного контакта, к которому она очень быстро привыкла.

Но не этого она желала от кандидата в мужья.

От мужа, если быть честной с собой до конца, она ожидала совсем другого набора: преданного служения, готовности подставить плечо и… да, беспрекословного выполнения всех её желаний и капризов. Не потому, что она тиран, а потому что с детства жила в модели: «если уж ты рядом со мной, будь готов идти туда, куда я веду». Папа — центр мира, вокруг которого вращаются системы. Муж должен быть, как минимум, устойчивым спутником, а лучше — собственной маленькой планетой, но с приличными орбитами.

Ардор, конечно, не годился на роль домашней собачки, прибегающей к ногам по команде «хороший мальчик». У него в глазах читалась мудрое понимание мира и вселенной, существа которому сама принесёшь тапки в зубах, и подставишь пузо.

Зато верно и другое: этот егерь, словно живая скала, создавал вокруг себя зону стабильности. Тот самый круг, в котором, даже если вокруг буря, можно спокойно стоять прямо. Как её отец. А ему уже восемьдесят. Магомедицина, конечно, делает огромные шаги по продлению жизни, но даже самая лучшая поддержка не вечна. Папа не сможет прикрывать её всегда, а мир вокруг не становился безопаснее и проще.

Очень не хотелось однажды остаться в мире, где отцовская тень уже не достаёт, а рядом — благовоспитанный красавчик, который при первом шуме начинает искать, куда прятаться.

И совсем немаловажно, что она сама чувствовала к молодому офицеру огромное влечение. Не то мимолётное половое чувство, как к карамельным красавчикам в ночных клубах, что хороши на один вечер и забываются вместе с названием заведения. А нутряное, тяжёлое и мощное, заставляющее где-то на заднем плане сознания настоящим, честным женским взглядом искать ближайшую койку и параллельно мысленно прикидывать, как назвать первенца и как остальных деток.

Иногда она ловила себя на том, что совершенно серьёзно выбирает имена. Если мальчик ‑ «чтобы звучало твёрдо», если девочка ‑ «чтобы звучало мелодично и романтично». И тут же одёргивала себя фразой: «Полегче, леди. У тебя ещё даже поцелуя с этим человеком не было, а ты уже распределяешь акции между детьми».

Когда она стала свидетелем вызова чемпиона по троеборью, первым движением было ‑ как у нормального, практичного человека ‑ вызвать семейного решателя проблем, чтобы они тихо прикопали виконта Лабриса, где-нибудь в пригороде и оформили это как несчастный случай: «упал на нож три раза, неудачно поскользнулся сломав шею и позвоночник в трёх местах, нам всем очень жаль».

Пальцы сами потянулись к телефону, но каким-то страшным усилием она смогла сдержаться. Поймала себя за руку, буквально.

И весь бой просидела, совершенно не дыша, наблюдая его на экране дальногляда. Сидела на краю кресла, спина прямая, кулаки сжаты до белых костяшек. Иногда лишь мельком понимала, что у неё под ногами давно уже собралась маленькая лужица от разлитого солго, которое она так и не допила.

Она выдохнула только тогда, когда кинжал Ардора пробил сначала сердце и затем голову противника. Не раньше. До этого момента мир сжался до двух фигур на песке и стальных вспышек между ними.

Тогда все эмоции вспыхнули разом, как отложенный взрыв.

И его мощь в каждом движении — без лишних украшательств, прямо, точно. И ёмкие, смертоносные удары, без показухи: «раз — и всё». И лицо, на котором застыла тонкая, почти спокойная улыбка ценителя хорошей литературы Эпохи поздних Тёмных Веков. Не психа, не берсерка, а человека, который читал многое, видел больше и точно знает, кого и когда нужно убрать из уравнения.

Она поймала себя на совершенно ненужной мысли: «надо будет найти, что он читает, и проверить, совпадает ли вкус».

Но куда сильнее ударила новость о получении им графского достоинства.

Это уже не просто «симпатичный барон-егерь». Это щёлкнуло в голове, словно включение нового режима в счётной машине: «граф».

Это практически выводило его на новый уровень взаимоотношений, делая их брак не только теоретически возможным, но и совершенно приличным с точки зрения любых, даже самых строгих правил. Все те тётушки, что раньше скрипели зубами про «неравный брак», теперь дружно замолчали бы, получив по носу реестром Гербовой Палаты.

Ну да. Две ступени разницы… Но не три. Герцогская дочь и граф — не сказка про пастушка и принцессу. Это уже вполне понятная, приличная комбинация. В летописях таких браков — десятки.

Плюс вполне приличное состояние, оцениваемое примерно в полмиллиарда. И это не абстрактная цифра: за ней стояли реальные земли, дома, номера счётов. Не «обещанная золотая гора», которой угрожают на горизонте, а уже поднятый, осязаемый массив.

А значит он не какой-то там проходимец, а блестящий, обеспеченный офицер и граф.

Она мысленно пробежалась по списку своих нынешних и бывших поклонников. Те, кто ещё недавно казались «очень даже ничего», на фоне егеря-графа выглядели… словно мыши перед горным барсом.

Мыши милые, симпатичные, с хорошими семьями и послужными списками. Некоторые даже забавно пищали. Но если представить, что завтра буря, политический кризис, война или очередной похищенный родственник, кого она хотела бы видеть рядом? Мышь… или того, кто уже не раз заходил в логово крыс с ножом и возвращался оттуда живым?

Ответ выглядел настолько очевидно, что от него стало немного страшно, словно на вершине горы, откуда открывался манящий, но пугающий вид.

Светское общество, конечно, настоящим образом дымилось, как перегретый самогонный аппарат, в попытке осознать, как это сирота–барон, приехавший в столицу в отпуск, на глазах превратился из мишени для шуток, пусть и беззлобных в пугающую фигуру, задевать которую не хотели даже признанные чемпионы боя.

Ещё совсем недавно его обсуждали в стиле: — О, этот северянин с ножом, забавно, но далеко не факт, что в приличном доме будет уместен…

По слухам, столичное сообщество нетрадиционалов, искренне скорбя по своей «иконе стиля» и одновременно яростно ненавидя того, кто эту икону снял с пьедестала, выкатило премию в десять миллионов золотых за убийство нового графа. Цифра звучала внушительно: за такие деньги можно было купить небольшое имение вместе с жителями, инфраструктурой и местными сплетнями.

Но никто из брави[1], даже отмороженных и просто отчаянных даже не шевельнулся.

— Деньги не заменят жизнь, — коротко выразился один известный наёмник, выслушав предложение через третьи руки. — Я, конечно, дурак, но не настолько.

Альда, между тем, считала дни до отъезда графа на службу и пыталась изобрести достойный повод объясниться. Не признаться в любви, не броситься на шею в театральном жесте, а именно объясниться. Обозначить свои интересы, не поставив под удар ни себя, ни его, ни тонкую ткань политических равновесий.

Это было куда труднее, чем на переговорах с премьером Балларии.

Любой прямой шаг выглядел либо как герцогская прихоть («принцесса выбрала себе игрушку»), либо как ловушка («Зальты решили завести в доме карманного егеря с графским титулом»). Ни то, ни другое её не устраивало.

Помогла, конечно, верная подруга и наперсница ‑ секретарь в исконном значении этого слова, как носитель секретов хозяйки, Гарла Эсгор. Та самая, что держала на памяти половину телефонных номеров королевства и ещё три четверти компромата на тех, кто этими номерами пользовался.

Гарла, выслушав хозяйку, не стала закатывать глаза и объяснять, как это «слишком быстро». Она просто перешла в рабочий режим.

— Нам нужен повод, — сказала она задумчиво глядя в потолок. — Причём такой, чтобы никто не полез проверять степень твоего душевного здоровья, никто не смог объявить, что ты «потеряла лицо» и чтобы у графа создалось ощущение, что это он пришёл туда по своим делам, а не потому, что его затащили под ручку.

После некоторой паузы она предложила простой и гениальный по своей естественности вариант — посетить презентацию нового вооружения концерна Зальт.

Не пафосный, с фейерверками и оркестром, банкет для журналистов и военных. Нет. Напротив, мероприятие скучного, но очень важного типа. Небольшой приём для тех, кто реально принимает решения, сколько и куда следует заплатить, чтобы что-то приняли на вооружение и заключили контракт на поставку в войска. Генералы, представители Королевской канцелярии, чиновники Министерства обороны и Министерства финансов.

Неформально, тихо и весьма кулуарно. Много цифр, схем, толстых отчётов и мало шампанского. Идеальное место, где с одной стороны, офицер-егерь с графским титулом и боевыми орденами смотрится абсолютно логично — как человек, которому интересно, чем его потенциально будут вооружать завтра, а с другой, если кто и обратит внимание на старшего лейтенанта, то спишут на кого-то из своих, притащивших сына на смотрины.

— А он придёт? — Альда, оторвавшись от финансового отчёта, бросила острый, почти прожигающий взгляд на подругу.

Гарла улыбнулась так, как улыбаются люди, которые уже три хода вперёд знают, как всё будет.

— Конечно, — без тени сомнения ответила она. — Доверь это мне. Всё будет в лучшем виде.

За успехами молодого офицера наблюдала вся столица. Кто с профессиональным интересом, кто с завистью, кто с тихим суеверным страхом. Газеты таскали его фамилию из номера в номер, дальногляды крутили записи дуэлей, светские дамы обсуждали мундир и выправку, военные — технику боя и служебные перспективы.

И среди всех этих зрителей, разумеется, присутствовал Кушер Зонти — старый, и очень опытный жулик, буквально живший на границе закона и беззакония, делая преступное законным, а законное — выгодным.

Он мог аккуратно отмыть огромные состояния людей, которым нельзя было светиться в банках под своими именами, провести через таможню крупную партию контрабанды «по просьбам» тех, кто носил очень тяжёлые погоны и не любил, когда их желания встречаются с таможенным регламентом, и прочие необходимые, но не вполне благовидные дела, без которых, как известно, ни одна большая политика или экономика не работают.

Кушер представлял ту редкую породу людей, считавших сами законы «рабочим инструментом», а не объектом применения. Его уважали, боялись, использовали, но почти никогда не пытались трогать напрямую. В городском фольклоре его описывали кратко: «Если хочешь сделать грязное — чистым и так чтобы пахло приятно — иди к Зонти».

И естественно господин Зонти, как старая и опытная крыса, внимательно следил за малейшими изменениями вокруг, шевеля многочисленными усиками сразу во всех направлениях. Кого повысили, кого отодвинули, где объявили тендер, кого вдруг начали проверять Внутренние, кто с кем переспал и как это можно использовать — все эти струйки информации стекались к нему, сквозь сеть опутавшую всю страну.

«Сторожок» от Сыска на барона Унгора поступил к нему едва ли не быстрее, чем во все гостиницы и гостевые дома столицы. Ничего особенного — короткая, сухая отметка по закрытому каналу: «При контакте с бароном Унгором немедленно сообщить городскому дежурному по сыску по телефону».

Первым движением старого шулера было послать человечка предупредить барона, но всё случилось куда быстрее и, с его точки зрения, куда лучше. Барон сам, без посторонней помощи, морально унизил Сыск, затолкав в такое помойное ведро, что знающие люди и все те, кто натерпелись от сыскарей за прошлые годы, мечтательно закатывали глаза, перечитывая статьи и описания комиссий вцепившихся в когда-то неприкосновенных служак.

В кабаках западного квартала быстро набрала популярность тостовая формула:

— За того, кто сделал то, о чём мы все мечтали, но не могли себе позволить, — и поднимали кружки.

— Чтобы у Сыска ещё долго дёргался глаз при слове «егерь», — добавлял кто-то из старых контрабандистов.

Все прочие похождения молодого старлея читались словно приключенческий роман, и даже Кушер, циник с выжженной душой, ловил себя на том, что отметил бы такую книгу закладкой.

Цирк, банды, пустоши, дуэль с чемпионом — набор, достойный отдельной полки в библиотеке.

Но старый мошенник не обольщался. Там, где читатель ахал и восхищался, он считал и сопоставлял.

Парень получил такую подготовку, что чемпион страны по троеборью умер на двадцать восьмой секунде боя. Просто и без особых эффектов. Не длинной красивой фехтовальной композицией, а двумя простыми движениями.

И конечно Кушеру и в голову не могло прийти шантажировать такого человека. У него было хорошее воображение, но не настолько богатое, чтобы рисовать себе счастливое продолжение своей жизни после попытки нажать на графа Увира.

А вот сохранить с ним связь — обязательно.

Связь не в смысле «досье по всем слабостям», к которым в этом случае не было доступа, а тонкую, рабочую. «Ты можешь быть полезен мне, я могу быть полезен тебе; пока мы оба это помним — живём долго и счастливо».

Поэтому он сделал то, что умел лучше всего: навёл порядок там, где могло взорваться.

Он собрал у себя всех тех, кто участвовал в подчистке и замене документов умершего барона, — небольшая компания из посредников, маготехников и одного очень хорошего спеца по «печати, похожей, но другой». Собрал не в лобби клуба и не в подпольном притоне, а в своём личном, тщательно экранированном подвале, где стены давно слушали только его.

— Господа, — сухо произнёс он, когда все расселись, — у нас тут вопрос не о том, как заработать, а о том, как не умереть. Поэтому прошу отнестись к делу как к срочному ремонту воздушного корабля в полёте.

В дальнем углу уже сидел один из лучших менталистов города, человек с ничем не примечательной внешностью и глазами, в которых отсутствовало всё, кроме аккуратного профессионального интереса. Таких людей обычно за глаза называют «мозгокрутами», в присутствии — только «господин магистр».

— Задача, — спокойно пояснил Кушер, — превратить последние три года в яркую и радостную кашу. Всё, что касается вызова, подготовки, обмена, всех проверок крови, подписей, доставок… — он перечислял, не заглядывая в записи. — Чтоб если завтра любой другой мозгокрут полезет к вам в голову, он нашёл там максимум историю бурного романа с поварихой в столовой и пару незаконных азартных игр.

Процедура заняла несколько часов. Маг, осторожно, словно хирург, проходился по слоям памяти, снимая крючки, сбивая метки, замазывая яркие линии. Где-то подбрасывал ложные детали, где-то размывал лица, менял последовательность событий. На выходе у каждого из этих людей за последние три года в голове оставался набор ярких цветных клякс, из которых собрать стройную картину мог бы разве что очень талантливый художник, но не следователь.

Теперь уже никакому менталисту — ни из Сыска, ни из Внутренней Безопасности — не вытащить из них ничего путного и порочащего молодого графа.

За окончивших сеанс Кушер доплатил, как за опасную операцию, и, провожая последнего, вдруг поймал себя на том, что чувствует не облегчение, а странное удовлетворение. Не только прикрыл чужой тыл, но и свой.

— Старею, — пробормотал он, наливая себе в бокал что-то очень выдержанное. — Начинаю делать хорошие поступки не только потому, что так выгоднее, но и потому что умнее.

Но циник внутри него тут же поправил. «Выгодно тоже. Очень. Потому что, если этот мальчик когда-нибудь упрётся в край и начнёт искать глазами, на кого встать — хорошо бы, чтобы твоя тень была в списке тех, кто когда-то помог, а не тех, кто когда-то пытался его подставить».

Кушер был уверен, что при необходимости граф не откажет в помощи. Как минимум потому что они остаются нужны друг другу и могут стать ещё полезнее. Ардор умел воевать, ломать и защищать. Кушер умел строить, маскировать и уводить с линии огня тех, кто нужен.

Слишком удобное совпадение, чтобы выбрасывать его из рук только потому, что страшно, — решил он и, глотнув, чуть усмехнулся:

— Ладно, мальчик. Ты там воюй, режь своих циркачей и чемпионов. А я пока подержу для тебя тыл в чистоте. На всякий случай.

И ещё одним сверхзаинтересованным зрителем была принцесса Эльга, ненаследная дочь короля Логриса Девятого. Двенадцать лет — самый разгул ураганных штормов в девичьей головке, когда вчерашние куклы ещё лежат на полке, но уже раздражают своей бесполостью.

Она, сладко жмурясь от неприличных картинок, рисуемых буйной фантазией, листала газеты и журналы, впитывая в себя все новости о молодом офицере, и остро, до зубного скрежета, завидовала дочери герцога Зальта. Та может позволить себе открыто встречаться с НИМ. Сидеть с ним за одним столом. Ездить в одной машине. Дышать одним воздухом, не получая за это нотаций от воспитательницы и косых взглядов от отца.

А под кудрями светло-золотых волос, заплетённых в положенные придворным этикетом косы и ленты, словно полуденные пчёлы лениво роились мысли, подозрительно похожие на картинки из «Тайн опочивальни» Ламриссы Тальго — книги, абсолютно не предназначенной для принцесс двенадцати лет, но тем более желанной.

Книжку она выкрала из корзинки какой-то неосторожной служанки. Вернее, сначала служанка «совершенно случайно» забыла её под подушкой в комнатке при спальне Эльги, а уже потом принцесса «случайно обнаружила» и, подумав примерно полсекунды, решила, что судьба сама послала ей учебник по… важным вопросам.

На обложке витиеватым шрифтом значилось: «Тайны опочивальни, или чему не учат в Благородных Академиях». Внутри было много тонких намёков, совсем нетонких описаний и изрядное количество весьма физиологически-точных иллюстраций, от которых у приличной гувернантки случился бы удар с переходом в кому.

Эльга читала, заливаясь краской, и одновременно не могла оторваться. Каждая новая глава расширяла горизонты, причём совсем не географические.

Теперь, читая о дуэлях и операциях барона–графа, она совершенно спокойно совместила эти два мира в своей голове. В её личной вселенной герой Пустошей, разумеется, выглядел не только замечательным рубакой, но и безусловным знатоком всех «тайн опочивальни». Иначе какой же он герой?

Когда она натыкалась в тексте на сухую фразу: «Старший лейтенант Увир прибыл на приём в сопровождении…», мозг автоматически дорисовывал: «…а дальше они ушли в отель, где…», — и тут фантазия, напоённая Ламриссой, начинала выдавать такие сцены, что даже сама принцесса иногда хваталась за щёки и шёпотом говорила себе: — Нельзя. Мне всего двенадцать. — Пауза. — но это пока!

Благосклонности юной принцессы, по всем канонам «высокого этикета», добивались принцы соседних королевств, сыновья герцогов, несколько особенно самоуверенных маркизов, и даже один молодой король из Великого Герцогства Харгон — стройный, надушенный и с таким взглядом, будто выбирает фрукты на базаре.

Но все они выглядели комнатными собачками по сравнению с волкодавом.

С гладкой шерстью, дорогими ошейниками и безупречными манерами, и их легко представить сидящими у ног, с бантиком и миской молока. А вот граф–егерь с боевыми орденами у неё в голове выглядел матёрым хищником, молча смотревшим на всех, кто приближается к хозяйке.

— Они все какие-то… восковые. Словно фрукты в миске у учителя рисования, — ворчала она как-то Гарде, своей любимой служанке, совершенно уверенной, что принцесса жалуется на новый журнал мод. — А он… — И замолкала, потому что слово «настоящий» в её двенадцать явно означало совсем не то, что в этикете.

Конечно, принцесса и подумать не могла, что книга ей «подсунута» по приказу её воспитательницы, старшей камер-фрейлины Нариссы Залдо. Той самой, что умела одним движением брови остановить истерику, одним словом — придать любому решению короля вид «естественного порядка вещей» и была искренне уверена: «если чему-то девочку не научишь ты, её этому научит кто-то другой, и, скорее всего, сделает это из рук вон плохо».

Нарисса давно полагала, что юной особе уже пора знать, как и откуда появляются дети, и главное, что не все мужчины в этом процессе одинаково полезны. В её понимании воспитание невесты высокого ранга включало не только умение вести беседу за столом, вовремя промолчать, и не упасть в обморок, когда муж, слегка навеселе, начнёт требовать от супруги как минимум быть не хуже тех девиц, к которым он привык делат это до брака.

А сильные мира сего, по её опыту, были весьма развращены доступностью девиц. Дворовые, актрисы, певички, жёны не слишком щепетильных купцов — всё это формировало такой «стандарт ожиданий», что потом в браке многие вполне приличные девушки оказывались в шоке.

Камер-фрейлина искренне считала, что лучше пусть принцесса прочитает уныло-пошлую Ламриссу под одеялом, краснея и хихикая, но хотя бы будет иметь общее представление, что к чему, когда окажется в брачной опочивальне.

Поэтому Ламрисса Тальго появилась в нужном месте и в нужное время с точностью хорошо спланированной операции.

Принцесса же была свято уверена, что «она сама добыла запретное знание», никто об этом не догадывается, и что теперь она гораздо взрослее, чем все эти глупенькие кузины, которые до сих пор думают, что дети появляются «по милости богов» и «после свадьбы».

А где-то наверху, наблюдая за тем, как она в третий раз перечитывает одну и ту же сцену с «гордым воином и хрупкой графиней», Нарисса Залдо только медленно потёрла переносицу и подумала:

«Ладно. Теперь главное — чтобы она не решила лично побежать спасать этого вашего егеря от всех этих дур. А то знаю я этих девочек с книгами…» Хотя… егерь и правда хорош, а став графом его ценность возросла многократно.

[1] Брави (итал. bravi ‑ «смелый») ‑ название шаек авантюристов, по найму занимающихся в основном убийствами.