Ревизор: возвращение в СССР 51

Глава 16

Москва, Лубянка

Только Румянцев, отлучившись на пару часов на дела по Москве, вернулся в свой кабинет, как ему Дьяков принес новые стенограммы прослушки квартиры Ивлевых, что техники передали. Да еще и сказал, что тут тоже много интересного, не меньше, чем 31 декабря было.

Румянцев переживал очень приятные эмоции, читая новые стенограммы.

Это ж надо — в прошлый раз приняли решение снять прослушку, потому что не было никаких серьёзных результатов. Ну так, видимо, Ивлев тогда ещё не вышел на какой‑то серьёзный уровень — вот и не было там ничего интересного, кроме всяких бабских разговоров про пользу подгузников и их отличия от пелёнок, от которых приходилось недовольно морщить нос.

А теперь — вон как пошло! Уже даже не раз в неделю, уже чуть ли не каждый день какие‑то очень интересные сведения по прослушке Ивлева приходят.

У него снова есть с чем к Вавилову идти, хотя только утром к нему бегал.

Звонок от помощника члена Политбюро Кулакова с предложением о встрече. Разве это сам по себе заурядный момент для восемнадцатилетнего парня?

А еще какая‑то девчонка из МГИМО, с точки зрения Ивлева, собиралась проблемы создать, шантажируя сына первого заместителя министра СССР МИД. И он эту ситуацию очень ловко разрулил. Вавилову и это тоже точно будет интересно.

С учетом того, с чем уже утром ходил, вряд ли какая‑то ещё прослушка, что в данный момент ведётся по городу Москве, способная принести такие же богатые результаты всего за несколько дней.

Вавилов, конечно, был удивлен, когда майор снова к нему на прием попросился. Но принял все же его, понимая, видимо, что по пустякам Румянцев второй раз в тот же день бы к нему не обратился.

Попав на приём к генералу, Румянцев последовательно изложил все сюжеты из новых материалов прослушки. Вавилов внимательно его слушал, сам брал в руки стенограммы, где фломастером были подчёркнуты соответствующие моменты разговоров — как по телефону и на кухне первого января, так и утром второго января.

А потом они перешли к интерпретации всех принесённых Румянцевым новостей по Ивлеву.

— Ну что же, по Кулакову очень интересно. — сказал Вавилов. — Хотя вряд ли председателю это понравится. Но знать он захочет точно как можно быстрее об этом. И будем надеяться, что удастся что‑нибудь из дальнейших материалов прослушки узнать, зачем Кулаков Ивлева к себе вызвал.

Румянцев согласно кивнул. Ну а что тут сказать? Ему и самому очень интересно было, зачем Кулакову, этому новому любимчику генсека, Ивлев вдруг понадобился.

— Дальше — по этой Регине Быстровой. Пробейте информацию, что она в МГИМО делает. Раз уж какой‑то серьёзный скандал раньше был с ней же в МГУ…

— Сделаю, — сказал Румянцев. А потом добавил: — Хотя есть у меня уже определённые мысли по этому поводу, товарищ генерал. Как бы тут не люди Назарова подсуетились, пропихнув её в МГИМО.

Вавилов удивлённо поднял брови, потом сказал:

— Если с этой точки зрения смотреть, то, скорее всего, всё же кто‑то из наших, из первого главного управления. Назаров — это только если Быстрова эта в какой‑то скандал влипла с иностранцами. Вот это надо всё детальнейшим образом и выяснить.

Румянцев тут же сделал соответствующие пометки в своём блокноте. Они, правда, ему совсем не нужны были, но он понимал, как умный человек, что вид пишущего после твоих указаний подчинённого всегда успокаивает руководителей. Свидетельствует о том, что подчинённый своё место знает, задачу принял и будет её старательно выполнять.

Да, возможно, это просто ритуал. Но зачем ему сражаться с ритуалами, которые полезны для его собственной карьеры?

— Да, у меня именно такое впечатление, — еще раз повторил Вавилов. — Было бы очень хорошо, конечно, если бы вы нашли какой‑то повод с Ивлевым встретиться. Мало ли, он что‑то об этом расскажет. И про причину вызова к Кулакову было бы интересно послушать… По крайней мере, уверен, что председатель такую задачу перед нами точно поставит.

— Эх, раньше‑то как хорошо было, — вздохнул Румянцев. — Звонишь просто Ивлеву, да договариваешься об очередном докладе. Встречу, конечно же, нужно организовать с ним по этому поводу, а то и две. Одну, чтоб переговорить о докладе. Вторую, чтоб доклад этот у него забрать. Параллельно с этим можно любые вопросы ему задавать и реакцию его прощупывать. А то и надеяться, что он сам разговорится и что‑нибудь интересное сообщит. Хотя раньше, конечно, я особенно дополнительными вопросами не злоупотреблял, потому что он тогда по кабинетам членов Политбюро не ходил, и по иностранным приёмам ещё и не бегал.

— Подрос наш парень, — кивнул Вавилов. — Главное, что нам это на руку. Вон какая информация стала интересная поступать. Теперь‑то и речи не идёт абсолютно о снятии прослушки. Теперь уже председатель сам категорически запретит её снимать.

Это все интересно было Румянцеву услышать. Но, к сожалению, генерал не ответил на подразумевавшийся вопрос об очередном докладе Ивлева в КГБ. А майор очень надеялся хоть что-то от него услышать на эту тему, поэтому специально так и сформулировал свою реплику. То ли Вавилов сам не знает, почему Андропов не велит пока делать новые доклады Ивлеву, то ли не его это майорское дело об этом знать…

Москва, квартира Шадриных

Виктория Францевна догадалась, как прошло свидание, когда зареванная и всхлипывающая Маша вошла в квартиру. Внучка, не сказав ни слова, разулась и прямо в пальто отправилась в свою комнату, в которой тут же и заперлась. Вздохнув, бабушка пошла на кухню греть чай.

Поревёт, посидит взаперти, да выползет — куда она денется. И вот тогда с ней уже и надо будет поговорить как следует.

Ох уж эти эмоциональные вспышки, и почему они у неё такие сильные! — покачала она головой. — Вот точь‑в‑точь она также и на приеме в посольстве, похоже, вспылила. А теперь вот они и последствия.

Маша пришла на кухню только часа через два с половиной. Перед этим подошла, конечно, к вешалке и вернула пальто на надлежащее место.

Виктория Францевна молча ждала, когда внучка, сидевшая за столом с красным от слез лицом и припухшими веками, сама с ней захочет поговорить. Налила чайку, положила лимон на блюдечко, достала конфеты.

Наконец Машу ожидаемо прорвало:

— Злой Витя стал, совсем не такой, как раньше! Я извинилась, а он от меня вдруг потребовал, чтобы я перед Ивлевыми тоже шла извиняться. Сразу стало понятно, кто для него важнее: его девушка или эти его друзья.

— Маша, Ивлевы, вообще‑то ещё недавно были и твоими лучшими друзьями, насколько я помню, — спокойно заметила Виктория Францевна.

Та лишь досадливо поморщилась и вздохнула, никак на это не ответив.

— Ладно, расскажи мне, о чём вы в кафе говорили, только шаг за шагом: что он говорил и что ты ему отвечала? А то так это обсуждать вовсе бесполезно.

Отпив чаю, Маша приступила к рассказу.

Виктория Францевна прекрасно знала свою внучку, и по её мимике сразу видела, когда она что‑то пересказывала не совсем так, как было, — в особенности, когда речь шла о том, что она говорила своему парню. Было понятно, что она приукрашивает свои слова, говорит так, как ей теперь кажется самой было бы сказать выгоднее.

Когда она закончила пересказ, то бабушка тут же спросила:

— Ну и в чём Витя не прав? Я согласна с ним, что ты должна извиниться перед Ивлевыми.

— Как бабушка, и ты же тоже на его стороне⁈ — тут же вскинулась Маша разгневанно.

— А ты на меня не кричи, пигалица! А ну‑ка села на место, — строго сказала Виктория Францевна.

И Маша, вздохнув, опустилась обратно на стул.

— Если выше меня ростом стала, то это не значит, что ума у тебя тоже прибавилось существенно. Бамбук вот вообще растёт чуть ли не по метру в день. И что — мне теперь перед ним кланяться, что он меня в пять раз выше? Повторяю еще раз — Витя прав.

— Чтобы ты ни говорила, бабушка, моя позиция не изменится. Витя должен выбрать, кто ему важнее: его девушка или его друзья. Если он выбирает друзей, то у меня с ним всё кончено.

— Будь у тебя в женихах обычный парень, то, может, оно так и было бы, — согласилась бабушка. — Впрочем, нет проблем такого выбрать. Вон у нас Петька Анисимов есть в подъезде. На пару лет тебя старше, вечно пьяненький на скамейке сидит. Вот выбери ты его — всё было бы просто: спрашиваешь его сразу же: «Так тебе твоя водка и твои друзья важнее, чем я?» Он охотно это подтверждает — и просто сразу же рвёшь с ним отношения.

А с Витей Макаровым всё иначе. Он из другой семьи. Когда ты сын крупного чиновника, у тебя совсем другие представления о мире, чем если ты в обычной семье растёшь. А ты этого не хочешь понимать. Хотя должна вроде. Родители твои все же в похожей среде живут и работают. А ты пока даже основ не уловила такого образа жизни.

В такой семье ребёнка с детства учат не только тому, что у него есть права, но есть и определённые обязательства. Мы тебя тоже учили, но как‑то, к сожалению, это прошло мимо тебя — судя по твоему поведению. К сожалению, последнее время ты делаешь всё, чтобы твой отец никогда не стал крупным чиновником, хотя определенные возможности у него есть. Но последний скандал с тобой запросто может ему карьеры стоить.

Витю с детства обучали постоянно искать баланс интересов. Нельзя только свои интересы преследовать. Необходимо и о чужих думать. Иначе войдёшь в противоречие со слишком большим количеством людей — и положение свое утратишь. И Витя эти уроки выучил.

— Бабушка, и какое отношение всё это имеет к нашей ситуации с Витей? — картинно вздохнула Маша.

— Да самое что ни на есть непосредственное, — покачала головой Виктория Францевна, глядя на неё. — Твой парень как раз и ищет баланс между отношениями с тобой и отношениями с другими важными для его будущего людьми. А ты пытаешься отчаянно этот баланс нарушить в свою пользу, не понимая, что без друзей больших перспектив в карьере у твоего молодого человека не будет. Я понимаю, что ты, наверное, рассчитываешь, что Витю, который по какой‑то твоей задумке должен порвать со всеми и безоглядно любить только тебя, ни с кем больше не общаясь, будет папа наверх по карьерной лестнице тянуть. Ну а если не получится у его отца, то как твой Витя карьеру будет делать, если ты уже начала ссорить его с его ближайшими друзьями? На кого он сможет тогда опереться?

— Да уж, оперся он уже на Ивлевых, — скинули ему с барского плеча приглашение в посольство… — язвительно сказала Маша. — Вот уж его карьера сразу вверх скакнула!

Вздохнув, Виктория Францевна не стала комментировать это, продолжив:

— Почему так неприятно для тебя, что он не хочет рвать отношения со своими близкими друзьями? Пойми, они для него по‑настоящему важны. Это, с его точки зрения, не только чистый расчёт и карьеризм. У него к ним ещё эмоциональная привязанность. А тебе вот захапать надо всё его внимание целиком. Так себя можно вести только в одном случае — когда у твоего парня другая девушка есть на примете: незамужняя и склонная принимать знаки его внимания. Вот тогда уже надо бескомпромиссно сражаться, вытесняя эту девушку из фокуса его внимания. Тут уже либо ты, либо она — другого быть не может. А если уступишь, то рискуешь остаться в отношениях с ним на вторых ролях. Если гордости не хватит с ним полностью порвать. Но я не могу понять, почему тебя Ивлевы так раздражают? Крепкая семейная пара. Двое детей. Любят друг друга очень. Для тебя они могли бы стать как раз примером, а не поводом для зависти и тупых истерик, из‑за которых ты, вполне может быть, если вовремя не одумаешься, такого перспективного парня, как Витя Макаров, и потеряешь вскоре. Зачем ты Витю пытаешься своим капризам подчинить, чтобы он тебе угождал? Ты, что ли, главой семьи собираешься быть? И как ты, сидя в лаборатории на должности с крохотным окладом, будешь деньгами обеспечивать семью?

— Да зачем мне в лаборатории работать, если мы с Витей за рубежом будем жить, в посольстве? — посмотрела на бабушку Маша удивленно.

— Да, если вы поженитесь, то он будет карьеру делать, а ты будешь с ним по всему миру разъезжать. И диплом твой будет лежать чисто как украшение. Вряд ли за рубежом кто‑то пожелает тебя по твоей профессии устраивать. Но ты, внучка, при этом раскладе должна быть опорой и верным соратником для него! А ты вместо этого считаешь, что он должен сейчас твои хотелки удовлетворять и с друзьями ссориться! Он сын первого заместителя министра иностранных дел СССР. Да Вите достаточно только свистнуть — набежит с полсотни таких, как ты, в надежде стать его девушкой. И ни одной из них, в отличие от тебя, не придёт в голову заставить его с друзьями ссориться…

— Да не требую я, чтобы он с ними ссорился! — вскричала Маша, не выдержав. — Я просто извиняться не хочу. У меня гордость есть.

— А где твоя гордость была, когда ты взбрыкнула, будучи совершенно трезвой, на приёме и напилась еще вдобавок потом? Ты же с детства знаешь, слушая разговоры отца и матери, что такое дипломатический приём и что такое поведение на нём абсолютно недопустимо. С чего ты вдруг себя королевой вообразила, для которой правила не писаны? Витя абсолютно прав. Пришли вы туда на птичьих правах по чужому приглашению. Если ты там скандал устроила пьяный и подставила тех, кто это приглашение дал, то должна перед ними извиниться немедленно. И плохо, что ты не сделала это сразу, ещё в конце декабря, а перетащила эту проблему в новый год. Позвонила бы, извинилась сразу 31 декабря, поутру. И сейчас бы у вас с Витей были бы мир и любовь. Он бы ещё оценил положительно то, что ты хоть глупость сделала, но осознала это и тут же все необходимые шаги предприняла, чтобы исправить ситуацию. У тебя Витя очень конструктивный парень. С ним если по‑хорошему, то и он тоже с тобой по‑хорошему всегда будет. Не понимаю, зачем ты делаешь все, чтобы он устал от твоих взбрыков и нашёл какую-то более спокойную и приятную девушку, с которой у него будет полная определённость во всем? Которая будет ему не только любовью, но и надёжным товарищем, всегда плечо подставит. Всегда подскажет что-то, с друзьями его и гостями его ласковой всегда будет, чтобы он знал, что на семейном фронте у него все спокойно.

— Не буду я Ивлевым звонить извиняться, бабушка, — упрямо твердила Маша, несмотря на все попытки Виктории Францевны достучаться до неё.

— Так ты не звони. Зачем тебе этот Витя сдался? Я так понимаю, найдёшь себе кого‑нибудь другого. Вон как потеплеет — сосед наш снова выйдет на скамеечке посидеть. Он очень будет рад твоему интересу к нему.

— Нужен он мне больно! — фыркнула Маша.

— Ну а на кого ты ещё можешь рассчитываешь, если такого выгодного жениха, как Витя, от себя отгоняешь своими дурацкими действиями? — спросила Виктория Францевна. — Эх, а я так радовалась, когда вы с Галией хорошими подругами стали. Твои-то подружки из москвичек уж больно все с носом задранным ходят. Как еще не падают на ступеньках, удивительно! Похоже, ты от них всей этой ерундой заразилась по поводу того, насколько высоко могут подняться Ивлевы, приехав из провинции, чтобы тебя этим не оскорбить…

На этот упрёк Маша бабушке ничего не ответила.

Москва, КПК

Владимир Лазоревич очень встревожился после разговора в ресторане с Ивлевым. Информацию тот, конечно, дал ему ценнейшую. Наконец-то стало понятно, что Кулаков задумал. Значит, нащупал его ключевого помощника по тому докладу на Пленуме и решил его перехватить. Изящный ход, во многом даже вызывающий уважение к его продуманности… Но очень опасный для него и для Ивлева.

Приятно было, конечно, видеть, что Ивлев не гнилой какой‑нибудь человек, который тут же молча перебежал бы к Кулакову и просто перестал бы подавать ему вовремя доклады. Потому что Кулаков, конечно, через свои связи договорился бы в Президиуме Верховного Совета о том, что теперь Ивлев больше Межуеву никакие доклады подавать не обязан. Не поступил бы в обычное время доклад, вот тогда бы он только забеспокоился и начал наводить справки. Тогда бы ему друзья в Верховном Совете и сообщили, что произошло.

Вот так бы примерно он и узнал о том, что Пашу перекупили.

Да, в Ивлеве он однозначно не ошибся. Это не просто умный молодой человек — это ещё и цельная личность.

Одна беда: не тот у него ещё возраст, чтобы позволять себе такую политическую позицию в адрес Кулакова.

У Ивлева огромный потенциал, поэтому его надо бережно довести до возможности однажды высоко взлететь в кремлёвской вертикали. Да, в силу своего возраста он сам к тому времени, конечно, давно уже на пенсии будет. Но эта реакция Ивлева на предложение Кулакова ещё раз подтверждает, что именно Павла ему и есть смысл растить максимально быстро изо всех своих подопечных, чтобы на старости лет иметь хорошую поддержку в Кремле.

Даже если ты пенсионер, очень приятно, когда ты любую возникшую проблему можешь тут же звонком своему человеку в Кремль решить. Можно даже сказать, что тем более, когда ты пенсионер, это важно. Дети и внуки у него есть, о которых сейчас он может заботиться, работая в КПК. А став пенсионером, прежние возможности по этому направлению утратит.

Слава богу, что не всё ещё потеряно. А может быть, даже хорошо, что так вышло, что Паша сразу отказался от предложения члена Политбюро. Может быть, Кулаков бы не поверил, если бы Ивлев сразу же согласился бы, сказав, что будет работать только на него и про Межуева тут же и забудет.

Может, если теперь Ивлев придёт и скажет, что хорошо подумал и согласен на Кулакова работать, то еще и ничего страшного. Да, ничего непоправимого не произошло. Главное теперь — уговорить Ивлева не гробить свою политическую карьеру и прийти всё же к Кулакову, дать согласие на сотрудничество с ним.

Межуеву очень бы пригодился человек, который вхож к Кулакову. Мало ли, если тот в очередной раз что‑то против него, Межуева, затеет, то Пашка сможет об этом узнать и предупредить его.

Но Владимира Лазоревича очень тревожила такая жёсткая позиция Ивлева — совершенно не политическая. В политике очень важно уметь прогнуться, признать значимость претензий к тебе намного более влиятельного человека. Стиснуть зубы, если надо, но оказать уважение. И надеяться, что однажды ты сам вырастешь до высокого уровня, и уже перед тобой гнуться будут.

Парень очень уж принципиальный. Это даже вызывало у Межуева определённый восторг: «Есть, есть ещё принципиальные люди в этой стране, среди молодёжи!»

Казалось бы, четырёхкомнатная квартира, и с деньгами — полный порядок. Да и по костюму Ивлева видно, что он знает, как их правильно использовать. Одет он не хуже самого Межуева. А не скатился Павел во всю эту липкую вседозволенность золотой московской молодёжи, которая просто прожигает деньги своих родителей и использует их связи, чтобы им же создать побольше проблем своим бестолковым и вызывающим поведением.

Но как же убедить Ивлева поступить политически правильно, отказавшись от своего юношеского максимализма? И тут Межуеву пришла в голову фигура Захарова.

Надо связаться с ним, обговорить всю ситуацию, и следующую встречу с Ивлевым организовать уже вдвоём с Захаровым. Вряд ли Захарову самому понравится идея, когда Кулаков, ударив по Ивлеву, нанесёт ущерб и Захарову как его рекомендателю в партию. Да и в целом — мало ли какие отношения их связывают? Он должен знать об этой ситуации…

Скорее всего, Захаров тоже заинтересован, чтобы у Ивлева всё было хорошо. А хотя — почему он вообще думает о том, заинтересован ли Захаров? Он же прекрасно знает об этом: они же вместе в прошлый раз Ивлева выручали из проблем с Громыко.

Так что да, Захарову обязательно нужно узнать как можно скорее об этом предложении Кулакова. И помочь ему Ивлева остановить от того, чтобы совершить непоправимую ошибку, дав окончательный отказ.

Так что Межуев тут же сам лично набрал по телефону помощника Захарова в горкоме.