Ревизор: возвращение в СССР 51

Глава 12

Москва, квартира Ивлева

Но самый главный вопрос, конечно, который меня интересовал: а с чего вдруг я этому члену Политбюро Кулакову понадобился? Куба неужели снова выстрелила?

А какое он, интересно, имеет к ней отношение? За что он вообще в Политбюро отвечает? Надо, видимо, сразу же это и выяснить.

Если как‑то к внешней политике подвязан, то вполне может быть, что тот же самый Громыко ему про меня рассказал. Он же тоже член Политбюро.

Была б моя воля, конечно, я бы к этому Кулакову и не ездил. Но прекрасно понимал, конечно, что таким людям не отказывают.

Неважно даже, по какому вопросу у него ко мне интерес есть. У меня не было варианта сказать его помощнику, что не хочу я ехать на эту встречу. Это, по сути, было бы прямым оскорблением члена Политбюро. И даже самый незлобливый из них обидится на такое — не по чину мне себя так вести.

А я понятия не имею ничего об этом Кулакове. Может, он из них там самый мстительный вообще…

Интернета сейчас нет, но кто сказал, что человек, которому надо что‑то разузнать, не сможет этого сделать и без всякого интернета в Советском Союзе?

Тем более что я как раз в редакцию «Труда» сейчас еду.

Так что, попав в кабинет Веры и протягивая ей купленную по дороге сдобу и свою новую статью, тут же её и спросил:

— А ты не знаешь, чем занимается в Политбюро товарищ Кулаков?

— Тебе срочно, Паша? — спросила она, держа пальцы на папке с моей статьёй.

— Ну да, хотелось бы узнать поскорее.

— Ну так не вопрос. Есть у нас специалисты, которые про Политбюро всё знают.

Тут же при мне набрала какого‑то Женечку. Они громко говорили, так что я сразу же его ответ и услышал. Открыл тут же блокнот и под кивки Веры записал все ключевые моменты, которые услышал.

Кулаков — не простой член Политбюро, а секретарь ЦК. Это мощная фигура. И он очень молод по меркам Политбюро, один из самых молодых членов, если вообще не самый молодой. Правда, что меня удивило, — он секретарь ЦК по сельскому хозяйству. Причем давно уже, еще с 1965 года. А в Политбюро попал в 1971 году.

Где я и где сельское хозяйство? Похоже, Куба как причина нашей встречи отметается в сторону. Вряд ли мои предложения по сахару‑сырцу могли хоть как‑то заинтересовать этого Кулакова. Мы же в СССР сахарный тростник не выращиваем. Да и сводились они у меня сугубо к переработке части продукции на территории самой Кубы. То есть это не было с моей стороны даже в полной мере реформой в области сельского хозяйства.

Может, он мной по моим статьям в «Труде» заинтересовался? Но в своих газетных статьях я ничего такого не писал про сельское хозяйство Советского Союза, что хотел бы, конечно, написать. Кто же опубликует мои размышления по этому поводу?

А всё, что я вообще на какую‑то серьёзную аудиторию по этому поводу излагал, было далеко не хвалебным. Но было это, конечно, сугубо в стенах КГБ.

Очень сомневаюсь, что этот товарищ Кулаков какую‑то информацию оттуда по этому поводу получил. Да нет, вряд ли.

Тем более, если получил бы, учитывая, что я это сельское хозяйство там только и ругал постоянно, а он его давно уже курирует, то вряд ли у него возникло бы хоть малейшее желание со мной по этому поводу встречаться. Если б расхваливал — другое дело. А так, зная высокопоставленных персон и их обидчивость, не верю я, что его настолько тронула моя критика, что он захотел со мной поближе познакомиться.

Не любят люди на таких постах никакой критики, и не благоволят они к тем, кто её в их адрес выдвигает. Однозначно.

Ну и версия о том, что этот вызов имеет какое‑то отношение к моим докладам для Межуева, тоже, получается, летела в тартарары. Зачем секретарю ЦК по сельскому хозяйству мои доклады по НТР?

Было там, конечно, кое‑что и по сельскому хозяйству, но по самому минимуму. Промышленность в основном. Да, новые технологии и перевооружение в промышленности.

В общем, получается, остаётся мне теряться в загадках, пока я на эту встречу не попаду и там уже и не узнаю, зачем этому товарищу Кулакову я понадобился вообще.

Хмыкнул, подумав, что забавно выйдет, если окажется, что ему просто нужен репетитор для его сына, к примеру, по экономике или ещё по каким‑то наукам. Послушал, к примеру, мои выступления по радио для подростков, и захотел меня в такой роли нанять. А я тут, понимаешь, себя накручиваю по серьёзным темам.

Поблагодарил Веру за полученную информацию от её человека в редакции. Ну а дальше она уже моей статьёй занялась, одобрила её полностью, как обычно, и на этом мы расстались. У неё дела. У меня тоже дела. Мы с ней люди деловые.

Но на всякий случай, поскольку я люблю любую полученную информацию проверять, я у Гончарука спросил, когда встретился с ним у завода, на котором мы собирались с директором беседовать, что он знает про члена Политбюро Кулакова?

Тот, правда, в отличие от Веры, сразу же спросил, зачем мне это надо. Забавно даже вышло. Вера — журналист, то есть принадлежит к профессии, в которой, по определению, нужно быть любопытной и во все нос совать. Но она меня расспрашивать по этому поводу не стала. А вот Гончарук сразу именно этим и заинтересовался…

Секунду поколебался, говорить ли ему как есть или списать просто на праздное любопытство. Решил все же, что мне выгоднее сказать, как есть. Это создаст определенную атмосферу доверия между нами. А чиновник даже его уровня в Москве может много что знать про членов Политбюро, что мне может пригодиться… И раз у меня веская причина, то у него и повод будет серьезно к вопросу отнестись, и поделиться чем-то, чем иначе не поделиться…

— Ну если сугубо между нами, — сказал я, — то помощник его звонил, вызывает меня к нему на днях. А я понятия вообще не имею, чем я мог бы его заинтересовать. Всё, что знаю, — что он за сельское хозяйство отвечает.

— Что, серьёзно, что ли? — не поверил Гончарук. — Прямо вот на прием к Кулакову пригласили?

— Да я вообще смертельно серьёзен, Иван Николаевич, — сказал я. — Так можете подсказать что‑нибудь по нему, кроме того, что он по сельскому хозяйству? В особенности, что он за человек сам по себе?

— Могу, пожалуй, — кивнул Гончарук. — Опять же, сугубо между нами… Серьёзный, влиятельный человек. Пользуется расположением со стороны генсека, а так — его Суслов активно прожектирует. Позиции у него в Политбюро очень крепкие. Так что рекомендую отнестись к общению с ним чрезвычайно серьёзно. Слухи ходят, что с теми, кто у него на дороге становится, ничего хорошего не бывает. Важно, чтобы он не думал, что у вас с ним какие-то противоречия есть, когда вы расставаться будете… Какой бы вы там с ним вопрос не обсуждали…

И, кстати говоря, может быть, Павел, вам стоит с Захаровым по этому поводу переговорить? Он наверняка больше информации по Кулакову имеет.

Вот не пожалел я, что правду ему сказал. Гончарук поверил и максимально серьёзно отнёсся к моему вопросу. Рассказал, видимо, всё, что знал.

Естественно, что от Веры я таких деталей не узнал бы ни за что. Её Женечка по телефону, конечно, побоялся бы такие вещи рассказывать. А может и лично бы не стал такое говорить незнакомому человеку, скорее всего, даже по Вериной рекомендации. Рассказал только то, что достаточно широко известно.

А Гончарук — вон какими важными деталями поделился! Именно теми, которые мне и нужно знать.

Кулаков, значит, неважно, что я в восьмидесятых про него ничего не слышал, сейчас, в семидесятых, персона очень серьезная. И не лучший враг из всех членов Политбюро…

Гончарук, я уверен, помалкивать будет о нашем разговоре. Он нормальный себе вполне карьерист. К нам перебежал от гагаринских сугубо потому, что мы красиво работаем, а те творили какую‑то фигню и постоянно балансировали на грани провала. Учитывая, что все члены нашей группировки формально на советскую власть работают, каким‑то предателем я его той группировки и не считал. Она так и так погибла бы, скорее всего, сама по себе. При таком бестолковом‑то руководстве Володина дело вполне ожидаемое.

— Спасибо за эту информацию, — поблагодарил я Гончарука. — А к Захарову я тоже обязательно схожу, но к нему пойду уже после этого визита к Кулакову. Он же наверняка захочет больше деталей узнать. Зачем мне такого занятого человека дважды тревожить — перед этим походом и после него?

— А, ну и верно, — согласно кивнул Гончарук.

Перед тем как к директору завода идти, я предложил Гончаруку по территории завода прогуляться. Тем более что нам сразу на проходной сообщили, что директора в министерство вызвали и он задерживается.

Он, конечно, распереживался по этому поводу. Но я ещё раз ему напомнил, что каких‑то гадостей никому про завод говорить не собираюсь. Что мы сейчас работаем сугубо в той же договорённости, что на декабрь была. Так что я, если что и предложу по улучшению работы, то только то, что он сам потом сможет Захарову предложить в качестве собственных инициатив по улучшению работы этого предприятия.

Может, мне Гончарук полностью и не поверил, конечно. Все чиновники живут в ожидании подстав. Но как‑то уже спокойнее себя повёл.

Экскурсию, конечно, мне тут же организовали.

Завод большой был. Всего на нем было три старых двухэтажных корпуса и один новенький, шестиэтажный — по размеру больше, чем все старые корпуса вместе взятые. Изготавливали тут древесноволокнистую плиту в достаточно широком ассортименте по ширине, высоте и по толщине.

Запахи тоже были соответствующие. Гончарук мне тут же респиратор сунул, когда в первый цех заходили, но я, заметив, что работают все без них, не стал его надевать, чтобы ощутить себя на месте местных работников. Он тогда тоже тут же свой респиратор с лица стянул.

Когда по цехам всем прошли, и надышались фенолформальдегидными смолами, то у меня резь в глазах началась, а Гончарук, смотрю, задыхаться начал, хотя мы вовсе и не бежали. Ну да, тут такая концентрация этой отравы, что у него в силу возраста легкие прихватило, похоже…

Отошли продышаться в сторонку, и начали разговор.

— Так дело не пойдет, — покачал головой я, вытирая слезящиеся глаза носовым платком. — Вижу, что вентиляция есть, но она, судя по этой мощной вони, какая-то тут совсем неэффективная у вас. Да я и руку к ней подносил — не втягивает почти воздух. Людей жалко. Мы-то тут просто прошлись по их цехам, а они по восемь часов в день в них проводят…

— Старая вентиляция, — согласно кивнул Гончарук, покашливая, — в планах уже есть ее реконструировать. В начале следующей пятилетки.

— Это что, еще года три людям в таком аду придется работать? — поднял я брови удивленно. — Нет, это слишком долго. Выявите хотя бы самые мощные источники этой вони, и надо кровь из носу уже в этом году вентиляцию в этих местах полностью обновить. Если это вообще возможно участками делать, я же не специалист. Если нет, то все надо менять целиком. Завод же план выполняет, средства у него есть?

— Выполняет, конечно, — кивнул Гончарук. — Сто с половиной процента по прошлому году дали. Аккуратно, чтобы не слишком перевыполнить. Деньги на счету есть.

— Тем более, — сказал я. — Раз еще и деньги на стороне искать не надо, то в чем вообще вопрос? Рекомендую поднять этот вопрос на следующем заседании нашей группировки. Заодно и попросите товарища Захарова помочь раздобыть эту самую вентиляцию. Она же тоже наверняка бывает разной степени эффективности. Вам, само собой, самая лучшая нужна. Может, повезет, и такая и у нас найдется, не понадобится из-за рубежа вести.

Говорю ему это, а у самого в голове всплывает реклама Московского вентиляторного завода 1990-го года. А у кого она в голове не застряла из тех, кто тогда жил? Если точно помню, то чуть ли не самая масштабная советская реклама времен перестройки. Гоняли ее, по крайней мере, очень мощно по телевидению. Может, у них сейчас что-то достойное есть уже?

— Второй вопрос — неужто нельзя людей респираторами обеспечить хотя бы?

— Выдаем, но никто не хочет пользоваться, — вздохнул Гончарук. — Нас в лицо просто никто не знает, а если какое начальство заводское пойдет, так мигом все их натянут.

— Ну а административные меры для чего? — развел руками я. — Если положено в респираторе находиться на грязном участке, значит нужно рублем наказывать тех, кто свое здоровье угробить пытается по глупости.

Тут к нам директор завода подскочил, буквально прибежал в сопровождении еще двух каких-то своих работников. Начал очень извиняться за то, что никак не мог раньше из министерства вырваться.

Прошли к нему в кабинет, где и начали разговор на троих без лишних свидетелей.

Гончарук, похоже, директора мной застращал, потому что когда я поднял тему срочной модернизации вентиляции на заводе и обязательном использования респираторов везде, где положено, он немедленно согласился, что тема это давно наболевшая, и ждать еще три года не стоит.

Когда на следующий завод поехали, я все никак не мог успокоиться. Мы с этого завода шестнадцать тысяч в месяц выручаем для нашей группировки, а тут даже элементарные условия труда для рабочих не обеспечены. Мне лично стыдно будет брать отсюда хоть копейку, если модернизация вентиляции не будет начата в самые короткие сроки. Я поэтому никаких мер Гончаруку по повышению доходности не предлагал, хотя некоторые мысли и появились. Пусть он сначала здоровьем людей озаботиться, а не распыляется и на модернизацию вентиляции и на бизнес…

Пообедали в столовой завода и поехали на второй завод, колбасный.

Этот тоже был достаточно велик по размеру. Зная немного специфику такого рода предприятий, я сразу после разговора с ожидавшим нас директором попросил показать мне, где у них мясо хранится. Директору сразу прямо на глазах у меня после этого нехорошо стало. И Гончарук тоже сильно расстроился. Стали меня отговаривать. Но я был непреклонен, и меня повели к холодильникам.

Сразу пока шли, стало ясно, что чем дальше от проходной и маршрута от нее к кабинету директора, тем меньше чистоты и запаха свежей краски. И еще до холодильников стали попадаться разные неприятные нюансы. Стоит столик около туалета рядом с бадьей с каким-то порошком, похожим на муку. Спрашиваю, что это?

— Специи. — отвечает директор.

— Не находите, что место не самое для них подходящее? — спрашиваю его.

— Перенесем! — отвечает он.

Заходим в колбасный цех. А там холод адский и работницы работают в грязных халатах без пуговиц, надетых на фуфайки. На них натурально фарш размазан. На полу тоже следы фарша островками, чем ближе к работницам, тем больше таких островков. Выглядит все так, словно фарш на пол уронили, когда в оболочку набивали, и подняли, чтобы использовать, оставив только совсем немного на полу.

Открыли холодильники, а оттуда запах как пошел… Тяжелый! Словно что-то очень давно сдохло и разложилось.

— Разве свежее мясо так должно пахнуть? — спрашиваю.

Молчат оба в ответ угрюмо.

А я вижу, как около тележки с кусками мяса, которая стоит у выхода из холодильника, мышонок небольшой бегает, пытается отгрызть кусочек от свисающего шмата мяса. И Гончарук с директором, взгляд мой проследив, тоже видят. И в еще большее уныние впадают…

— Нет, так работать мы больше не будем, — непреклонно говорю директору и иду на выход.

Слышу, как Гончарук шипит что-то директору за моей спиной.

Сказал, в общем, что скоро снова сюда наведаюсь. И если снова такая же антисанитария будет, то пусть пеняют на себя.

Выйдя с колбасного завода, глянул на часы. Отлично, успеваю Галию с работы забрать!

Подхватил жену и поехали вместе домой.

Когда подходили с женой к подъезду, увидели, что заходят в него два смутно знакомых человека. В темноте было не разобрать, кто это, но я был уверен, что это точно наши знакомые. Заметив, что мы тоже спешим к подъезду, они придержали нам дверь.

Подойдя ближе, понял, что это художники.

— О, Паша, Галия, — радостно воскликнула Елена Яковлевна, тоже узнав нас. — Добрый вечер!

Я тут как раз и вспомнил, что давно пора было встретиться с ними по поводу моего заказа для музея в Городне. В ноябре уже готова работа должна была быть. Забегался что-то. Вину мою смягчало только то, что я вперед деньги дал за картину, из своих. А в таких случаях художник не волнуется особо, когда заказчик долго не появляется… Тем более везти панно в Городню еще невозможно, здание не раньше весны будет готово принять его.

— Здравствуйте, Елена Яковлевна, здравствуйте, Михаил Андреевич, — приветливо произнес я, протягивая руку для рукопожатия художнику. — А чего вы так поздно домой возвращаетесь? Ездили, что ли, куда-то?

Поинтересовался у них, а сам подумал, что вряд ли, потому что никаких чемоданов и сумок у них не наблюдалось, налегке были. Но внешний вид обоих мне сильно не понравился. Оба выглядели усталыми, под глазами залегли тени. Заволновался, уж не заболели ли они?

— Да нет, никуда не ездили, Паша, — ответила Елена Яковлевна, подтверждая мою мысль, — просто из мастерской возвращаемся.

— А почему такие уставшие? — удивлённо спросила Галия.

— Да мы там на самом деле уже трое суток живём, — усмехнулся в ответ Михаил Андреевич, — просто заработались. Но сегодня уже не выдержали, холодно все-таки очень, а в мастерской потолки высокие, из окон дует, как их ни заклеивай. Поэтому решили сегодня дома переночевать, потому что уже оба почувствовали, что иначе можем простудиться и заболеть.

А, ну понятно, — кивнул я мысленно своим догадкам, — тогда ясно, почему вид у обоих такой уставший. Чай не юнцы уже оба.

— Вы смотрите аккуратней, — покачал головой я, — сейчас все-таки зима, морозы, с таким шутить нельзя.

— Да мы все понимаем, — махнула рукой Елена Яковлевна, — но когда начинаешь работать, увлекаешься, и уже трудно бывает остановиться.

Хмыкнул понимающе, потому что сам такой и порадовался мысленно, что моя работа в теплом кабинете в основном проходит и не требует каких-то специальных условий. Художникам здесь, конечно, посложнее, особенно если работы объемные, большие. Мастерская нужна, в квартире сильно не поработаешь, метраж не тот.

— А покушать у вас хоть есть дома? — озабоченно спросила жена, которой вид уставший вид художников тоже очень сильно не понравился. — Может быть, принести чего-нибудь? — предложила она.

— Да нет, Галия, что ты, ничего не нужно, — замахала руками Елена Яковлевна, — мы сейчас на ночь все равно особо кушать не будем. Только ванну горячую примем да чаем погреемся, а завтра уже сообразим что-нибудь, не беспокойтесь.

— Ну нет, это не дело, — покачал я головой, — вы же явно если весь день работали, то кушали абы как. Даже не рассказывайте мне, что у вас было трехразовое питание, не поверю ни в жизнь.

По тому, как усмехнулись одновременно и Елена Яковлевна, и Михаил Андреевич, стало понятно, что моя фраза попала в цель, и ели они явно впопыхах сегодня, а значит, не важно — на ночь, не на ночь — обязательно поесть надо, организму нужна энергия, чтобы согреться.

— Вы тогда сейчас обустраивайтесь потихонечку, в себя приходите, а мы быстренько что-нибудь вам принесем горячее, — настойчиво произнес я.

— Но только совсем немножко. Спасибо большое! — поблагодарила Елена Яковлевна, и мы с женой рванули в квартиру.

— Очень мне не нравится, как они выглядят, — тихонечко сказала Галия, пока мы поднимались в лифте на свой этаж.

— Согласен, — кивнул я. — Им так и заболеть действительно недолго в их возрасте. Это ж надо, по трое суток в холодном помещении работать без серьёзного питания, да ещё и ночевать там же непонятно в каких условиях. Даже в молодости это не самый лучший вариант. Хотя уважаю я их за это безмерно… Вот уж по-настоящему влюбленные в свою работу люди!

— Ага, молодцы какие! Мы им тогда сейчас пирога принесем, который я вчера пекла, — предложила жена, — там много еще осталось, и он очень вкусный получился.

— Отлично, — кивнул я. — прекрасная мысль. И готовить не надо долго, чуть-чуть разогреют в духовке и можно есть.

— О, еще суп можно им принести. У нас ведь есть куриный, сегодня Валентина Никаноровна говорила мне, когда я звонила с работы, что варила, — сказала жена.

— Это вообще шикарно, — одобрил я.

Куриный суп в таком состоянии, как у художников, при усталости и переохлаждении — это самое оно.

В итоге, придя домой, быстренько покидали вещи, переоделись и, перелив в маленькую кастрюльку немного куриного супа и отрезав пирога, пошли обратно к художникам.

Дверь нам открыл Михаил Андреевич.

— Леночка уже в ванной, — пояснил он. — Косточки отпаривает. Ой, зачем, вы же вы столько всего принесли, — всплеснул он руками, увидев и тарелку, и кастрюльку.

— Да это же совсем немножко, — сказала ему в ответ жена, — мы просто супчик вам куриный принесли, свежий, сегодня только сварен, и пирог я вчера делала, очень вкусный получился. С капустой и грибами. Так что угощайтесь на здоровье. Только погреть все надо.

— Спасибо вам огромное, — растроганно кивнул Михаил Андреевич, — вы заходите, давайте чаю попьем.

— Да неудобно, — начал отказываться я. — Вам отдыхать надо. А нам нужно Валентину Никаноровну отпустить.

— Ну, тогда давайте в другой день приходите к нам в гости. Завтра, например, — предложил Михаил Андреевич.

— Я бы лучше, если можно, в мастерскую к вам пришёл в гости, — улыбнулся я ему заговорщицки. — Там же уже, наверное, над панно работа к концу близится.

— Ой, Паша, панно давно готово уже, — сказал Михаил Андреевич, — мы просто с женой вас все поймать никак не могли. Вас все время вечером дома нет. А потом сами в мастерской вот застряли вдвоём, так в итоге до сих пор вам не сообщили. Уже можно принимать работу.

— Тем более, — обрадовался я. — Тогда давайте мы договоримся и в мастерской встретимся в один из ближайших дней. Вы отдыхайте сейчас, а завтра созвонимся или встретимся и договоримся обо всем.

— Хорошо, Паша, — охотно согласился Михаил Андреевич.

Попрощались с ним тепло и пошли к себе няню отпускать.