Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях (СИ)

Глава 12 Ультиматум Ростовщика

Утро началось с ощущения триумфа и легкого обморожения.

Я вернулась в дом, прижимая к груди трофей — черную кожаную перчатку с серебряной вышивкой. Она все еще пахла им: морозной свежестью, дорогим табаком и мужской опасностью.

— Ну что, Золушка наоборот? — прошептала я, разглядывая перчатку. — Обычно принц ищет туфельку, а тут ты сбежал, потеряв аксессуар.

Я сунула перчатку под подушку. Глупо? Возможно. Но это был мой залог. Вещественное доказательство того, что несокрушимый Ледяной Волк дал трещину. Его магия вышла из-под контроля рядом со мной. Значит, он уязвим.

— Завтра я приду в Канцелярию, — планировала я, заваривая кипятком пучок мяты. — Верну пропажу. И случайно забуду там… что-нибудь. Платок? Скучно. Может, намек на совесть?

Я хихикнула, чувствуя себя великим стратегом. Жизнь налаживалась. Бизнес пошел, главный инквизитор «поплыл». Что могло пойти не так?

Ответ на этот вопрос въехал в наш двор через полчаса.

Сначала залаяли собаки по всей улице. Потом закудахтали куры, предчувствуя неладное. А затем ворота содрогнулись, пропуская внутрь монстра.

Это была карета. Черная, лакированная, блестящая на солнце так, что глазам было больно. Окна занавешены бархатом с золотыми кистями, на дверцах — вензеля размером с суповую тарелку. Запряжена она была четверкой тяжеловозов, каждый из которых ел лучше, чем вся наша семья за месяц.

Экипаж остановился посреди двора, раздавив колесом забытое ведро.

Дверца распахнулась. Лакей в ливрее (явно с чужого плеча) выкатил лесенку.

Из кареты, кряхтя и отдуваясь, выбрался человек.

Я смотрела в окно и чувствовала, как мой внутренний стилист бьется в конвульсиях.

На улице стоял теплый сентябрь. Мужчина был в шубе. В соболиной, до пят, распахнутой на груди, чтобы все видели парчовый жилет и золотую цепь толщиной с якорную. Он был низким, тучным, с лицом, лоснящимся от жира и самодовольства.

— Игнат, — прошелестел за моей спиной Кузьмич.

Я обернулась. Отец был бледнее мела. Он сполз по стенке, пытаясь слиться с плинтусом.

— Кто?

— Зубов. Ростовщик. Душегуб, — прохрипел отец. — Он за долгом. Или за душой.

Входная дверь распахнулась без стука. В прихожую ввалились двое охранников — угрюмые типы с саблями на поясе и интеллектом табуреток. Следом, величественно неся свое пузо, вошел сам Зубов.

Вблизи он оказался еще отвратительнее. Маленькие глазки бегали по комнате, оценивая каждый гвоздь. Когда он улыбнулся, я зажмурилась: его рот был полон золотых зубов.

— Ну здравствуй, Кузьма, — пророкотал он масленым басом. — Давненько не виделись.

Кузьмича вытащили из-за печки и поставили перед гостем. Отец трясся.

— Игнат Порфирьевич… благодетель… дай срок…

— Срок вышел, Кузьма, — Зубов стянул перчатку, унизанную перстнями. — Проценты набежали. Сумма нынче такая, что тебе и за три жизни не отработать.

Он прошелся по комнате, брезгливо пиная половицы.

— Но я человек добрый. Набожный. Грех сироток по миру пускать.

Он остановился и посмотрел на меня. Я стояла у окна, скрестив руки на груди. Его взгляд был липким, как пролитый сироп. Он раздел меня, оценил, взвесил и мысленно положил на прилавок.

— Варвара расцвела, — хмыкнул он. — Слышал, бизнесом занялась? Люблю бойких. В хозяйстве пригодится.

Он повернулся к отцу и улыбнулся своим золотым частоколом.

— Я прощу долг, Кузьма. Весь. Подчистую. Если отдашь мне старшую дочь. Прямо сейчас. Карета ждет.

Кузьмич открыл рот, потом закрыл. Дуняша в углу тихо завыла.

Я шагнула вперед, вставая между отцом и этим позолоченным жабом.

— Тормози, папик, — произнесла я громко. — Я не мешок картошки и не акция на распродаже. Я — генеральный директор этого, пусть и маленького, холдинга. А ты кто такой, чтобы условия ставить?

Охранники схватились за сабли. Зубов поднял руку, останавливая их. Моя наглость его не разозлила, а развеселила.

— Директор, значит? — он достал из внутреннего кармана шубы сложенный пергамент. — А это что, директор?

Он развернул вексель.

— Читать умеешь? Пункт двенадцатый, мелким шрифтом. «В случае форс-мажора или неплатежеспособности заемщика, кредитор имеет право требовать залоговое имущество, включая членов семьи женского пола, досрочно».

— Форс-мажор — это наводнение или война, — парировала я, хотя внутри все похолодело. Юридическая грамотность местных оставляла желать лучшего, но бумага выглядела настоящей.

— Форс-мажор — это мое желание жениться, детка, — осклабился он. — Я вдовец, мне скучно. А ты девка видная, с характером. Будешь мне пятки чесать перед сном и сказки рассказывать. Собирайся.

Он сделал жест охране. Один из громил шагнул ко мне.

У меня не было оружия. У меня не было магии. У меня был только язык и блеф.

— Стоять! — рявкнула я так, что громила затормозил. — Ты можешь забрать меня сейчас, Игнат. Силой. Но тогда ты получишь просто жену. Злую, мстительную жену, которая подсыпет тебе в суп толченое стекло.

Зубов хмыкнул, но слушать стал внимательнее.

— А если ты включишь мозг, — я постучала пальцем по виску, — то поймешь, что я стою дороже.

— Это как же?

— У меня контракт. С Императорским Двором.

В комнате повисла тишина. Даже мухи перестали жужжать.

— Врешь, — неуверенно сказал Зубов.

— Проверь, — я пожала плечами. — Мой куратор — Граф Волконский. Мы готовим партию эксклюзивной косметики к Большой Ярмарке перед Балом Губернатора. Прибыль покроет твой жалкий долг втройне.

Я видела, как в его глазах вспыхнул алчный огонек.

— Втройне? — переспросил он.

— Минимум. Но если ты меня сейчас увезешь, сделка сорвется. Производство встанет. Граф расстроится. А ты знаешь, Игнат Порфирьевич, что бывает, когда главный Инквизитор расстраивается? Он начинает искать виноватых. И находит их. Обычно — по частям.

Имя Графа сработало как заклинание. Зубов побледнел. Связываться с Волконским ему не хотелось.

Он задумчиво почесал подбородок. Потом вдруг сделал странную вещь.

Он достал из кармана жилета монокль. Не простой, стеклянный, а с какой-то сложной оправой, по которой бегали искорки. Вставил его в глаз и посмотрел на меня.

Затем перевел взгляд на пол. На стены. На окно, за которым виднелась мыловарня.

— Фон сильный… — пробормотал он себе под нос. — Очень сильный. Не врет девка, тут что-то есть.

Он спрятал монокль и снова улыбнулся. Но теперь улыбка была не сальной, а хищной и расчетливой.

— Хорошо, Варвара. Ты умеешь торговаться. Я уважаю деловых людей.

Он свернул вексель.

— Я даю тебе срок. До Бала Губернатора. Это ровно две недели. Если в день бала ты не принесешь мне долг с процентами — пойдешь под венец. Сама. Добровольно.

Он наклонился ко мне, и меня обдало запахом лука и дорогих духов.

— А если будешь хитрить… Я заберу и твою сестру. В наложницы. Говорят, она у тебя фактурная.

— Договорились, — процедила я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Вот и славно.

Он развернулся и пошел к выходу. В дверях остановился, оглядывая дом.

— Хорошая земля здесь, — бросил он как бы невзначай. — Богатая. Жаль будет терять…

Дверь захлопнулась. Через минуту карета загремела колесами, увозя мою смерть, отсроченную на две недели.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как дрожат колени.

Две недели.

Косметика продавалась хорошо, но этого было мало. Рынок города был ограничен. Чтобы собрать такую сумму, мне нужно было продать тысячи баночек. Это нереально.

Мне нужен был продукт с высокой маржой. Что-то эксклюзивное. Дорогое. То, за что женщины отдадут последние деньги, а мужчины — душу.

Я подошла к окну.

Во дворе, на веревке, соседка развешивала стирку. Ветер лениво трепал огромные, необъятные, унылые панталоны, похожие на паруса потерпевшего крушение корабля.

Они были серыми. Бесформенными. Убивающими любое либидо в радиусе километра.

В моей голове словно щелкнул выключатель.

— Секс, — прошептала я. — В этом мире катастрофически не хватает секса.

Я повернулась к Жаку, который все это время сидел под столом, накрывшись скатертью.

— Жак, вылезай. Косметика — это для разгона. Мы меняем профиль.

— Что будем варить? — спросил он, выглядывая наружу.

— Мы не будем варить. Мы будем шить.

Я хищно улыбнулась, глядя на соседские «парашюты».

— Мы будем продавать не кремы. Мы будем продавать трусы. Очень дорогие, очень маленькие и очень неприличные трусы. Империя Борей созрела для кружевной революции.