Поэт из 71г

Глава 8

Задний двор Дворца культуры завода ЗИЛ напоминал декорации к индустриальной антиутопии. Громадные серые стены, исписанные лозунгами о славе труда, нависали над асфальтовым пятачком, пропитанным запахом бензина и мокрого бетона. Здесь не было парадного блеска мраморных колонн, зато имелась широкая рампа для разгрузки и ощущение серьезного государственного дела.

Грузовой фургон «Avia» синего цвета с чешскими номерами уже стоял у платформы. Водитель, хмурый мужик в кепке, курил, опираясь на борт, и с безразличием поглядывал на часы.

Гриша Контрабас вылетел из такси первым. Его глаза горели лихорадочным блеском кладоискателя, добравшегося до пещеры Али-Бабы. Следом, поправляя очки, семенил Толик. Лена и Макс замыкали шествие.

— Принимайте, — буркнул водитель, отбрасывая окурок. — Грузчики в запое, так что сами. Накладная у старшего. Кто старший?

Макс шагнул вперед. В руках оказалась желтоватая бумага. В графе «Отправитель» значилось лаконичное «Склад № 4 УМТС». Никаких министерств культуры, никаких фондов поддержки юных дарований. Управление материально-технического снабжения. Структура безликая, но всемогущая.

— Открывай, — кивнул Макс.

Водитель распахнул задние двери фургона.

В полумраке кузова, тускло поблескивая хромированными уголками, стояли коробки. Не картонные, а серьезные, фанерные кофры с немецкой маркировкой.

Гриша издал звук, похожий на стон раненого бизона, и рванулся внутрь.

— Осторожнее! — крикнул Толик. — Это же прецизионная техника!

Первым на свет божий был извлечен усилитель. Тяжелый, обтянутый серым винилом, с хищной черной решеткой динамика.

— *Regent 60*, — прочитал Гриша надпись на шильдике дрожащим голосом. — ГДР. Шестьдесят ватт лампового звука. Севка… Это же мечта. Это же не ЛОМО, это космос. На таком в Берлине играют.

Следом показались колонки *Vermona*. Длинные, узкие звуковые колонны, способные пробить любой зал. Потом — тяжелый кейс с двухрядным электроорганом *Vermona ET 6−1*. И, как вишенка на торте, коробка с микрофонами *RFT*.

— Новье… — шептал басист, гладя холодный винил. — Муха не сидела. Пахнет заводом. Пахнет социализмом с человеческим лицом!

Толик уже распаковывал микрофоны, рассматривая разъемы.

— Низкоомные, — комментировал математик с восторгом. — Позолоченные контакты. Частотный диапазон от тридцати герц. Макс, это профессиональный уровень. С этим можно писать студийный звук.

Макс стоял в стороне, наблюдая за эйфорией команды.

Чувство было двоякое. С одной стороны — гордость. Он добыл для них оружие. С этим «железом» можно не просто играть на танцах, можно делать революцию звука. С другой — липкое ощущение скупщика краденого. Или, точнее, человека, взявшего в долг у дьявола.

Лебедев не обманул. «Гуманитарная помощь» прибыла быстро. Слишком быстро.

— Грузим в такси, — скомандовал Макс. — Водитель ждать не будет.

Гриша и Толик, обретя силу муравьев, потащили тяжеленные колонки. Вес не имел значения. Свой груз не тянет.

Макс подошел к кейсу с органом *Vermona*, который пока оставался в кузове.

Взгляд зацепился за небольшую деталь.

На боку кейса, рядом с заводской маркировкой, была наклеена бумажка. Ярко-красная, с печатью.

Текст на ней был мелким, но читаемым: «Спецхран КГБ СССР. Инв. № 482-Б. Клуб им. Дзержинского».

Холодок пробежал по спине.

Лебедев даже не потрудился замести следы. Или это было сделано специально? Напоминание? «Помни, чей хлеб ты ешь, артист».

Если Лена увидит эту наклейку, вопросы перерастут в допрос. А врать ей становилось всё сложнее.

Макс быстро оглянулся.

Гриша и Толик пыхтели у такси, запихивая усилитель в багажник. Водитель фургона копался в кабине.

Лена стояла у рампы, спиной к кузову, наблюдая за погрузкой.

Секунда.

Ногтем большого пальца Макс подцепил край красной бумажки. Клей был старым, но цепким. Бумага рвалась слоями.

— Черт… — прошипел сквозь зубы.

Пришлось действовать грубее. Ключом от квартиры он соскоблил наклейку, оставив на черном виниле белесое пятно клея и царапину. Обрывки бумаги сунул в карман джинсов. Плюнул на палец, затер место преступления, чтобы грязь скрыла следы вандализма.

— Макс?

Голос Лены прозвучал совсем рядом.

Сердце екнуло. Макс резко выпрямился, загораживая собой кейс.

— Что?

Лена стояла в двух шагах. Взгляд у неё был не радостный, как у остальных, а тяжелый, сканирующий.

— Ты чего там прячешь?

— Пыль протираю. Чтобы костюм не испачкать. — Улыбка вышла кривоватой. — Тяжелая штука. Помоги взяться за ручку.

Она не двинулась с места.

— Откуда это всё, Сев?

— Я же говорил. Министерство культуры. Фонд поддержки экспериментальных коллективов. Ректор подписал заявку, там утвердили. Нам повезло, кто-то отказался от брони, и перепало нам.

— Ректор подписал вчера вечером. А сегодня утром здесь стоит немецкая аппаратура на три тысячи рублей. Ты меня за дуру держишь? В Советском Союзе за туалетной бумагой очереди стоят, а тут дефицитная техника падает с неба за одну ночь?

Макс взялся за ручку кейса, напрягая бицепс.

— Лен, не ищи черную кошку там, где её нет. Мы теперь «экспериментальная студия». У нас особый статус. Государству нужно показать, что молодежь у нас упакована не хуже западной. Политика.

— Политика… — эхом повторила она. — Слишком много политики стало в нашей музыке. И этот статус… Он пахнет не Министерством.

Её взгляд упал на поцарапанный бок кейса.

— Что это?

— Транспортировка. Поцарапали, пока везли. Берись, Лен. Ребята ждут.

Она колебалась секунду, глядя ему в глаза. Искала правду. Но Макс научился ставить блок. Глаза продюсера были непроницаемы, как солнцезащитные очки.

Лена вздохнула и взялась за вторую ручку тяжелого инструмента.

— Ладно. Но если выяснится, что мы за это должны кому-то душу продать… я первая уйду.

— Никто никуда не уйдет, — Макс рывком поднял кейс. — Мы только начинаем.

Они потащили орган к машине. Тяжесть инструмента оттягивала руки, но еще тяжелее был груз бумажных обрывков в кармане с надписью «Клуб им. Дзержинского».

Гриша уже сидел на переднем сиденье такси, обнимая микрофонную стойку как родную.

— Севка! — орал он в открытое окно. — Мы теперь короли! Златоустов удавится от зависти! Мы этот *Regent* врубим на полную — штукатурка в институте осыплется!

— Не осыплется, — сказал Макс, загружая орган в салон (багажник уже не закрывался). — Мы будем играть умно. У нас теперь есть звук. Значит, лажать нельзя. Слышно будет каждую ноту.

Такси просело под тяжестью «гуманитарной помощи».

Макс сел назад, зажатый между колонкой и Леной. Тепло её плеча чувствовалось через ткань куртки. Ему хотелось обнять её, сказать, что всё это ради них, ради музыки. Но ложь стояла между ними стеклянной стеной.

«Фантомное питание, — подумал он, глядя на проплывающие за окном стены завода. — Микрофону нужно 48 вольт, чтобы он ожил. Нам нужна власть, чтобы мы звучали. Главное — не сгореть от перенапряжения».

— Куда, шеф? — спросил таксист, косясь на забитый салон.

— В институт, — скомандовал Макс. — К черному входу.

Машина тронулась. В кармане жгли бедро обрывки красной наклейки. Первый взнос за успех был принят. Теперь предстояло отрабатывать.

Подвал института перестал быть просто складом забытых вещей. Теперь это была капсула времени, изолированная от внешнего мира толстыми стенами и слоями звукоизоляции из яичных лотков, которые Толик с фанатизмом клеил два дня.

В полумраке, разбавленном лишь янтарным свечением ламп усилителей и зелеными глазами индикаторов, рождалась магия. Воздух был густым, наэлектризованным, пах нагретой пылью, канифолью и дешевым кофе, который варили тут же на электроплитке.

Ночь перевалила за экватор. Москва наверху спала, укрытая весенним туманом, но здесь, на глубине трех метров, жизнь только начиналась.

Макс стоял у микрофона *RFT* — гэдээровской копии легендарного *Neumann*. На ушах — тяжелые наушники ТДС-1. Он поднял руку, призывая к тишине.

— Виталик, готовность.

— Тракт чист, — отозвался из угла «аппаратной» (отгороженного шкафом закутка) Виталик Радиола. — Скорость девятнадцать. Пленка «Тип-10», свежая.

— Уровень записи?

— В пиках плюс три децибела. Как ты учил.

— Отлично. Нам нужна сатурация. Пусть лента «дышит». Пусть сжимает звук.

Гриша Контрабас сидел на высоком табурете, обнимая свой бас. Он клевал носом, но стоило прозвучать команде, как пальцы привычно легли на струны. Толик за барабанами, обложенными подушками для глушения лишнего звона, поправил очки и замер.

— Трек номер четыре. Баллада. Рабочее название «Фантом». Дубль первый. Поехали.

Бобины на двух «Яузах» дрогнули и начали вращаться, наматывая секунды тишины.

Лена сидела за импровизированным пультом — микшером *Vermona*, который входил в тот самый «подарочный набор» от куратора. Её пальцы лежали на фейдерах. Она была не просто наблюдателем. Она была штурманом этого полета.

Макс кивнул ей.

Лена плавно подняла фейдер клавишных.

Звук органа *Vermona* поплыл по комнате. Это был не церковный орган и не резкий электро-синтезатор. Это был теплый, вибрирующий, немного «плавающий» звук, похожий на сигнал далекого маяка.

Макс вступил на гитаре. Мягкий перебор, пропущенный через ленточное эхо. Ноты висели в воздухе, растворяясь в органной подложке.

Толик дал ритм. Не марш, не фанк. Медленный, тягучий бит. Удар в бочку — как сердцебиение. Удар по ободу малого барабана — как щелчок затвора.

Гриша добавил басовую линию — глубокую, бархатную, заполняющую все пустоты внизу спектра.

Макс закрыл глаза.

Эта песня не была похожа на «Магистраль». Никакой агитации, никакой энергии прорыва. Это была песня о человеке, который идет по канату. О человеке, который продал тень, чтобы сохранить свет.

> *Город спит, укрывшись в серый плед,*

> *Гаснут окна, словно искры в поле.*

> *Я ищу твой исчезающий след*

> *На чужой, на магнитной воле…*

Голос звучал чисто, без форсирования. Хрипотца исчезла, уступив место усталой интонации. Макс пел не для зала. Не для Феофана. Не для полковника Лебедева.

Он открыл глаза и посмотрел прямо на Лену.

Она сидела в пятне света от настольной лампы. Её лицо было сосредоточенным, но в глазах отражалась тревога. Та самая стена недоверия, выросшая после появления «гуманитарной помощи» и красной наклейки спецхрана, сейчас стала тоньше. Музыка растворяла её.

Макс пел ей. Объяснял то, что не мог сказать словами.

Про золотую клетку. Про компромиссы. Про то, что иногда нужно врать всем вокруг, чтобы сохранить правду для одного человека.

> *Голос мой — лишь фантом в сети,*

> *Электричество вместо крови.*

> *Если сможешь — меня прости,*

> *На моем, на честном слове…*

Лена чуть дрогнула. Её рука на пульте замерла. Она поняла. Она слышала этот текст впервые (Макс написал его на коленке полчаса назад), но считывала подтекст мгновенно.

«Честное слово» звучало как издевка, как горькая ирония в свете последних событий. Но в голосе Макса была такая боль, что обвинять его не получалось. Только жалеть. И любить.

В бридже Макс кивнул Виталику.

Технарь нажал кнопку на втором магнитофоне, запуская заранее записанную петлю — тот самый вокализ Лены, который они сделали в радиостудии.

Призрачный голос Лены влился в микс, переплетаясь с голосом Макса.

Прошлое и настоящее встретились на пленке.

Это было красиво и жутко. Диалог живого человека и его эха.

Последний аккорд повис в тишине. Орган медленно затих, оставив лишь легкое шипение ленты.

— Стоп! — скомандовал Виталик, останавливая запись.

В подвале воцарилась тишина. Слышно было только, как гудит вентилятор в усилителе *Regent*.

Гриша снял руки со струн, потянулся до хруста в суставах.

— Ну, Севка… — пробасил он. — Душу вынул. Это ж не песня, это исповедь какая-то. Если это на танцах поставить, девки рыдать будут так, что тушь потечет до колен.

Толик снял очки, протер глаза.

— Гармоническая структура примитивная, — пробурчал он, скрывая эмоции. — Но резонанс… Резонанс попадает в альфа-ритмы мозга. Гипнотический эффект.

Макс снял наушники, повесил их на стойку. Подошел к Лене.

Она не смотрела на него. Она смотрела на вращающуюся катушку, на коричневую ленту, которая теперь хранила этот момент навсегда.

— Как по балансу? — спросил Макс тихо, наклоняясь к ее плечу.

— Идеально, — голос Лены был ровным, но тихим. — Голос немного торчит, но для баллады это правильно. Ты… хорошо спел. По-настоящему.

Она наконец подняла на него глаза. В полумраке они казались почти черными.

— Про кого это? Про фантома?

— Про нас, Лен. Про всех нас. Мы ведь теперь вроде как есть, а вроде и нет. Официально мы — студенческий ансамбль. А на деле…

Он не договорил.

— А на деле мы ходим по краю, — закончила она за него. — И ты боишься сорваться.

Макс взял её за руку. Пальцы были теплыми, живыми. В этот момент, здесь, в подвале, среди проводов и ламп, ложь казалась несущественной. Была только музыка, которая связывала их крепче любой подписки о неразглашении.

— Я не сорвусь, — твердо сказал он. — Пока ты на пульте. Пока ты держишь баланс.

Виталик откашлялся в углу.

— Кхм… Товарищи лирики. Пленка домоталась. Надо резать.

Макс отстранился, возвращаясь в роль продюсера.

— Режь, Виталик. Клей ракорды. Это мастер-лента. С нее завтра начнем писать копии.

— Сколько копий? — спросил Гриша, открывая очередную бутылку «Жигулевского».

— Сколько пленки хватит. Жора обещал привезти ящик «Свемы». Мы запустим эту запись в народ.

— А Литком? — спросил Толик. — А цензура? Текст-то не утвержден.

— А мы не будем спрашивать Литком, — Макс усмехнулся той самой улыбкой, от которой у Аркадия сводило скулы. — Это не официальный релиз фирмы «Мелодия». Это магнитиздат. Рукописи не горят, а пленки… пленки переписываются. Через неделю эта песня будет звучать из каждого окна в общаге.

Лена включила перемотку. Бобины с визгом закрутились назад, отматывая время.

Макс смотрел на вращение шпинделей.

Он знал, что делает. Он запускал вирус.

Эта кассета станет их пропуском в вечность. И одновременно — еще одним крючком, на который их подвесит Лебедев. Ведь распространение неутвержденных записей — это статья.

Но у него было разрешение. Негласное, но весомое. «Канализировать энергию».

Пусть слушают баллады, а не «Голос Америки».

— Включай воспроизведение, — скомандовал он. — Хочу услышать, как звучит история.

Звук пошел из мониторов *Vermona*. Плотный, насыщенный, с легким «песком» пленочной компрессии. Звук, которого в СССР в 1971 году еще не было.

Гриша закрыл глаза и покачивал ногой. Толик дирижировал палочкой. Лена сидела неподвижно, и в уголках её губ играла едва заметная, грустная улыбка.

Макс стоял посреди комнаты, слушая свой голос из динамиков.

«Фантом в сети».

Он предсказал свою судьбу. Но пока музыка играла, он был жив. И он был свободен — ровно на длительность песни. Три минуты сорок секунд абсолютной свободы.

Сквер перед институтом утопал в майском цветении. Сирень буйствовала, заливая Тверской бульвар сладким, дурманящим ароматом, перебивающим даже выхлопные газы проезжающих «Троллейбусов». Студенты, вырвавшиеся с пар, оккупировали все скамейки, подставляя лица солнцу и обсуждая грядущую сессию.

Лена сидела в стороне, на дальней лавочке у чугунной ограды. На коленях лежал конспект по истории КПСС, но взгляд скользил мимо строк о решениях очередного съезда. В голове звучала другая музыка. Та самая, записанная ночью в подвале. «Фантом».

Голос Макса, хриплый, искренний, проникающий под кожу.

*«Если сможешь — меня прости…»*

За что простить? За успех? За новую аппаратуру? За то, что «Синкопа» вдруг стала неприкасаемой?

Тень упала на страницу конспекта, закрывая солнце.

Запахло дорогим одеколоном и хорошим табаком — смесью, которая в институте ассоциировалась только с одной фамилией.

Лена не подняла головы.

— Места заняты, Аркадий. Все скамейки в парке твои, кроме этой.

— Грубость не к лицу музе, — голос Златоустова-младшего звучал мягко, почти ласково. Никакой вчерашней истерики. Никаких угроз. — Можно присесть? Я ненадолго. Не как враг, а как… встревоженный наблюдатель.

Лена захлопнула конспект.

— Наблюдатель? Ты позавчера нас в тюрьму отправлял. А сегодня наблюдаешь?

— Эмоции, Леночка. Горячая кровь. Был неправ. Признаю. Макс — талант. Гений. Переиграл нас вчистую.

Аркадий сел на край скамьи, аккуратно подтянув брюки, чтобы не вытянуть колени. Достал портсигар. Щелкнул замком.

— Куришь? Ах да, ты же бережешь связки.

Он закурил сам. Выпустил струю дыма в сторону сирени.

— Я ведь почему подошел… Жалко мне тебя. Ты девушка искренняя. Талантливая. Влюбилась в героя, в бунтаря. А герой-то… оказался с двойным дном.

— Не начинай, Аркадий. Если пришел поливать грязью — уходи. Мне неинтересно.

— А зря. Любопытство — полезное качество. Особенно когда твой парень врет тебе в глаза.

Лена напряглась. Пальцы сжали обложку тетради.

— Макс мне не врет.

— Правда? — Аркадий повернул голову. В глазах плескалось сочувствие, смешанное с ядом. — Он сказал, что был в Министерстве культуры, верно? Что аппаратуру — этот роскошный *Regent* — ему дали в фонде поддержки молодежи?

— Да. И что?

— А то, Лена, что у моего отца в Министерстве культуры друзей больше, чем у Брежнева орденов. Я вчера вечером попросил папу навести справки. В отделе экспериментальных программ. Знаешь, что ответили?

Аркадий сделал театральную паузу.

— Никакого Морозова там не знают. Никаких заявок на аппаратуру не поступало. Фонд этот вообще пуст, лимиты на этот год исчерпаны еще в январе.

Сердце пропустило удар.

Лена помнила красную наклейку на кейсе. Помнила, как Макс ее срывал. Помнила его бегающий взгляд.

— Может, другой отдел… — пробормотала она неуверенно.

— Нет другого отдела. В Минкульте о «Синкопе» слыхом не слыхивали. Зато…

Златоустов наклонился ближе, понизив голос до доверительного шепота.

— Зато мои знакомые видели твоего Макса позавчера вечером. У гостиницы «Москва». Он садился в черную «Волгу». Номера серии «ММД». Знаешь, чьи это машины?

Лена молчала. Она знала. Все в Москве знали.

— Это не милиция, Лена. И не культура. Это «Семерка». Наружное наблюдение и охрана КГБ. А потом его видели в номере люкс. С человеком, который к музыке имеет такое же отношение, как я к балету.

— Замолчи.

— Я молчу. Факты говорят. Откуда у простого студента за одну ночь появляется немецкая техника, ключи от опечатанного подвала и неприкосновенность? Ректор перед ним на цыпочках ходит. Отец мой — живой классик! — сделать ничего не может. Почему? Потому что у Морозова крыша. Железобетонная.

Аркадий затушил сигарету о подошву ботинка. Движение было резким, злым.

— Он продался, Лена. С потрохами. Он теперь «сексот». Секретный сотрудник. Знаешь, что это значит?

— Что? — губы пересохли.

— Это значит, что он не просто играет музыку. Он докладывает. Обо всем. О том, кто что говорит в курилке. Кто читает самиздат. Кто слушает «Голос Америки».

Златоустов посмотрел ей прямо в глаза.

— Думаешь, он тебя любит? Может быть. Но работа есть работа. Сегодня он целует тебя в подвале, а завтра пишет отчет: «Студентка Елеазарова допускает антисоветские высказывания». Чтобы получить еще один микрофон или лишний концерт.

— Макс не такой, — голос дрожал, выдавая неуверенность. — Он… он за нас. Он за музыку.

— Он за себя. Он игрок, Лена. Азартный. Ради славы он пойдет по головам. И по твоей тоже пойдет, если прикажут кураторы.

Аркадий встал. Отряхнул невидимую пылинку с лацкана.

— Я не прошу мне верить. Просто понаблюдай. Посмотри, как он себя ведет. Откуда у него деньги. С кем он встречается. И задай себе вопрос: стоит ли этот *Regent* твоей свободы?

Он улыбнулся — грустно, понимающе.

— Мое дело предупредить. Не хочу, чтобы ты сломала жизнь из-за профессионального провокатора. Бывай, муза.

Златоустов развернулся и пошел по аллее, уверенный, элегантный, сеятель сомнений.

Лена осталась сидеть на скамейке. Солнце все так же светило, сирень пахла одуряюще сладко, но мир вокруг вдруг посерел.

Слова Аркадия падали в подготовленную почву.

Красная наклейка «Спецхран».

Человек на балконе в Серебряном Бору, которому Макс салютовал бокалом.

Внезапная смелость ректора.

Все сходилось. Страшный пазл складывался в картину, где Макс — не герой-бунтарь, а марионетка на ниточках. Красивая, талантливая, но марионетка.

Лена открыла конспект, попыталась читать. Буквы плясали.

*«…усиление идеологической борьбы…»*

Она захлопнула тетрадь.

Вспомнилась песня.

*«Голос мой — лишь фантом в сети…»*

Фантом. Обманка. Призрак.

Макс пел про себя. Он предупреждал. «Если сможешь — прости».

Значит, он знает, что творит. Значит, совесть его мучает.

Но он продолжает.

Внутри поднялась холодная волна отчуждения.

Она любила его. Любила его талант, его энергию, его сумасшедшие идеи. Но могла ли она любить стукача?

Даже если он стучит ради них? Ради того, чтобы Гриша не спился, а Толик играл на *Ludwig*?

Сделка с дьяволом всегда начинается с благих намерений.

Лена встала. Конспект полетел в сумку.

Нужно было идти в подвал. Репетировать. Улыбаться. Делать вид, что ничего не случилось.

Теперь и у нее была своя тайна. Свой двойной агент внутри сердца.

Она будет наблюдать. Как советовал Аркадий.

И если окажется, что Макс действительно пишет отчеты…

Лена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Тогда она сама сожжет эту пленку. Вместе с немецким усилителем и своей любовью.

Она двинулась к институту.

Тень от деревьев падала на асфальт, пересекая ей путь черными полосами. Полоса света, полоса тьмы. Жизнь превращалась в зебру, которую загнали в клетку.

И где-то там, впереди, в сыром подвале, человек, которого она любила, настраивал звук, купленный ценой предательства.

Танцплощадка в Сокольниках, в народе именуемая просто «Клеткой», напоминала раскаленную сковороду. Вечерний зной не спал, смешиваясь с запахом дешевых духов «Ландыш», пота, пыли и предвкушения чего-то запретного.

Здесь собиралась не золотая молодежь с дипломатических дач и не рафинированные интеллигенты из консерватории. Здесь была рабочая окраина. Парни с «Серпа и Молота», девчонки с ткацкой фабрики, студенты технических вузов. Публика честная, грубая и голодная до настоящего звука.

Сцена — деревянный помост под навесом — дрожала.

Гриша Контрабас стоял, широко расставив ноги, и поливал толпу низкими частотами. Его лицо лоснилось от пота и счастья. Новый усилитель *Regent 60* качал так, что штанины клешей вибрировали. Это был не рыхлый гул самопальных колонок, а плотный, сфокусированный удар в диафрагму.

Толик за барабанами *Ludwig* (на этот концерт он выпросил их взять, несмотря на риск) творил чудеса. Прозрачный пластик бочки сиял в лучах прожекторов, каждый удар отзывался в позвоночниках танцующих.

Макс стоял у микрофона.

Внутри бурлил адреналин. Это было чувство власти, несравнимое ни с чем. Он дергал струну — и пятьсот человек вздрагивали. Он шептал — и они замирали. Он кричал — и они ревели в ответ.

Пилот истребителя, закладывающий вираж.

— А теперь — для тех, кто не спит! — крикнул он в микрофон. Звук *RFT* передал каждую интонацию чисто, без свиста. — «Магистраль»! Полный ход!

Он ударил по струнам. Фузз резанул воздух.

Толпа качнулась. Первые ряды — парни в нейлоновых рубашках и девушки в коротких платьях — начали двигаться.

Это был не вальс. И не летка-енка.

Это был шейк. Дикий, ломаный, первобытный танец, который в советских методичках называли «пляской святого Вита».

Люди дергались, трясли головами, выплескивая накопившуюся за неделю усталость, злость на начальников, тоску по чему-то яркому.

Музыка нарастала. Звук немецкой аппаратуры заполнял «Клетку» до краев, переливаясь через забор, пугая гуляющих пенсионеров.

Макс видел глаза людей перед сценой. Расширенные зрачки. Экстаз.

Они чувствовали свободу. Здесь, на огороженном пятачке, под присмотром портретов членов Политбюро, висящих на столбах аллеи, они были свободны.

Но свобода в СССР — продукт строго дозированный.

Сбоку от танцпола началось движение.

Трое крепких парней с красными повязками на рукавах — народная дружина — врезались в толпу.

— Прекратить! — орал старший дружинник, пытаясь перекричать музыку. — Что за танцы? А ну разойдись! Ты, в гавайке! Стой!

Дружинник схватил за шиворот длинноволосого парня, который слишком активно крутил бедрами. Парень дернулся, пытаясь вырваться. Толпа загудела. Плотное кольцо танцующих сомкнулось. Кто-то толкнул дружинника.

Назревала драка. Бунт. Бессмысленный и беспощадный.

Макс видел это со сцены.

Он видел, как сжимается пружина.

Один аккорд — более жесткий, более агрессивный — и толпа сметет этих троих с повязками. Разнесет забор. Перевернет скамейки.

Это был рок-н-ролл. Настоящий. Опасный.

Рука сама потянулась к ручке громкости, чтобы добавить газу. Чтобы подлить масла в огонь. Пусть знают. Пусть боятся.

В этот момент взгляд зацепился за фигуру у края сцены.

В тени раскидистого клена стоял человек. Не в форме. В обычном сером пиджаке, несмотря на жару.

Это был не Лебедев. Какой-то помощник, «топтун». Но жест был знакомым.

Человек смотрел на Макса. И медленно, едва заметно покачал головой из стороны в сторону.

Затем провел ребром ладони по горлу.

«Глуши. Или конец».

Время замедлилось.

Выбор.

Сыграть рок, устроить бунт, стать героем на один вечер — и завтра лишиться всего. Аппаратуры. Института. Свободы. Подставить Гришу, Толика, Лену.

Или…

Или выполнить работу, ради которой ему дали этот *Regent*.

«Клапан», — всплыло в памяти слово Лебедева. — «Выпускать пар, а не взрывать котел».

Макс стиснул зубы так, что заболели скулы.

Предательство вкуса горечи не имеет. Оно имеет вкус здравого смысла.

Он резко ударил ладонью по струнам, глуша звук.

— Стоп машина! — гаркнул он в микрофон, перекрывая шум начинающейся потасовки.

Музыка оборвалась. Повисшая тишина оглушила сильнее грохота.

Дружинники замерли, держа парня за воротник. Толпа обернулась на сцену.

— Товарищи! — голос Макса звучал весело, почти панибратски. — Ну вы даете! Так плясать — это ж пол в Сокольниках провалится! У нас тут танцплощадка, а не вибростенд! Пожалейте милицию, у них головы закружились!

Смешок пробежал по рядам. Напряжение, готовое взорваться насилием, начало сдуваться.

— Дружинник, отпусти парня! — продолжал Макс, улыбаясь своей фирменной улыбкой. — Он не виноват, это ритм такой. Сейчас исправим. Объявляется белый танец! Дамы приглашают кавалеров. И дружинников тоже приглашают, а то они злые, потому что их никто не любит!

Толпа захохотала. Парень в гавайке вырвался, показал дружиннику язык и нырнул в гущу. Старший с повязкой растерянно оглянулся, понял, что драки не будет, и махнул рукой, отступая к забору.

Макс повернулся к Лена.

— «Фантом», — бросил он тихо. — Медленно.

Лена посмотрела на него. В её взгляде читалось понимание. Она видела человека в сером. Она видела, как Макс погасил искру.

Она ничего не сказала. Просто положила пальцы на клавиши.

Поплыл мягкий, обволакивающий звук органа.

*Ту-дум… Ту-дум…* — вступил Толик, мягко касаясь тарелок щетками.

> *Город спит, укрывшись в серый плед…*

Толпа выдохнула. Агрессия ушла, сменившись романтикой. Парни неумело обнимали девушек. Дружинники закурили в сторонке, превратившись из карателей в скучающих охранников.

Макс пел, глядя поверх голов.

Он спас концерт. Он спас группу. Он спас того парня в гавайке от 15 суток.

Но внутри было гадко.

Он чувствовал себя музыкальным пожарным, который тушит огонь, который сам же и разжег, по приказу начальства.

«Управляемый рок». Вот как это выглядит.

Ты даешь им энергию, а когда она достигает критической массы — ты дергаешь рубильник и переключаешь на лирику.

Человек в сером у дерева кивнул, развернулся и исчез в темноте аллеи.

Задание выполнено. Клапан сработал.

Песня закончилась под бурные аплодисменты. Но это были другие аплодисменты. Не рев бунтарей, а благодарность обывателей за приятный вечер.

— Спасибо, Сокольники! — Макс снял гитару. — На сегодня всё.

Они сворачивались молча.

Только когда они тащили колонки к служебному выходу, к Максу подошел тот самый парень в гавайской рубашке. Рукав оторван, под глазом зреет синяк.

— Слышь, командир… — парень дышал перегаром. — Зря ты остановил. Мы бы их смяли. Ментов этих. Такой драйв был…

— Смяли бы, — кивнул Макс, щелкая замком кофра. — А завтра ты бы сидел, а я бы лес валил. Тебе оно надо?

— Не знаю… — парень сплюнул. — Зато весело было бы. А так… как будто дали конфету, а потом отобрали. Не по-настоящему это.

Парень махнул рукой и побрел к выходу.

Макс посмотрел ему вслед.

«Не по-настоящему».

Приговор.

Самый страшный приговор для артиста.

Лена подошла, встала рядом.

— Ты правильно сделал, — сказала она тихо.

— Правильно, — эхом отозвался Макс. — Тактически — правильно. Стратегически — нет.

— Мы живы. Мы играем.

— Мы обслуживаем, Лен. Сегодня мы обслужили их спокойствие.

Он поднял тяжелый усилитель *Regent*.

— Ладно. Грузимся. Завтра новый день. Новая ложь.

Свет прожекторов погас. «Клетка» погрузилась во тьму, оставшись пустой деревянной коробкой, где еще витал запах пота и несбывшейся революции.

Ночная Москва дышала прохладой, остужая раскаленный асфальт и перегретые нервы. Набережная Яузы была пустынна. Фонари отражались в черной маслянистой воде дрожащими желтыми столбами, уходящими вглубь, в ил и тину.

Уйти от служебного входа «Клетки» удалось незаметно. Гриша и Толик, пьяные от успеха и остатков коньяка, грузили аппаратуру в автобус. Лена осталась контролировать укладку кабелей. Появилась минута тишины. Минута, чтобы выкурить сигарету и унять дрожь в руках, которая появилась не от драйва, а от того, что пришлось сделать полчаса назад.

Ощущение грязи под ногтями не проходило. Музыкальный пожарный. Гаситель бунтов.

Шуршание шин за спиной заставило напрячься, но оборачиваться нужды не было. Звук мотора ГАЗ-24 невозможно спутать ни с чем. Тяжелый, низкий рокот власти.

Машина подкралась мягко, как сытый хищник, и замерла у бордюра в метре от скамейки.

Стекло передней двери плавно поползло вниз.

— Не зябко, Севастьян Игоревич? — голос Игоря Петровича Лебедева звучал буднично, словно они встретились в заводской курилке, а не на пустой набережной в полночь.

— После такого концерта не мерзнут, — ответ вышел сухим.

— Верно. Жарко было. Даже слишком. Садитесь. Прогуляемся. Ноги разомнем.

Лебедев вышел из машины. Сегодня он был без пиджака, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Вид расслабленного интеллигента, гуляющего перед сном. Только глаза оставались цепкими, сканирующими пространство.

Пришлось встать и пойти рядом. Вдоль чугунной ограды, мимо темных кустов сирени.

— Вы сегодня молодцы, — начал куратор, глядя на воду. — Я наблюдал. Момент был критический. Толпа завелась, дружинники растерялись. Еще минута — и началась бы свалка. Мордобой, витрины, скамейки… А потом — милиция, протоколы, отчисления. Вы спасли человек пятьдесят от тюрьмы и сломанных судеб.

— Я спас их от эмоций, — возразил Макс. — Они пришли за свободой, а я им подсунул суррогат.

— Вы дали им культуру, — мягко поправил Лебедев. — Свобода без культуры — это хаос. Вы перевели агрессию в лирику. Это высший пилотаж управления массовым сознанием. За это мы вас и ценим.

Они прошли еще метров десять молча. Слышно было только цоканье каблуков и далекий гул поезда метро, вырвавшегося на поверхность где-то на мосту.

— Но я приехал не только хвалить, — тон Лебедева изменился. Стал деловым, жестким. — Аппаратура работает?

— Работает. *Regent* — зверь.

— Отлично. Мы свои обязательства выполняем. Теперь ваша очередь.

Лебедев остановился под фонарем. Достал из портфеля, который всё это время держал в руке, тонкую картонную папку. Обычную, канцелярскую, с завязками.

— Возьмите.

Папка легла в руки тяжелым грузом.

— Что это?

— Стихи. Один… скажем так, непризнанный поэт. Талантливый, но с очень сложным характером и специфическим взглядом на советскую действительность.

Макс попытался развязать тесемки, но Лебедев остановил его жестом.

— Почитаете дома. Там лирика. Острая, социальная. С подтекстом. То, что сейчас модно на кухнях.

— И что я должен с этим делать?

— Положить на музыку. Сделать песни. Хиты. Такие, чтобы их переписывали на магнитофоны, чтобы их пели в подъездах.

— Зачем? — Макс нахмурился. — Если он антисоветчик, зачем его пиарить?

Лебедев улыбнулся тонкой, змеиной улыбкой.

— Севастьян, вы мыслите линейно. «Запретить и не пущать» — это метод Феофана. Мы работаем иначе. Этот поэт… он ищет аудиторию. Диссидентствующую молодежь. Тех, кто прячет фигу в кармане. Нам нужно знать этих людей. Нам нужно знать, кто придет на концерт слушать эти песни. Кто будет просить переписать кассету. Кто будет обсуждать тексты.

Смысл сказанного дошел не сразу, а когда дошел, внутри всё похолодело.

— Вы хотите сделать меня наживкой?

— Я хочу сделать вас маяком. Свет привлекает мотыльков. Нам проще наблюдать за мотыльками, когда они собрались в одном месте, вокруг яркой лампы, чем ловить их по темным углам поодиночке.

Лебедев положил руку на плечо Макса. Жест был дружеским, но тяжелым, как могильная плита.

— Вы споете эти песни. Искренне, с надрывом, как вы умеете. Вокруг вас сформируется круг… почитателей определенного толка. Вы будете с ними общаться. Пить чай. Слушать их разговоры. И иногда рассказывать мне, о чем болит душа у нашей творческой интеллигенции.

— Это провокация.

— Это оперативная работа, Севастьян. Вы же хотели быть на острие? Хотели играть рок, который меняет мир? Вот ваш шанс. Вы поможете нам выявить гниль, чтобы мы могли ее… вылечить.

Макс сжал папку так, что картон хрустнул.

— А если я откажусь?

Лебедев вздохнул, убирая руку.

— Тогда завтра *Regent* вернется на склад. Усилитель сгорел — спишем. Подвал закроют — пожарная безопасность. А вас… ну, про Север я уже говорил. И про девочку вашу, Лену… У неё, кажется, папа партийный? Ему будет очень неприятно узнать, что дочь связалась с антисоветчиком.

Удар под дых. Лена.

Лебедев знал всё. И бил безошибочно.

— Я понял, — голос Макса звучал глухо, как из-под воды.

— Вот и умница. Срок — неделя. Сделайте пару песен. Аранжировки — на ваш вкус, но чтобы цепляло. Чтобы за душу брало.

Лебедев посмотрел на часы.

— Поздно уже. Вас, наверное, ждут. Идите, Севастьян. Творите. И помните: мы в одной лодке.

Куратор развернулся и направился к машине. Хлопнула дверь. «Волга» сорвалась с места и растворилась в ночи, оставив после себя лишь запах бензина и ощущение липкой паутины, опутавшей с ног до головы.

Макс остался один под фонарем.

В руках — папка со стихами неизвестного диссидента.

В кармане — медиатор.

В душе — пустота.

Он стал не просто цензором. Он стал провокатором. Попом Гапоном с электрогитарой.

Нужно было возвращаться.

Автобус стоял в переулке. Двигатель работал на холостых, выпуская клубы сизого дыма.

Гриша уже спал на заднем сиденье, прислонившись головой к стеклу. Толик что-то чертил в блокноте.

Лена стояла у открытой двери, обхватив себя руками за плечи. Она ждала.

Макс подошел к ней, стараясь, чтобы походка была твердой. Папку он держал под мышкой, небрежно, словно это была газета.

Лена подняла глаза. В свете уличного фонаря ее лицо казалось бледным, почти прозрачным. Взгляд скользнул по лицу Макса, опустился на папку, задержался на ней.

— Где ты был? — спросила она тихо.

— Прогулялся. Голова болела после шума.

Она кивнула на картонный прямоугольник.

— Что это?

Секунда на размышление.

Сказать правду? «Лена, мне дали тексты, чтобы я стучал на тех, кому они понравятся».

Невозможно. Это убьет её веру. Это сделает её соучастницей.

Врать. Спасать ложью.

Макс улыбнулся. Легко, беспечно.

— А, это… Поклонник один сунул. После концерта. Стихи пишет. Просил посмотреть, может, на музыку положим. Говорит, гениально. Решил взять, вдруг и правда стоящее.

Ложь прозвучала гладко. Слишком гладко. Как по писаному.

Лена смотрела ему в глаза. Она не моргала.

Её взгляд, обычно теплый, сейчас стал похож на рентген. Она видела эту гладкость. Она помнила слова Аркадия. Она помнила красную наклейку на кейсе.

— Поклонник… — повторила она медленно, пробуя слово на вкус. Оно горчило. — На набережной? В темноте?

— Ну да. Догнал, сунул и убежал. Стеснительный.

— Понятно.

Она не поверила. Ни на грош.

В её глазах погас какой-то огонек. Тот самый, который горел, когда они записывали «Фантом».

Стена между ними, до этого прозрачная, вдруг стала бетонной.

— Поехали домой, Сев, — сказала она устало, отворачиваясь. — Я замерзла. И устала. Очень устала от всего этого… театра.

Она поднялась в салон автобуса, не подав ему руки.

Макс остался стоять на асфальте.

Папка под мышкой жгла кожу сквозь рубашку. Там, внутри, лежали рифмованные строки, которые должны были стать тюремными приговорами для кого-то из их слушателей.

А первый приговор — приговор доверию — уже был приведен в исполнение.

Он шагнул на ступеньку автобуса.

Дверь с шипением закрылась, отрезая путь назад.

Автобус тронулся, увозя «Синкопу» в ночь. В темноте салона Макс смотрел на затылок Лены и понимал: сегодня он потерял больше, чем совесть. Он начал терять её.

Но *Regent* в багажнике лежал надежно. И концерт прошел успешно. И куратор доволен.

Баланс соблюден.

Фантомное питание включено.