Поэт из 71г

Глава 20

Бункер под товарной станцией напоминал склеп для титанов. Здесь, на глубине пяти метров, время застыло в пятидесятых: плакаты по гражданской обороне на стенах, тяжелые гермодвери с массивными штурвалами и вечный холод, пробирающий до костей. Бетон был повсюду — он давил сверху, сжимал с боков, холодил подошвы сапог.

Севастьян Морозов сидел на корточках перед магнитофоном «Комета». Лампочка индикатора записи мигала красным — единственное живое пятно в сером полумраке.

— Готов? — Севастьян поднял взгляд на Дрона.

Андрей сидел за установкой, окутанный паром собственного дыхания. Пальцы барабанщика были обмотаны изолентой, лицо осунулось, глаза провалились. Дрон не ответил, лишь коротко ударил палочкой о палочку.

*Раз. Два.*

Это не была репетиция. Это был акт фиксации.

Гриша Контрабас стоял в углу, прислонившись спиной к влажной стене. «Орфей» в его руках казался частью его собственного тела — тяжелым, неповоротливым, но способным дробить камни. Толик Шерман за пультом напоминал призрака: бледное лицо, очки, бликующие в темноте, и руки, замершие над фейдерами.

Музыка началась без предупреждения.

Это был не рок-н-ролл. Это был гул разламывающейся тектонической плиты.

Группа играла «Черный список». Песню, написанную за одну ночь после визита к Волкову.

Гитара Севастьяна выла. Самодельный фузз захлебывался, выдавая звук такой плотности, что он казался твердым. Это был звук котельной, звук стройбата, звук захлопнутых дверей и сожженных мостов.

*'Ты вычеркнул имя… из списков живых…*

*Ты ждешь покаянья… от песен моих…*

*Но бетон не боится… твоих словарей…*

*Мы стали сильнее… мы стали быстрей…'*

Севастьян выплевывал слова в микрофон, чувствуя, как стены бункера начинают вибрировать. Ритм Дрона в этом закрытом пространстве приобрел чудовищную силу. Каждая доля отдавалась в легких, выбивая воздух. Это была физическая атака на реальность.

Они писали этот трек два часа. Один дубль. Без права на ошибку.

Когда последняя нота затихла, превратившись в бесконечный, режущий фидбэк, Севастьян нажал «Стоп».

Тишина в бункере стала абсолютной.

— Всё, — выдохнул Морозов. — Больше ничего не надо.

Толик бережно извлек кассету из гнезда. Посмотрел на неё так, будто держал в руках детонатор.

— Если это попадет на улицу… — Шерман запнулся. — Сева, они нас не просто вычеркнут. Они нас сотрут.

— Уже поздно стирать, — Морозов взял кассету. — Вирус уже в крови. Мы просто дали ему голос.

Майор Волков стоял у окна своего кабинета, глядя на пустую улицу. На столе лежала повестка с пятном от пепла — всё, что осталось от его попытки «договориться». Севастьян Морозов не пришел.

Майор медленно надел наушники, подключенные к катушечному магнитофону.

Из динамиков ударил шум. Грязный, яростный звук, записанный явно не в ДК.

Волков слушал внимательно. Его лицо, обычно непроницаемое, дернулось. Интеллект майора подсказывал ему: это поражение. Группу нельзя было купить, а значит, её нужно было уничтожить. Но как уничтожить звук, который уже живет в тысячах магнитофонов?

— Группа «Синкопа», — прошептал Волков. — Ритмы строек, говорите? Нет. Это ритм разрушения.

Майор нажал кнопку селектора.

— Капитан Прохоров? Да. Объявляйте розыск по всем ЖЭКам и гаражным кооперативам. Изъятие любых кассет с надписями «Синкопа» или «Бетон». ВУЗы — под особый контроль. И найдите мне эту девушку. Лену. Она — единственная нить.

Но система уже опаздывала.

В общежитиях МГУ, в курилках МВТУ имени Баумана, в каптерках воинских частей и на кухнях в спальных районах уже крутились бобины.

Музыка Севастьяна стала вирусом. Люди переписывали кассеты друг у друга, подписывая их просто: «СТРОЙБАТ».

Рождалась легенда о «черных гитаристах», которые живут в подвалах и поют правду, от которой трескаются стены.

Жора Фарцовщик в эти дни не спал. Его «студия» переехала в багажник «Москвича». Он встречался с людьми в парках, на вокзалах, в туалетах кинотеатров. Кассета «Черный список» стала самым дорогим и самым опасным товаром Москвы 74-го.

— Свежак, — шептал Жора очередному студенту. — Прямо из бункера. Бери, пока горячая. Пять рублей. И спрячь поглубже, за это сейчас по головке не погладят.

Лена шла по бульвару, чувствуя на себе взгляды. Она знала, что за ней следят. Серый плащ мелькал то за деревом, то в витрине магазина. Но ей не было страшно.

В сумке лежал плеер с новой записью. Голос Севастьяна в наушниках давал ей силу, которой не было у людей в серых костюмах.

Она пришла на их место — к памятнику Гоголю.

Севастьян возник из тени внезапно. Он выглядел как бродяга: щетина, грязная куртка, глаза, горящие фанатичным блеском.

— Ты здесь, — Лена прижалась к нему. — Они ищут вас везде. В гараже был обыск. Замок срезали, всё перевернули.

— Знаю, — Севастьян коснулся её волос. — Нам пора уходить из города, Лен. Петрович договорился. Уезжаем на север. Там стройки, там затеряться проще. Гриша знает места.

— Я с вами, — твердо сказала она.

— Нет. Тебе нужно закончить институт. Нам нужен кто-то здесь. Тот, кто будет хранить звук. Ты — наш архив. Наш голос на поверхности.

Севастьян вложил ей в руку пачку кассет.

— Передай Марку. Пусть тиражирует. Чем больше людей это услышит, тем меньше шансов, что нас просто тихо прикопают в лесу.

Они стояли у памятника — два человека против огромной, неповоротливой машины государства.

— Ты ведь вернешься? — спросила Лена.

— Музыка не возвращается, Синичка. Она просто звучит. Всегда.

Старый грузовой состав уходил с товарной станции глубокой ночью.

В открытом люке товарного вагона сидели четверо.

Макс (Севастьян), Гриша, Толик и Дрон.

Инструменты были надежно укрыты брезентом. Гитара «Франкенштейн» лежала на коленях у Морозова.

Позади осталась Москва с её облавами, кураторами из КГБ и душными подвалами. Впереди была безграничная серая равнина, стройки века, где рабочие руки нужнее, чем анкетные данные.

— Ритм колес… — Дрон прислушался к стуку стыков. — Слышите? Пять четвертей. Сложный размер.

— Это размер дороги, Андрей, — ответил Севастьян.

— А куда мы, собственно? — Толик поправил очки, которые теперь держались на честном слове и синей изоленте.

— Туда, где бетон еще не застыл, — Гриша Контрабас посмотрел на темный горизонт. — Там, где мы будем нужны.

Они уезжали не как побежденные. Они уезжали как носители вируса.

В каждом городе, через который проходил поезд, в каждом поселке у рельсов оставалась часть их энергии. Кассеты Жоры уже летели во Владивосток, Киев, Ленинград.

Группа «Синкопа» перестала быть людьми. Она стала Резонансом.

Севастьян тронул струну. В шуме ветра и стуке колес звук гитары был едва слышен, но он был чистым.

Они не согласились на «Ритмы Строек». Они сохранили свой «Черный список».

И теперь их сцена была размером в шестую часть суши.

Эпилог

Прошло десять лет.

Москва изменилась, но бетон остался прежним.

В одной из квартир-многоэтажек в спальном районе сидел подросток. На стене — плакат с западной рок-группой, на столе — видавший виды магнитофон «Электроника».

Он вставил кассету. Пленка была заезженной, шипела и тянула, но сквозь шум пробивался голос, от которого мурашки бежали по коже.

*«Бетонное небо… давит на грудь…»*

Подросток не знал, кто такой Севастьян Морозов. Он не знал про стройбат, про котельную № 5 и про майора Волкова или товарища Лебедева.

Но он чувствовал ту историю на кончиках пальцев.

Он взял в руки гитару — дешевую акустику с натянутыми металлическими струнами — и попытался поймать этот ритм.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

В этот момент в далеком таежном поселке человек с седыми висками и огрубевшими руками кочегара закрыл заслонку котла. Он вытер пот со лба, присел на ведро и прислушался к гулу пара.

Ритм был тот же.

Севастьян Морозов улыбнулся.

Музыка победила.