Поэт из 71г

Глава 3

Тяжелая, обитая дерматином дверь с табличкой «Не входить! Идет запись» отсекала внешний мир надежнее, чем гермозатвор бункера. За ней осталась суета коридоров Гостелерадио на Пятницкой: беготня курьеров с пленками, запах растворимого кофе и бесконечные разговоры о планах партии.

Здесь, в аппаратно-студийном блоке, время текло иначе. Оно вязло в толстых коврах, глушилось акустическими панелями на стенах и наматывалось на огромные бобины магнитофонов STM.

Макс осторожно, стараясь, чтобы петли не скрипнули, прикрыл за собой дверь.

В нос ударил специфический, ни с чем не сравнимый запах профессиональной студии: нагретый металл, старая пыль, скопившаяся внутри ламповых приборов, и озон от работающей техники. Для звукорежиссера из двадцать первого века это был аромат музея, где экспонаты все еще живы и работают.

За широким, похожим на пульт управления космолетом, микшерным столом венгерской фирмы BEAG сидела Лена. На фоне массивных фейдеров и стрелочных индикаторов она казалась хрупкой, почти школьницей. Наушники — громоздкие, закрытые ТДС-ы — висели у нее на шее.

Рядом, в продавленном кожаном кресле, дремал старший режиссер смены — тучный мужчина с красным лицом, похожий на сытого моржа.

За толстым стеклом, в тон-ателье, стоял хор. Шесть женщин в народных костюмах и один баянист с застывшей улыбкой.

— Стоп! — Лена нажала кнопку селектора. — Нина Петровна, у вас во второй фразе интонация плывет. Давайте еще дубль.

Женщины за стеклом беззвучно (звук шел только в мониторы) закивали, поправляя кокошники.

Лена устало потерла виски. Заметив Макса, она не улыбнулась, только чуть приподняла брови: мол, проходи, только тихо.

Макс кивнул и скользнул в угол, к стойке с приборами обработки.

— Внимание, мотор! — скомандовала Лена.

Щелкнули реле. Бабины магнитофонов, похожие на колеса от детского велосипеда, медленно раскрутились. Лента поползла через головки.

Баянист растянул меха.

Макс взял со стола запасные наушники, осторожно подключился к гнезду на патч-панели. Прижал чашки к ушам.

Звук был… правильным. И абсолютно мертвым.

Микрофоны (отличные немецкие «Нойманы», за которые в будущем отдали бы почку) стояли прямо перед носом у певиц. Звук шел плоский, «в лоб». Слышно было каждое причмокивание, каждый вдох, но хора не было. Были шесть отдельных теток, поющих в вату. Баян гудел где-то сбоку, перекрывая голоса частотным мусором.

Это была школа «безопасного звука». Главное — чтобы разборчиво. Чтобы текст про березку и партию был понятен каждому колхознику. Объем? Воздух? Драматургия? Забудьте. Это брак.

Макс снял наушники. Хор за стеклом старательно выводил рулады. Старший режиссер всхрапнул, дернулся и снова затих.

Дождавшись конца дубля, Макс подошел к Лене. Она нажала «Стоп» и откинулась на спинку стула, глядя на прыгающие стрелки индикаторов с тоской каторжника.

— Ну как? — шепотом спросил он.

— Как в аптеке, — буркнула она. — Чисто, стерильно и тошно. Плоско звучат, Сев. Я эквалайзером середину вырезаю — они гнусавят. Добавляю — орут. Баян этот еще… лезет во все микрофоны.

Макс посмотрел через стекло.

— У тебя микрофоны стоят кардиоидой, направлены прямо в рот. Ты пишешь гланды, а не музыку. А баян стоит в углу, там стоячая волна, бас гудит и размазывается.

— И что делать? Пал Палыч, — она кивнула на спящего моржа, — велит писать так. По инструкции. Ближний план.

Макс посмотрел на часы. До конца смены еще полчаса.

— Пал Палыч спит. А инструкцию писали люди, которые музыку только по радиоточке слышали. Пустишь в аквариум?

Лена колебалась секунду. Потом в ее глазах мелькнул тот самый огонек авантюризма, который Макс разжег в ней вечером с гитарой.

— Иди. Только быстро. У них перекур пять минут.

Макс выскользнул из аппаратной. Тяжелая дверь тон-ателье чмокнула, выпуская воздух.

Внутри было тихо и сухо. Акустическая обработка стен «съедала» любые отражения.

Женщины пили воду из графина, обсуждая дачные посадки. Баянист курил в форточку.

— Прошу прощения, дамы, — Макс улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой, поправляя очки. — Техническая пауза. Сейчас мы немного изменим конфигурацию, чтобы ваши голоса звучали… более полетно. Как у Зыкиной.

Упоминание Зыкиной сработало магически. Женщины одобрительно загудели.

Макс действовал быстро. Он отодвинул стойки с микрофонами метра на полтора от хора. Поднял их выше, направив капсюли не в рты, а чуть сверху, в переносицу. Это даст меньше низких частот, но больше естественности.

Два крайних микрофона он развернул в стороны, создавая подобие стереопары *ORTF* — техника, о которой здесь, может, и читали в западных журналах, но боялись применять.

Баяниста он выдернул из угла.

— Маэстро, садитесь сюда. В центр, но за спинами дам. Пусть ваш инструмент звучит как подложка, а не как солист.

— А слышно будет? — засомневался баянист.

— Будет. Но теперь вы будете обнимать их голоса звуком, а не толкаться с ними локтями.

Макс вернулся в аппаратную. Пал Палыч даже не пошевелился.

Лена смотрела на него с сомнением.

— Ты их так далеко поставил… Придется гейн на преампах выкручивать. Шумы полезут.

— Полезут, — согласился Макс, надевая наушники. — Но вместе с шумами полезет жизнь. Включай.

— Внимание! Запись!

Пленка пошла. Баянист дал вступление. Хор вступил.

Стрелки индикаторов дернулись, но теперь они двигались иначе — мягче.

Макс прикрыл глаза.

Звук изменился. Исчезла картонная плоскость. Появилось пространство. Голоса слились в единое полотно, они зазвучали мягко, широко. Баян больше не «бубнил», он создавал теплый, бархатный фон. Даже шум ленты, ставший чуть громче, добавлял записи шарма, делал её похожей на старую пластинку.

Лена сидела, замерев. Она медленно подняла руки к наушникам, прижимая их плотнее. На её лице проступило удивление, смешанное с детским восторгом. Она слышала то, что пыталась поймать месяцами — «воздух».

— Невероятно… — прошептала она, когда песня закончилась. — Они как живые. Как будто здесь стоят, за спиной. Сев, ты где этому научился? В кружке юных техников такому не учат.

Макс снял наушники, вешая их на шею.

— В кружке — нет. А вот если слушать пластинки «Битлз» и думать, *как* они это сделали… Физика, Лен. Акустика — это просто геометрия звука.

Пал Палыч за спиной вдруг захрюкал, чмокнул губами и открыл мутные глаза.

— Что, записали? — прохрипел он.

— Записали, Пал Палыч, — бодро отрапортовала Лена, быстро возвращая фейдеры в нейтральное положение. — Дубль отличный.

— Ну и ладно. В архив. Обед скоро?

Макс подмигнул Лене. Она чуть заметно улыбнулась в ответ. Маленькая профессиональная тайна связала их крепче, чем поцелуй.

— Слушай, — Макс наклонился к её уху, пока Пал Палыч кряхтя выбирался из кресла. — Мне помощь нужна. Информационная.

— Какая?

— Я ритм-секцию собираю. Помнишь, я говорил про Метроном? Барабанщика я нашел. Толик, математик сумасшедший. Стучит ровно, как часы, но скучно. Ему нужен противовес. Бас. Но не такой, который «дум-дум» по тонике. Мне нужен басист, который умеет ходить мимо нот, но возвращаться вовремя. Понимаешь?

Лена задумалась, наматывая витой провод наушников на палец.

— Мимо нот, но вовремя… Джаз, что ли?

— Вроде того. Фанк. Свинг. Драйв. Назови как хочешь. Мне нужен человек с испорченной музыкальной репутацией.

Она хмыкнула.

— С испорченной? Тогда тебе в «Прагу».

— В Чехословакию?

— В ресторан «Прага», дурачок. На Арбате. Там лабухи играют. Есть там один кадр… Гриша. Кличка — Контрабас.

— И чем он хорош?

— Тем, что его выгнали из оркестра Утесова за пьянство и «музыкальное хулиганство». Говорят, он однажды на правительственном концерте вставил в «Катюшу» соло из Дюка Эллингтона. Скандал был жуткий.

— Соло Эллингтона в «Катюше»? — глаза Макса загорелись. — Это наш человек.

— Он пьет, Сев. Страшно пьет. И характер у него — не сахар. Пошлет он тебя.

— Пусть посылает. Главное, чтобы руки помнили. Как его найти?

— Вечером в «Праге». Он там на басу в ВИА играет. Только внутрь тебя не пустят. Там швейцар, дядя Боря, — цербер похлеще нашей вахтерши. Без галстука и трешки в кармане даже не смотрит.

Макс похлопал по карману вельветовых брюк. Трешки не было. Была мелочь на проезд и бешеное желание сделать что-то настоящее.

— Прорвемся. Спасибо, Лен. Ты сегодня волшебница. Звук — космос.

— Иди уже, космонавт, — она легонько толкнула его в плечо. — И смотри, чтобы Контрабас тебя этим басом не прибил. Он тяжелый.

Макс вышел в коридор. В голове уже звучал новый ритм. Толик — это каркас, сетка. Гриша — это мясо, жир, свобода. Если соединить их вместе…

Он выскочил на Пятницкую. Весеннее солнце слепило глаза. До вечера надо было найти деньги, галстук и способ обмануть цербера у входа в самую пафосную кормушку Москвы.

Вечерний Арбат уже зажигал фонари — молочно-белые шары на чугунных столбах, отбрасывающие длинные, дрожащие тени на асфальт. Москва готовилась к ночи, но если для спальных районов это означало сон под бубнеж телевизора, то здесь, в центре, жизнь только начинала разгоняться.

Ресторан «Прага» возвышался на углу как океанский лайнер, пришвартованный в сухопутном порту. Огромные витринные окна светились теплым золотом, обещая прохожим недоступную сказку: хрусталь, крахмал, заливное из осетрины и жизнь, в которой нет очередей за колбасой.

У парадного входа толпился народ. Кто-то смиренно ждал, надеясь на чудо, кто-то нервно курил, поглядывая на часы. Это была не просто очередь за едой — это была очередь за статусом.

Макс остановился поодаль, поправил воротник вельветового пиджака. Вид у него был, мягко говоря, не для «Праги». Студент-гуманитарий, только что вылезший из библиотечной пыли. Но отступать было некуда.

Подошел к тяжелым дубовым дверям. Путь преграждала фигура швейцара.

Это был не человек, а монумент. Ливрея с золотыми пуговицами сидела на нем так, словно он родился в ней при царе Горохе. Фуражка с околышем, седые усы щеточкой и взгляд, сканирующий рентгеном кошелек и социальное происхождение.

Дядя Миша — так звали местную легенду — знал в лицо всех: от министров до валютных проституток. Макса он не знал.

— Мест нет, — произнес швейцар, даже не повернув головы. Голос звучал как лязг засова. — Спецобслуживание.

Макс не сбавил шаг. В двадцать четвертом году фейс-контроль проходился либо по спискам, либо по наглости. Здесь работали другие механизмы.

— Мне не кушать, отец. Мне человека найти. На пять минут.

Швейцар скосил глаз. Оценил потертые джинсы (фарца, но дешевая), очки (интеллигент, значит, бедный), отсутствие галстука.

— Ищи на улице. Здесь приличное заведение, а не справочное бюро. Отойди, не загораживай проход гражданам.

К дверям как раз подплывала черная «Волга». Из нее выкатывался грузный мужчина в ондатровой шапке.

Макс понял: сейчас или никогда.

В кармане лежала трешка — три рубля одной бумажкой. Зеленая, хрустящая. Деньги, занятые у Пети Трактора «до стипендии». Это был обед, ужин и завтрак на три дня. Или пропуск в мир тяжелого люкса.

Макс ловким движением фокусника извлек купюру. Сложил её вчетверо.

— Командир, — шепнул он, подходя вплотную, пока «ондатровая шапка» расплачивалась с таксистом. — Очень надо. Дело жизни и смерти. И музыки.

Швейцар не изменился в лице. Его рука сделала едва уловимое движение, и зеленая бумажка исчезла в широком рукаве ливреи, словно растворилась в воздухе. Магия советского сервиса.

— Галстук где? — буркнул дядя Миша, глядя поверх очков Макса.

— Дома забыл. Я в углу постою, в тени. Отсвечивать не буду.

— Пять минут. Если администратор заметит — вылетим оба. Пошел.

Тяжелая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить тощее тело студента.

Макс скользнул внутрь.

Сразу накрыло волной тепла, запахов и звуков.

Пахло дорогим табаком (не «Примой», а «Мальборо» и сигарами), жареным мясом, духами «Клима» и «Красная Москва», коньяком и… деньгами. Этот запах ни с чем не спутать — смесь уверенности, вседозволенности и легкого страха все это потерять.

Огромный зал, уставленный столиками, сиял. Зеркала на стенах множили огни массивных люстр. Официанты в белых перчатках лавировали между столами с подносами, на которых дымились котлеты по-киевски и потели графины с водкой.

Публика была пестрой. За одним столом гуляли «цеховики» — люди в кожаных пиджаках с бегающими глазами. За другим чинно сидела номенклатурная семья: папа с каменным лицом, мама в золоте и скучающая дочка. В углу громко смеялись иностранцы, окруженные девушками с слишком ярким макияжем.

Но Макса интересовала не еда и не женщины.

Его взгляд устремился в глубину зала, где на возвышении располагалась сцена.

Там, в свете софитов, работал ВИА.

Стандартный набор: ионика на тонких ножках, ударная установка с логотипом ресторана, два гитариста в одинаковых люрексовых пиджаках и вокалист с микрофоном на стойке.

Они играли «Синий иней». Играли профессионально, слаженно, но с такими лицами, будто разгружали вагоны с углем. Это была работа. Тяжелая, скучная лабушская работа.

— … Синий, синий иней лег на провода… — выводил вокалист, дежурно улыбаясь в зал.

Макс прищурился, выискивая цель.

Вот он.

Справа, чуть в тени, стоял басист.

Гриша «Контрабас».

Он действительно напоминал контрабас, который по ошибке превратили в человека. Огромный, грузный, с животом, нависающим над ремнем. Лицо помятое, с мешками под глазами, в которых можно было хранить картошку. Седые волосы зачесаны назад, открывая высокий, потный лоб.

В его огромных руках-лапах изящная болгарская бас-гитара «Орфей» (скрипка-бас, копия «Хофнера» Маккартни) казалась игрушечной.

Гриша стоял, широко расставив ноги, и смотрел куда-то поверх голов жующей публики, в точку на дальней стене. Взгляд его был пустым и бесконечно усталым.

Но Макс смотрел не на лицо. Он смотрел на руки.

И слушал.

Он отключил в голове шум зала, звон вилок, смех, голос вокалиста. Оставил только низкие частоты.

Басовая партия в «Синем инее» простая: тоника-квинта, ровные восьмые. *Пум-пум-пум-пум.* Скука смертная.

Так играл бы любой ученик музучилища.

Но Гриша играл иначе.

Макс подошел ближе, прячась за колонной.

Между основными нотами, в те микросекунды, когда обычный басист просто держит паузу, Гриша вставлял «призрачные ноты» — *ghost notes*. Едва слышные, перкуссивные глушения струн.

*Пум-(чик) — пум-(чик-та) — пум.*

Это не меняло мелодию, не мешало вокалисту, администратор не мог бы придраться. Но это создавало внутреннюю пружину. Драйв.

А вот переход на припев. Вместо стандартного хода Гриша сыграл быструю хроматическую пробежку, задев пальцем струну так, что она мяукнула, как безладовый бас Жако Пасториуса.

Это длилось долю секунды. Хулиганство. Музыкальная фига в кармане.

— Ай да Гриша… — прошептал Макс, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Тебе же скучно, дядя. Ты же там умираешь от тоски. И развлекаешь себя джазом, который никто не слышит.

Песня закончилась. Зал жидко похлопал — люди были заняты едой.

Музыканты опустили инструменты.

— Перерыв пятнадцать минут! — объявил конферансье. — Для вас работает танцевальная программа, а наш ансамбль уходит на перезарядку!

Гриша первым стянул ремень гитары через голову. Поставил инструмент на стойку с такой брезгливостью, словно это была лопата. Не говоря ни слова коллегам, он развернулся и тяжелой походкой медведя-шатуна направился к служебному выходу.

Ему нужно было горючее.

Макс отлип от колонны. Путь был свободен.

Швейцар предупреждал про пять минут. Прошло три.

Он двинулся следом, лавируя между официантами. Сердце стучало в ритме того самого скрытого грува, который он только что услышал.

Лена была права. Это был гений. Спившийся, разочарованный, циничный, но гений.

Осталось только убедить его, что есть вещи поинтереснее водки. Например, фанк.

Толкнул дверь с табличкой «Служебный вход», в которую только что скрылась широкая спина басиста. В лицо пахнуло холодным воздухом, помойкой и дешевым табачным дымом.

Арена для переговоров была готова.

Задний двор ресторана «Прага» представлял собой изнанку праздника. Если фасад сиял огнями и обещал сладкую жизнь, то здесь царила суровая проза общепита. Пахло прокисшими щами, мокрым картоном и помойкой. Вдоль кирпичной стены, покрытой вековой копотью, громоздились деревянные ящики с пустой тарой и мусорные баки, над которыми даже в сумерках вились жирные, ленивые мухи.

Дверь за спиной Макса хлопнула, отсекая шум оркестра. Тишина навалилась плотным, холодным одеялом.

Гриша стоял в тени, прислонившись спиной к кирпичной кладке. В руке тускло блеснула плоская металлическая фляжка. Он сделал быстрый, жадный глоток, поморщился, занюхал рукавом пиджака и только потом выдохнул.

Это был ритуал. Заправка горючим, чтобы механизм мог работать дальше.

Макс шагнул в круг света от единственной тусклой лампочки над дверью. Ботинок хрустнул по битому стеклу.

Гриша дернулся, пряча флягу во внутренний карман. Глаза у него были мутные, но цепкие. Он смерил студента тяжелым взглядом из-под насупленных бровей.

— Заказ песен — через официанта, — прохрипел он голосом, в котором звенела битая посуда. — «Мурку» не играем. «Ландыши» — десять рублей. Вали отсюда, парень. Здесь служебная территория.

— Мне не нужны «Ландыши», — спокойно ответил Макс, останавливаясь в паре шагов. — И «Мурка» мне даром не сдалась.

Гриша хмыкнул, доставая пачку «Столичных». Чиркнул спичкой. Огонек осветил его мясистое лицо с глубокими носогубными складками.

— А что тебе нужно? Автограф? Так я не Магомаев. Я — мебель, которая издает низкие звуки.

— Мне нужно знать, зачем ты вставил хроматический проход в бридже «Синего инея».

Вопрос повис в воздухе. Гриша замер с сигаретой у рта. Огонек пополз к пальцам, но он не заметил.

Медленно повернул голову. Взгляд изменился. Из него ушла скука, появилось настороженное удивление.

— Чего?

— Второй куплет. Переход на припев. Ты сыграл хроматику от ля до ре. С мелизмами. И добавил «мертвые ноты» в ритм-секции. *Ghost notes*. Никто в зале этого не понял. Вокалист — тем более. Ты играл это для себя.

Гриша затянулся, выпустил струю дыма в ночное небо.

— Ушастый, значит… — пробормотал он уже без агрессии. — Студент? Консерватория?

— Литинститут. Но слух есть.

— Слух — это проклятие, парень. — Гриша сплюнул под ноги. — Лучше бы я был глухим. Играл бы «тум-пум» и радовался жизни. А так… Слышу, как они фальшивят. Слышу, как барабанщик загоняет темп. Слышу, как жизнь уходит в унитаз под этот «синий-синий иней».

— Так зачем ты там сидишь? — Макс кивнул на дверь.

— А где мне сидеть? В филармонии? — Гриша горько усмехнулся. — Меня оттуда выперли пять лет назад. За «аморалку» и джазовые наклонности. А здесь тепло, кормят и наливают. Трудовая книжка лежит, стаж идет. Чего еще надо старому лабуху?

— Музыки.

— Музыки здесь нет. Здесь есть гарнир к котлете по-киевски.

— А если я предложу тебе музыку? Настоящую. Такую, от которой пальцы чешутся.

Гриша рассмеялся. Смех у него был тяжелый, кашляющий.

— Ты? Студент в драных штанах? Что ты мне предложишь? Бардовскую песню у костра? «Изгиб гитары желтой»? Иди уроки учи, мальчик. Я играл свинг, когда ты еще пешком под стол ходил.

Макс понял: пора выкладывать козыри. Словами этого мастодонта не пробить. Нужен ритм.

Инструмента не было. Макс огляделся. Металлическая перилa крыльца. Пустая коробка из-под болгарского лечо.

Пойдет.

Он подошел к перилам.

— Послушай, Гриша. Просто послушай.

Макс начал выбивать ритм ладонями по железной трубе.

*Клэк-тум-цсс. Клэк-тум-цсс.*

Железо отозвалось холодным, резким звуком. Это был фанковый бит — жесткий, сухой, с оттяжкой на вторую долю.

Гриша скептически наблюдал, стряхивая пепел.

Макс добавил голос. Он начал напевать басовую партию. Не мелодию, а именно бас — густой, рычащий, имитируя слэп.

*Бу-ду-ду-пум. (Пауза). Ба-да-ду-цк.*

Это была линия из *Jaco Pastorius — Come On, Come Over*. Вещь, которая выйдет только через пять лет, в 1976-м. Для 1971 года это было звучание с другой планеты.

Сначала лицо Гриши выражало лишь снисходительность. Но на четвертом такте его нога — в лакированном концертном туфле — дернулась.

*Топ.*

Ритм работал. Он бил прямо в подкорку, минуя алкогольный туман и цинизм. Это была синкопа такой плотности, что устоять было невозможно.

Макс усложнил партию голосом, добавив синкопированные верха, имитируя духовую секцию. Он качал. Он один, без инструментов, создавал в грязном переулке грув, достойный сцены Нью-Йорка.

Гриша перестал курить. Сигарета тлела в пальцах. Он наклонил голову, слушая. Его профессиональное ухо мгновенно разложило этот хаос на составляющие.

— Шестнадцатые… — пробормотал он. — С точкой… Слэп? Ты имитируешь слэп голосом?

Макс резко оборвал ритм. Ударил ладонью по перилам — *Точка.*

В переулке снова повисла тишина, но теперь она звенела.

— Это фанк, Гриша, — выдохнул Макс, восстанавливая дыхание. — Это то, что мы будем играть. Не «Мурку». Не романсы. А вот это. Жирное, вкусное мясо.

Басист молчал. Он смотрел на Макса уже не как на студента, а как на коллегу. В его глазах боролись два чувства: страх потерять покой и дикий, голодный азарт музыканта.

— Откуда ты это взял? — тихо спросил он. — Я такого не слышал. Ни у Утесова, ни у Лундстрема. Это… черное? Американское?

— Это будущее. И я собираю банду. У меня есть барабанщик — метроном, который не сбивается. У меня есть материал. Мне нужен бас. Мне нужен ты. Потому что те пацаны в люрексе там, на сцене, сыграют это ровно по нотам и убьют весь кайф. А ты сыграешь мимо нот. Ты дашь свинг.

Гриша швырнул окурок в урну. Попал точно в центр.

— В Совке такое не дадут играть. Запретят. Скажут — идеологическая диверсия.

— А мы не будем спрашивать разрешения. Мы будем играть в подвале. Для себя. Пока не станем круче всех.

— В подвале… — Гриша усмехнулся, но уже мягче. — Романтика… Денег, я так понимаю, нет?

— Ни копейки. Только слава. Посмертная, возможно.

Басист покачал головой, глядя на свои огромные руки.

— Дурак я старый… Мне до пенсии надо досидеть, а ты меня в революцию тянешь.

Дверь ресторана приоткрылась. Выглянул конферансье.

— Гриша! Выход через минуту! Ты где пропал?

— Иду! — рявкнул Контрабас.

Он повернулся к Максу. Взгляд стал жестким, деловым.

— Где вы сидите?

— Литинститут. Подвал. Вход со двора, спросить Толика.

— Завтра. В семь вечера. Приду со своим «веслом». Но предупреждаю, студент: если барабанщик будет кривой, я ему палочки в… уши засуну. И тебе гитару на голову надену. Я люблю профессионализм.

— Он не кривой. Он — калькулятор. Тебе понравится.

Гриша хмыкнул, поправил бабочку на шее.

— И еще. Портвейн с тебя. «777». Две бутылки. Без гонорара я не работаю.

— Будет портвейн.

— Смотри мне.

Басист развернулся и, не оглядываясь, нырнул обратно в тепло и свет ресторана. Дверь захлопнулась.

Макс остался один в темноте переулка. Холод пробирал до костей, но внутри было жарко.

Вторая деталь механизма найдена. Бас есть.

Осталось найти две бутылки портвейна и не дать этим двум гениям — математику и алкоголику — убить друг друга на первой репетиции.

Макс посмотрел на небо. Звезд не было видно из-за городской засветки, но он знал, что они там есть. И скоро одна из них загорится ярче других.

Он двинулся к выходу из переулка, насвистывая ту самую басовую линию Пасториуса.

Вечер переставал быть томным. Вечер становился ритмичным.

Ночная Москва семьдесят первого года была похожа на глубокий, темный океан, в котором редкие островки света лишь подчеркивали масштаб тишины. После душного, прокуренного воздуха «Праги» и наэлектризованной атмосферы радиостудии улица казалась глотком родниковой воды.

Макс и Лена шли по Новому Арбату — витрине советского модернизма. Высотки-книжки, днем казавшиеся серыми и казенными, сейчас, в темноте, превратились в светящиеся перфокарты. Широкий проспект был пустынен. Лишь изредка проносилось такси с зеленым огоньком, шурша шинами по идеально чистому асфальту, да вдалеке, как огромные ночные жуки, ползли поливальные машины, оставляя за собой мокрый, блестящий след.

Они шли молча. Лена куталась в легкий плащ — майские ночи еще дышали холодом. Она устала после смены, но домой не спешила. Рядом с этим странным парнем, в котором уживались наглость фарцовщика и мудрость профессора, ей было интереснее, чем в теплой постели.

— Значит, нашел? — нарушила она тишину, когда они свернули в переулки старой Москвы, где эхо шагов отлетало от стен купеческих особняков.

— Нашел.

— И как он?

— Живой. Пьет, конечно, как верблюд перед переходом через Сахару, но руки помнят всё.

Лена хмыкнула, поправляя ремешок сумочки.

— Ты понимаешь, что собираешь цирк шапито? Один — математик-аутист, который стучит по энциклопедиям. Второй — алкоголик-виртуоз, которого выгнали отовсюду, откуда можно выгнать. Третий — ты, поэт-недоучка с манией величия. И что вы будете играть? «Полет шмеля» на пустых бутылках?

Макс улыбнулся. Ему нравился этот скепсис. Он заземлял.

— Мы будем играть жизнь, Лен. А жизнь — это и есть цирк. Смотри…

Он остановился у чугунной решетки бульвара. Под ногами лежали тени от веток лип, похожие на венозную сетку.

— Музыка — это не ноты. Ноты может сыграть и шарманка. Музыка — это конфликт. Это спор.

— Спор кого с кем?

— Порядка и Хаоса. Вот Толик — это Порядок. Это сетка. Клетка. Жесткая структура. Если оставить только его, будет скучно. Будет марш. А Гриша — это Хаос. Это пьяный корабль, который болтает по волнам. Он хочет уплыть в атональность, в грязь, в свободу.

— И?

— И если их столкнуть лбами, возникнет искра. Толик будет держать Гришу, чтобы тот не упал, а Гриша будет расшатывать Толика, чтобы тот не превратился в робота. В этом напряжении, в этой борьбе и рождается драйв. Свинг. То самое чувство, когда сердце пропускает удар.

Лена посмотрела на него внимательно. В свете фонаря её глаза казались почти черными, бездонными.

— Ты так говоришь… Как будто формулу любви выводишь. А где во всем этом ты?

— А я — клей. Я тот, кто объяснит Хаосу, что Порядок ему нужен, чтобы оттолкнуться.

Они двинулись дальше. Вышли на набережную. Москва-река текла черно и густо, отражая редкие огни. Ветер с воды пах тиной и мазутом — запахом большого города.

— Знаешь, — тихо сказала Лена, глядя на воду. — Я ведь тоже искала этот… конфликт. На радио. Я слышу, как фальшивят народные артисты. Слышу, как мертвеет звук, когда его загоняют в рамки ГОСТа. Но я думала, что так и надо. Что профессионализм — это когда чисто и скучно. А ты сегодня показал, что грязь может быть красивой.

— Грязь — это фактура, — кивнул Макс. — Как зерно на кинопленке. Без него картинка пластиковая.

Они подошли к Крымскому мосту. Огромная стальная конструкция висела над рекой, легкая и мощная одновременно. Здесь было ветрено. Лена поежилась.

Макс, повинуясь инстинкту, который был у него и в двадцать первом веке, и сейчас, снял пиджак и накинул ей на плечи. Она не сопротивлялась. Пиджак пах его теплом и, совсем чуть-чуть, тем самым ресторанным дымом.

— Спасибо. А сам замерзнешь?

— Я горячий. Во мне сейчас адреналина на троих.

Они остановились у перил. Город лежал перед ними — спокойный, величественный, еще не испорченный рекламными щитами, еще не знающий пробок.

— Спой, — вдруг попросила Лена.

— Здесь?

— А почему нет? Никого нет. Только река. И я. Ты ведь обещал показать что-то не про «партию».

Макс посмотрел на неё. Она ждала. Не как критик, не как звукорежиссер, а как женщина, которая хочет поверить в чудо.

Гитара осталась в общежитии. Но музыка была внутри.

Он начал тихо напевать. Без слов. Просто мелодию.

Это была *«Fragile»* Стинга, но адаптированная, переосмысленная. Меланхоличная, тягучая, как эта река.

*Мм-м-м… Та-да-да…*

Он задал ритм, едва слышно щелкая пальцами. Щелчки были сухими, четкими, как тиканье часов в пустой комнате.

Мелодия поднималась и опускалась. Она была сложной, джазовой, с неожиданными полутонами, которые в 1971 году звучали как откровение.

Лена слушала, наклонив голову. Она ловила гармонию на лету. Её профессиональное ухо мгновенно выстроило аккорды.

И вдруг она вступила.

Тихо, в терцию. Её голос, чистый, лишенный эстрадного пафоса, вплелся в мелодию Макса идеально.

Она не знала мотива, но она чувствовала, куда он идет. Она предвосхищала поворот мелодии за долю секунды до того, как Макс его делал.

Это был резонанс.

Два голоса слились над ночной Москвой. Мужской — чуть хрипловатый, ритмичный, и женский — прозрачный, летящий.

Они стояли на мосту, два человека из разных миров, соединенные звуковой волной.

Макс почувствовал, как перехватило горло. Это было интимнее, чем секс. Это было полное совпадение частот.

Они допели фразу и замолчали одновременно.

Звук ушел, растворился в шуме ветра, но ощущение вибрации осталось в воздухе.

Лена смотрела на него широко открытыми глазами. В них было удивление и… испуг? Испуг от того, как легко и глубоко она впустила его в свое пространство.

— Это не советская песня, — прошептала она. — Так у нас не пишут. Слишком… лично. Слишком хрупко.

— Может, пора начать писать так?

— Это опасно, Сева. Такое не пропустят в эфир. Это музыка для кухни. Для двоих.

— Все великое начинается на кухне.

Макс осторожно коснулся её руки, лежащей на холодных перилах. Её пальцы были ледяными, но ладонь горячей. Она не отдернула руку.

— Ты странный, Морозов. Ты как будто упал с Луны. Знаешь такие вещи, которых знать не должен. Играешь ритмы, которых здесь нет. Смотришь на меня так, будто мы знакомы сто лет. Кто ты?

Макс смотрел на реку. Сказать правду? «Я продюсер из 2024 года, попавший в тело студента»? Она сдаст его в психушку, и будет права.

— Я просто тот, кто слышит, — ответил он, сжимая её пальцы чуть крепче. — И тот, кто искал именно тебя. Потому что без твоих ушей моя музыка — просто шум в голове.

Лена вздохнула, но в этом вздохе не было тяжести. Она приняла этот ответ.

— Ладно, пришелец. Веди меня домой. А то твой пиджак греет, но ноги уже не идут.

Они двинулись прочь с моста, в сторону общежития. Теперь они шли ближе друг к другу. Ритм их шагов синхронизировался.

*Цок-цок. Топ-топ.*

Макс чувствовал: сегодня он завербовал не просто звукорежиссера. Он нашел союзника. И, возможно, что-то большее.

Но впереди было самое сложное. Завтра в подвале встретятся Лед и Пламя — Толик и Гриша. И если Макс не удержит этот реактор, рванет так, что мало не покажется.

Но сейчас, в темноте весенней ночи, рядом с этой девушкой, он верил, что справится.

Музыка уже звучала. Осталось только сыграть её громко.

Подвал института встретил их тишиной, какая бывает только в бомбоубежищах или склепах. Здесь, под толщей бетона и старой кирпичной кладки, городской шум умирал, не долетая до пола. Лампочка под потолком, засиженная мухами, давала тусклый, желтушный свет, в котором пылинки кружились, как микроскопические планеты.

Толик был на месте. Он сидел на своем троне из списанных стульев, окруженный бастионами книг. Сегодня его установка претерпела модернизацию. К томам Большой Советской Энциклопедии добавилась пустая жестяная банка из-под индийского чая (в качестве хай-хэта) и фанерный ящик, набитый ветошью (том-том).

Математик нервничал. Он протирал очки краем свитера, то и дело поправляя стопки книг, выверяя их положение с геодезической точностью.

Дверь протяжно скрипнула, впуская в спертый воздух подвала запах перегара и дорогого табака.

На пороге возник Гриша «Контрабас».

В полумраке он казался огромным. Его фигура в пальто нараспашку заполняла проем. За спиной, в брезентовом чехле, висел инструмент, похожий на упакованное тело. Бас-гитару он не принес — принес акустический контрабас. «Дерево», как называли его лабухи.

Гриша шагнул внутрь, окинул взглядом помещение: горы хлама, паутина в углах и тощий очкарик, сидящий перед стопкой книг с карандашами в руках.

Лицо музыканта медленно налилось кровью.

Он развернулся к Максу, который закрывал дверь.

— Ты издеваешься, студент? — голос Гриши рокотал, как камнепад. — Я тащился через весь город с этой дурой на горбу, чтобы играть в каптерке? С кем? С этим… библиотекарем?

Он ткнул толстым пальцем в сторону Толика. Тот вжался в плечи, уронив карандаш.

— Это не библиотекарь, Гриша. Это ритм-секция.

— Ритм-секция? — Гриша сплюнул на пол. — Это цирк уродов! У него же вместо барабанов макулатура! Ты меня за идиота держишь? Я играл с Эдди Рознером! Я лауреат конкурса артистов эстрады шестьдесят пятого года! А ты мне подсовываешь банки из-под чая!

Он поправил лямку чехла.

— Всё. Концерт окончен. Я пошел. А ты, Севка, должен мне три рубля за такси и за моральный ущерб.

Гриша двинулся к выходу, сметая плечом воздух как ледокол.

Макс не сдвинулся с места, преграждая путь.

— А ты боишься, Гриша?

Басист замер. Навис над Максом горой.

— Чего?

— Боишься, что этот «библиотекарь» будет держать ритм ровнее, чем твой хваленый оркестр? Боишься, что на фоне его точности твоя лажа вылезет наружу?

В подвале повисла тишина. Толик перестал дышать.

Гриша сощурил заплывшие глазки. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Ты, щенок… Ты кого на понт берешь? Я ритм держал, когда ты еще в пеленки дул.

— Так докажи. Или стареешь? Руки дрожат, смычок падает?

Это был удар ниже пояса. Грубый, запрещенный прием. Но с такими людьми, как Гриша, дипломатия не работала. Их можно было взять только на «слабо».

Гриша с шумом выдохнул через нос. Сдернул с плеча огромный чехол.

— Ладно. — Он рывком расстегнул молнию. — Доставай свою балалайку, Морозов. Я сейчас тебе покажу «точность». А потом надену эту энциклопедию очкарику на голову.

Из чехла показался контрабас. Старый, потертый, местами со сколотым лаком, но благородный. Темное дерево, гриф, отполированный тысячами прикосновений. Гриша обнял его привычным жестом, как любимую, но сварливую жену.

Щелкнул шпилем, уперев его в бетонный пол.

— Что играем? Блюз? Свинг?

— Фанк, — сказал Макс, доставая свою «ленинградку». — Тональность Ми. Темп сто десять. Толик, дай бит. Прямой. Ровный. Как сердцебиение у покойника.

Толик, бледный как мел, поднял карандаши.

Макс кивнул.

*Клэк.* (Удар по тому «С»).

*Бум.* (Удар по тому «А»).

*Клэк. Бум. Клэк. Бум.*

Звук был сухим, коротким, лишенным эха. Это было похоже не на музыку, а на работу печатного станка. Но это было идеально ровно. Ни микросекунды отклонения.

Гриша поморщился, как от зубной боли. Для его джазовой души эта механистичность была оскорблением.

— Тьфу, робот Вертер… — проворчал он. — Ладно. Держись, математик.

Гриша дернул струну.

*Ду-ум.*

Глубокий, бархатный звук наполнил подвал, заставив вибрировать диафрагму.

Гриша начал играть. Сначала лениво, просто обозначая тонику. Он явно хотел показать, что делает одолжение.

Макс вступил на гитаре. Он начал играть «чес» — быстрый, ритмичный бой с глушением струн левой рукой. *Чики-ваки, чики-ваки.*

Картинка начала складываться.

Сухой стук карандашей Толика создавал жесткую сетку. Каркас.

Гитара Макса давала перкуссивную фактуру.

А контрабас…

— Гриша, гуляй! — крикнул Макс сквозь ритм. — Не сиди на тонике! Раскачивай!

И Гриша завелся.

Его пальцы забегали по грифу. Он перестал играть просто бас. Он начал играть контр-мелодию. Он отставал от бита на долю секунды — тот самый *laid back*, оттяжка, которая создает ощущение вальяжности, — а потом догонял его, врезаясь в сильную долю вместе с ударом Толика.

*Бум-шлеп-ду-ду-ду-Бум!*

Глаза Толика за линзами очков расширились. Он слышал эту «ошибку», это отставание Гриши, и его математический мозг пытался это компенсировать, но Макс знаком показал: «Держи ровно! Не подстраивайся!».

И Толик держал. Он был скалой, о которую разбивались волны Гришиного свинга.

В этот момент в подвале произошло чудо.

Две противоположности — абсолютный Порядок и абсолютный Хаос — встретились. И вместо того, чтобы уничтожить друг друга, они сцепились в единый механизм.

Возник Грув.

Тот самый, невидимый, но осязаемый дух музыки, который заставляет ногу топать помимо воли.

Гриша закрыл глаза. Его лицо, помятое и злое, вдруг разгладилось. Он начал что-то мычать себе под нос, раскачиваясь вместе с инструментом. Он забыл, что находится в подвале, что играет с дилетантами. Он просто ловил кайф от того, что мог играть быстро, сложно, грязно — так, как ему не давали в «Праге».

Макс улыбался, не переставая чесать ритм. Пот катился по лбу. Он видел: реакция пошла.

— Толик, сбивка! — скомандовал он.

Толик, повинуясь инстинкту, которого сам в себе не подозревал, выдал дробь по фанерному ящику и банке из-под чая.

*Тра-та-та-Дзынь!*

И они снова упали в яму ритма. Вместе. Синхронно.

Они играли минут десять. Без темы, без слов. Просто чистая энергия. Стены подвала, казалось, начали пульсировать. Пыль плясала в свете лампы.

Финал получился спонтанным. Макс резко заглушил струны. Гриша дал последний, низкий слайд вниз по грифу — *Ву-у-ум*. Толик поставил точку ударом по тому «А».

Тишина вернулась, но теперь она звенела в ушах.

Слышно было только тяжелое дыхание троих людей.

Гриша стоял, обняв контрабас, грудь его вздымалась. На лбу блестели капли пота. Он открыл глаза и посмотрел на Толика. Долго, внимательно.

Толик сжался, ожидая, что сейчас его будут бить.

— А ты ничего, очкарик… — хрипло произнес Гриша. — Стучишь, как дятел. В хорошем смысле. Я тебя сбить пытался три раза, а ты ни в какую. Железная у тебя… нервная система.

Толик робко улыбнулся, поправляя очки.

— Это не нервы. Это метроном в голове. Сто десять ударов в минуту.

Гриша хмыкнул, достал платок, вытер шею. Повернулся к Максу.

— Ну что, Морозов. Убедил. Качает. Странно, криво, бездуховно… но качает. Давно я так пальцы не разминал.

— Значит, работаем?

— Работаем, — Гриша полез во внутренний карман за фляжкой, но, вспомнив, что она пуста, досадливо крякнул. — Но условия мои остаются. Портвейн. И чтоб никаких «Ландышей».

— Никаких «Ландышей», — пообещал Макс. — Только хардкор.

— Чего? — не понял Гриша.

— Только настоящая музыка, говорю.

Гриша начал зачехлять инструмент.

— Ладно. Завтра в семь. Я бас-гитару принесу. Электричество нужно. И комбик найди, студент. А то меня за этими банками не слышно будет.

Он закинул чехол на плечо, посмотрел на свою новую «группу» — лохматого студента и испуганного математика — и вдруг усмехнулся, впервые по-доброму.

— «Синкопа», говоришь? Ну-ну. Посмотрим, как эта синкопа по мозгам ударит. Бывайте, гении подвальные.

Дверь хлопнула за его спиной.

Макс опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени.

— Сева… — тихо спросил Толик, собирая разбросанные карандаши. — А что, правда получилось?

— Правда, Толик. — Макс посмотрел на свои пальцы, снова сбитые в кровь. — Мы только что создали машину времени.

Он откинул голову назад, глядя на пятно сырости на потолке.

Механизм собран. Двигатель запущен. Теперь нужен был голос. Нужны были тексты, которые взорвут этот город.

И Макс знал, что напишет их. Прямо сегодня ночью. Потому что теперь ему было, для кого играть.