Поэт из 71г

Глава 17

Вечер в кафе «Молодежное» на улице Горького задыхался от собственной элитарности. Под низкими потолками гулял сизый дым дорогих сигарет, перемешанный с ароматом свежемолотого кофе и коньяка. Зеркальные колонны отражали публику: студентов МГИМО в импортных пиджаках, вальяжных фарцовщиков и тихих интеллектуалов в черных водолазках. На сцене, в желтом круге света, джазовый квинтет выводил тягучую, безупречную балладу.

Севастьян и Гриша стояли у барной стойки, выглядя как пара диверсантов в тылу врага. Джинсовые куртки, надетые поверх тельняшек, едва скрывали армейскую выправку и колючие взгляды. После гаражной пыли и угольного жара котельной столичный лоск казался картонным.

— Джаз… — буркнул Гриша, косясь на музыкантов. — Слишком много нот. Жизни нет. Кисель.

— Жди, — отозвался Макс, не отрывая взгляда от сцены. — Марк сказал: «Смотрите на ударника».

За барабанами сидел парень. Длинные, спутанные волосы закрывали лицо, но даже в полумраке была видна лихорадочная бледность кожи. Фигура казалась хрупкой, почти болезненной. Парень лениво шевелил щетками по тарелкам, едва касаясь меди. В движениях сквозила скука, граничащая с тихим бешенством.

Музыка текла гладко. Саксофонист, закрыв глаза, выдувал нежные, лакированные звуки. Зал одобрительно кивал в такт.

Внезапно барабанщик замер. Руки с зажатыми палочками зависли в воздухе на лишнюю секунду, ломая структуру такта.

Саксофонист обернулся, бросив тревожный взгляд.

Удар.

Резкий, хлесткий, как выстрел в упор, звук рабочего барабана разорвал лирику.

Парень на сцене словно взорвался изнутри. Щетки были отброшены, в руках появились тяжелые палки. Вместо мягкого свинга кафе наполнил локомотивный, первобытный ритм. Бочка заколотила в грудь слушателей, выбивая воздух.

Барабанщик лупил с чудовищной силой, игнорируя партитуру. Волосы метались, закрывая глаза. Лицо исказилось в гримасе ярости.

— Ого… — Гриша выпрямился, подавшись вперед. — Это уже не кисель. Это отбойный молоток.

Саксофонист попытался перекричать грохот, но инструмент сорвался на визг. Лидер бэнда, пианист в бабочке, вскочил, замахал руками, пытаясь остановить безумие. Публика за столиками замерла с открытыми ртами. Официант выронил поднос с кофейными парами.

Барабанщик не останавливался. Палки мелькали в воздухе, превращаясь в сплошное пятно. Звук нарастал, становясь невыносимым. Это был бунт. Восстание ритма против гармонии.

В финале бешеной сбивки парень нанес сокрушительный удар по тарелке. Стойка не выдержала, жалобно звякнула и повалилась на бок.

Тишина, наступившая вслед за этим, была оглушительной.

— Вон! — крик администратора кафе, выскочившего из подсобки, прорезал вакуум. — Дронов, пошел вон! Чтобы ноги твоей здесь не было! Сумасшедший! Псих!

Барабанщик медленно встал. Спокойно, словно ничего не произошло, взял со стула куртку. Взгляд, брошенный в зал, был пустым и злым.

Лидер бэнда что-то орал вслед, размахивая кулаками, но Дронов уже шагал к выходу, расталкивая плечами ошарашенную публику.

— Наш клиент, — Макс поставил недопитый стакан сока на стойку. — Пошли, пока не растворился в переулках.

Выход на улицу Горького обдал ночной прохладой. Огни фонарей дрожали в лужах. Фигура в потрепанной кожанке быстро удалялась в сторону Тверского бульвара.

Макс и Гриша двинулись следом, сохраняя дистанцию.

Дронов свернул в подворотню. Послышался грохот металла.

Когда преследователи вошли во двор, открылась странная картина. Барабанщик стоял у ряда мусорных баков. В руках снова были палочки. Парень методично, с какой-то математической точностью, извлекал звуки из ржавых крышек, водосточной трубы и бетонного бордюра.

Это был сложный, ломаный полиритм. Гулкий, индустриальный шум, превращенный в музыку.

— Андрей? — негромко позвал Макс.

Дронов не обернулся. Ритм ускорился. Удары по трубе звенели, резонируя в тесном пространстве двора.

— Марк прислал? — голос барабанщика был хриплым, прокуренным. — Опоздали. Меня выперли. Окончательно. Саксофонист плачет в туалете.

— Видели, — Макс подошел ближе. — Хорошо зашел. Эффектно.

— Эффектно… — Дронов наконец остановился. Повернулся, разглядывая гостей. Взгляд зацепился за тельняшки под куртками. — А, понятно. Патруль? Комсомольцы-дружинники? Будете лекцию читать о вреде шума для советского человека?

— Стройбат, — коротко бросил Гриша. — Сами шуметь любим.

Дронов усмехнулся, пряча палочки во внутренний карман куртки.

— Стройбат… Это интересно. Что надо? В ансамбль песни и пляски «Красная Лопата» нужен барабанщик? Чтобы играть «Катюшу» в темпе марша? Проходите мимо, солдатики. Я не по этой части.

— «Катюшу» не надо, — Макс закурил, протянул пачку Дронову. — Есть подвал. Есть бас из лопаты и гитара из телефонной будки. Есть звук, от которого в радиусе километра дохнут кошки. И есть ритм, который никто не может выдержать.

Барабанщик затянулся, щурясь от дыма. Ироничная маска на мгновение сползла, обнажив интерес.

— Звучит как диагноз. А аппаратура?

— Самопал. На танковых транзисторах. Пульт в чемодане.

Дронов сплюнул на асфальт, глядя куда-то поверх голов.

— У меня были нормальные установки. «Людвиг», «Премьер». В Гнесинке лизали пыль с тарелок. И где это всё? Тю-тю.

— У нас есть «Амати», — сказал Гриша. — Красная. Перламутровая. В гараже стоит. Скучает.

Барабанщик замер. Имя чешской фирмы подействовало как пароль.

— «Амати»? Живая? Или убитая в хлам?

— Настроим, — пообещал Макс. — Главное — бить по ней можно в полную силу. Никто не выгонит. Стены в яичных лотках.

Дронов замолчал, обдумывая предложение. Во дворе было тихо, только где-то на верхнем этаже хлопнуло окно.

— Бухло? Еда? — деловито спросил он. — Я на голодный желудок не соображаю. У меня метаболизм как у реактора.

— В котельной всегда есть уголь и чайник, — Макс кивнул в сторону выхода из двора. — А в гараже — тушенка и Жора. Жора найдет всё.

Дронов вытолкнул окурок щелчком пальцев.

— Ладно, стройбат. Показывайте свой бункер. Если там окажется попса — разобью вашу «Амати» о ваши же бритые головы.

Макс и Гриша переглянулись.

Первый шаг был сделан. Мотор для группы найден. Осталось проверить, выдержит ли этот мотор запредельные нагрузки гаражного рока.

Будет громко. Будет грязно. Поехали.

Подворотни Марьиной Рощи встречали сыростью и запахом прелой листвы. Дронов шагал размашисто, сунув руки в карманы потертой кожанки, то и дело сбиваясь на странный, рваный шаг, словно отбивая подошвами невидимый такт. Гриша и Макс вели гостя сквозь лабиринты бетонных коробок, мимо спящих грузовиков и ржавых детских площадок.

Гаражный кооператив «Мотор» спал под присмотром единственного фонаря у будки сторожа. Дядя Вася, в неизменном шлемофоне, дремал, привалившись к стене, прижимая к груди пустую бутылку как боевое знамя.

— Секретный объект? — Дронов скептически оглядел ряды железных ворот. — В таких местах обычно прячут краденые запчасти или варят самогон. Вы уверены, что здесь рождается искусство, а не административное правонарушение?

— Грань тонка, — отозвался Макс, выуживая связку ключей. — Но звук в кирпиче варится лучше, чем в консерваторских залах. Стены не спорят.

Лязгнул засов. Створка бокса № 42 отошла в сторону с протяжным, металлическим стоном. Из темноты пахнуло канифолью, сыростью и пылью яичных лотков. Макс щелкнул рубильником. Желтый свет тусклой лампочки выхватил из мрака нагромождение аппаратуры.

Дронов вошел внутрь, мгновенно преобразившись. Скепсис сменился хищным любопытством. Взгляд заскользил по стенам, обитым картонными пирамидками, по самодельному пульту в чемодане, по моткам проводов, змеившимся под ногами.

— Лаборатория доктора Франкенштейна… — пробормотал барабанщик, подходя к установке *Amati*.

Красный перламутр в тусклом свете казался кровавым. Дронов коснулся пальцами обода малого барабана. Провел ладонью по пластику томов.

— Не убитая, — констатировал гость. Голос стал серьезным. — Но настроена под кабак. Слишком много звона. Слишком мало мяса.

Он сбросил кожанку на пол, оставшись в черной майке с обрезанными рукавами. На бледных руках проступили татуировки — не тюремные, а странные графические знаки, похожие на ноты или алхимические символы.

— Настраивай под себя, — Макс подошел к усилителю. — Инструменты есть. Мы пока разогреем «Венец».

Толик, возникший из-за стеллажей как привидение (ночная смена в детском саду еще не началась), молча кивнул и принялся щелкать тумблерами. Лампы мигнули, наполняя гараж уютным малиновым свечением и низкочастотным гулом.

Следующие полчаса прошли в тишине, прерываемой лишь щелчками настроечного ключа и глухими ударами палочек. Дронов работал методично. Опустил стойки ниже. Переставил педаль бочки. Заглушил томы кусками поролона, закрепленными изолентой.

— Глухой звук — честный звук, — пояснил ударник, не оборачиваясь. — Когда тарелки не поют, а кусаются, тогда начинается рок. А джаз оставим толстосумам с Горького.

Гриша взял бас. Ремень «Орфея» привычно лег на плечо. Макс проверил строй «Франкенштейна». Самопальная гитара выглядела рядом с нарядной *Amati* как нищий рядом с принцем, но в руках Макса инструмент казался опасным.

— Что играем? — Дронов уселся на табурет. Осанка изменилась. Сгорбленный парень исчез, в кабине истребителя занял место пилот.

— «Серые крысы», — Макс ударил по струнам. «Фузз» взорвался скрежетом. — Ритм — как работающий пресс. Никаких украшений. Только пульс.

Дронов кивнул. Ударил палочкой о палочку.

— Раз. Два. Три. Четыре.

Удар в бочку был такой силы, что яичные лотки на стенах вздрогнули.

*БУМ!*

Ритм пошел. Это не было похоже на игру прежних сессий. Дрон не просто стучал — он вколачивал звук в бетонный пол. Каждое движение выверено, каждый удар рабочего барабана — как пощечина.

Гриша вступил на басу. Низкие частоты «Орфея» слились с бочкой в единый монолит. Ритм-секция превратилась в тяжелый, неповоротливый, но неумолимый механизм.

Макс врезал рифф. Грязный, ядовитый звук заполнил пространство бокса.

Они играли минут десять без остановки. Дронов вел группу, как заправский дирижер, только вместо палочки в руках были молоты. В середине трека барабанщик вдруг сорвался в бешеную сбивку, прошелся по томам градом ударов и мгновенно вернулся в основной ритм, не сбившись ни на миллисекунду.

Звук в гараже стал осязаемым. Вибрировал воздух, дрожали стекла в воротах. Толик за пультом лихорадочно крутил ручки, пытаясь удержать стрелки индикаторов от зашкаливания.

Финал наступил внезапно. Макс глушанул струны ладонью. Дронов поймал тарелку рукой, обрывая звон.

Тишина вернулась в гараж, но она была другой. Заряженной.

— Ну? — Макс вытер пот со лба. — Попса?

Дронов тяжело дышал. Волосы прилипли ко лбу, глаза горели лихорадочным огнем. Он посмотрел на свои руки, потом на Макса.

— Это… — ударник запнулся, подбирая слова. — Это грязно. Это очень плохо записано. Но это первое место в Москве, где мне не захотелось плюнуть в лицо гитаристу.

Он встал, пнул табурет.

— Бас-гитара — бревно. Гитара — мусор. Но качает так, что у меня пломбы в зубах чешутся.

Гриша довольно хмыкнул, убирая «Орфей» в чехол.

— Значит, сработаемся, Бонам.

— Не называй меня так, — отрезал Дронов. — Джон Бонэм играет в Британии. А я играю в Марьиной Роще. Здесь другие правила.

Дронов подошел к столу, на котором стояла открытая банка тушенки и надкусанный батон. Зацепил пальцем кусок мяса, отправил в рот.

— Ладно, кочегары. Убедили. Завтра принесу свои тарелки. Те, что на стойках — из консервных банок. А нам нужен звон, от которого менты будут креститься.

Макс протянул руку. Дронов пожал её. Ладонь у барабанщика была сухой, горячей и мозолистой — настоящая рука рабочего.

— Программу сделаем за неделю, — Макс посмотрел на Толика. — Писать будем чистовик. С живыми барабанами.

— Сделаем, — кивнул Шерман. — Пульт выдержит.

— Кстати, — Дронов обернулся у выхода. — Марк сказал, вы в котельной работаете?

— Есть такое.

— Приду завтра. Посмотрю, как вы там углём машете. Если ритм на лопате такой же, как на гитаре — значит, группа будет великой.

Барабанщик вышел в ночь. Макс подошел к «Франкенштейну», висевшему на стене. В свете лампочки гитара казалась теперь не мусором, а частью чего-то огромного и неотвратимого.

— Ну что, бойцы, — сказал Макс. — Группа «Синкопа» укомплектована. Пора готовить Москву к землетрясению.

Толик выключил рубильник. Тьма поглотила гараж, но звук барабанов Дрона всё еще вибрировал в кирпичных стенах, обещая, что тишины здесь больше не будет.

Смена в котельной ждала. Жизнь за пределами музыки требовала угля, но внутри каждого уже горел совсем другой пожар.

Ночь в гараже № 42 превратилась в марафон на выживание. Стены, обитые яичными лотками, больше не казались защитой — теперь картонные пирамидки напоминали зубы гигантской пасти, поглощающей остатки кислорода. В центре этого пространства, в круге света от единственной лампы, Дронов истязал красную «Амати».

Барабанщик изменил пространство бокса. Расстановка инструментов стала агрессивной: бочка выдвинута вперед, тарелки задраны под углом, удобным для рубящих ударов. Андрей сидел за установкой, как за пулеметом в окопе. Тело работало на износ, пот градом катился по бледной спине, оставляя мокрые следы на черной майке.

— Снова! — рявкнул Макс, не давая никому передохнуть.

В руках Севастьяна «Франкенштейн» выл, захлебываясь в самодельном «фуззе». Звук перестал быть просто шумом — теперь это была плотная, осязаемая субстанция, заполнившая гараж до самого потолка. Гриша вцепился в гриф «Орфея» мертвой хваткой. Пальцы моряка превратились в поршни, вколачивающие низкие частоты в бетонный пол.

— Раз! Два! Три! Четыре! — палочки Дронова столкнулись над головой.

Удар бочки совпал с ударом баса. Воздух в гараже дрогнул. «Серые крысы» больше не ползали — теперь песня неслась на слушателя со скоростью курьерского поезда. С приходом Дрона музыка обрела позвоночник. Гибкий, стальной, беспощадный. Андрей играл не так, как учили в Гнесинке. Парень ломал академические каноны, добавляя в ритм паузы там, где их не ждали, и взрываясь каскадами ударов в моменты наивысшего напряжения.

Толик за пультом напоминал диспетчера на аварийной станции. Стрелки индикаторов на чемодане бились в красном секторе. Шерман лихорадочно крутил эбонитовые ручки, пытаясь отделить голос Макса от гитарного рева.

— Зашкаливает! — крикнул Толик, поправляя очки. — Лента не держит! Трансформатор греется!

— Плевать! — Макс прильнул к микрофону, обернутому поролоном. — Пиши как есть! Пусть горит!

Голос вырывался из груди хриплым, сорванным потоком. В словах больше не было студенческой рефлексии. Только злость человека, познавшего вкус бетона и тяжесть кирзового сапога. Дрон подхватил настроение, обрушив на тарелки серию ударов, от которых в ушах поплыл звон.

Синергия возникла внезапно. В какой-то момент гараж перестал существовать. Исчезли яичные лотки, исчез запах мазута, исчезла усталость. Остался только Ритм. Монолитный, всепоглощающий гул, в котором четыре человека стали деталями одного двигателя. Дронов и Гриша создали «замок» — ту самую магическую связь ритм-секции, когда бас и барабан бьют как одно сердце.

— Вот оно! — Гриша закричал, не прерывая игры. — Лови волну, Севка!

Макс закрыл глаза. Гитара в руках перестала быть куском дерева с проводами. Она стала продолжением нервной системы. Каждый аккорд отдавался в позвоночнике. Дрон выдал бешеную сбивку, перейдя с рабочего барабана на томы, звук стал утробным, тяжелым, как обвал в шахте.

Финал трека был подобен взрыву. Дронов нанес финальный удар по тарелке и мгновенно заглушил её рукой. Макс выключил гитару.

Тишина, наступившая в гараже, была тяжелой, почти физически ощутимой. В ушах звенело, пульс колотил в висках. Четверо мужчин стояли в полумраке, тяжело дыша.

Дронов медленно опустил палочки. Волосы прилипли к лицу, глаза светились безумным торжеством. Парень посмотрел на свои ладони — кожа на суставах была сбита, на малом барабане виднелись капли крови.

— Это не джаз… — прохрипел ударник, вытирая лицо краем майки. — И это не рок-н-ролл. Это какая-то… индустриальная казнь. Мне нравится.

Толик нажал кнопку «Стоп» на магнитофоне. Бобины замерли.

— Записано, — Шерман снял наушники. Лицо инженера выражало крайнюю степень потрясения. — Такого звука в этой стране еще не было. Это… страшно.

Жора, сидевший в углу на ящике с джинсами, выглядел так, будто увидел привидение. Фарцовщик забыл про сигарету, которая догорела до самого фильтра, обжигая пальцы.

— Ребята… — выдохнул Жора. — Если Марк это услышит… он вас не в подвал ДК потащит. Он вас в космос запустит. Это ж напалм. Чистый напалм.

Макс подошел к «Амати». Положил руку на плечо Дрона.

— Добро пожаловать в ад, Андрей. Теперь ты понимаешь, почему мы кочегары?

Дронов усмехнулся, обнажив зубы.

— В такой печке греться — одно удовольствие. Давай послушаем, что этот чемодан зафиксировал.

Толик отмотал пленку. Нажал «Воспроизведение».

Из колонок вырвался Ритм. Даже сквозь шумы советской ленты и искажения самопального пульта пробивалась чудовищная мощь. Барабаны Дрона звучали как удары молота Тора. Бас Гриши обволакивал всё это густым, маслянистым слоем. А сверху резала слух гитара Макса — ядовитая, грязная, настоящая.

— Мотор группы найден, — Макс посмотрел на Гришу. — Теперь мы укомплектованы.

Дронов встал, потянулся всем телом, хрустнув суставами.

— Ладно, кочегары. Убедили. Установка — огонь, хотя стойки надо переварить. Завтра притащу свои тарелки «Zildjian». Выменял у одного фирмача на коллекцию значков ГТО. Будет звон — мало не покажется.

Андрей взял кожанку с пола.

— Кстати, Сев. Песня про крыс — вещь. Только в конце надо добавить еще один такт тишины. Чтобы слушатель успел испугаться.

— Добавим, — кивнул Макс.

Группа «Синкопа» перестала быть экспериментом. Родился Зверь. С четырьмя головами, железным ритмом и душой, закаленной в стройбате. Теперь гараж № 42 стал слишком тесен для такой энергии. Впереди ждала Москва, ДК «Энергетик» и первая настоящая ударная волна, способная снести любые бетонные стены.

Толик выключил свет. Но даже в темноте каждый чувствовал, как вибрирует воздух. Ритм остался внутри, обещая, что тишины больше не будет. Никогда.

Подвал котельной № 5 напоминал чрево огромного кита, поглотившего тонны антрацита. Здесь не существовало времени суток, был только цикл: огонь, шлак, уголь. Красные отсветы из раскрытых топок плясали на кирпичных сводах, выхватывая из темноты потные лица, перепачканные сажей.

Андрей Дронов появился в кочегарке ближе к полуночи. Барабанщик выглядел в этом индустриальном аду на удивление органично. Кожаная куртка была брошена прямо на гору угля, Андрей остался в грязной майке, вытирая руки ветошью.

— Ритм… — Дронов прислонился к горячей трубе, наблюдая, как Макс и Гриша работают лопатами. — Здесь он везде. В гуле котлов, в скрежете заслонок.

Макс вытер лоб тыльной стороной ладони, оставляя черную полосу. Работа шла в темпе «аллегро». Котел требовал еды, и задержка означала падение давления во всем квартале.

— Бери лопату, философ, — пробасил Гриша, не прерывая движений. — Почувствуй вес четвертой доли.

Дронов не заставил себя ждать. Барабанщик схватил свободный инструмент. Первые взмахи были неуклюжими, уголь рассыпался, не долетая до топки. Но через десять минут Андрей поймал волну. Лопата в руках ударника превратилась в огромную палочку. Удар о кучу — замах — выброс.

*Хруст — свист — бах!*

Дронов начал отбивать лопатой акценты о железный порог топки.

*Клац — бах! Клац-клац — бах!*

— Смотри, Севка! — Дронов закричал, перекрывая гул огня. — Это же готовый бит! Промышленный!

Макс остановился, опираясь на черенок. Идея ударила в голову вместе с жаром от печи.

— Это и есть наш звук, Андрей. Мы не играем музыку для танцев. Мы транслируем этот подвал. Эту работу. Этот бетон.

Они сели на перевернутые ведра, когда топки были набиты до отказа. Петрович, старший смены, дремал в каморке под аккомпанемент старого радиоприемника. В котельной повисла тяжелая, горячая тишина, наполненная лишь шипением пара.

— Почему тебя выгнали из Гнесинки? — спросил Макс, протягивая Дронову флягу с холодным чаем.

Андрей усмехнулся, глядя на огонь сквозь щели заслонки.

— За честность. Профессор требовал «академического штриха» в Бахе. А я слышал в Бахе математический рок. Я начал играть фугу так, будто за стеной работает камнедробилка. Профессор позеленел. Сказал, что у меня нет души, только метроном в голове.

Дронов сжал кулаки.

— Души… Они называют душой слащавые скрипки. А для меня душа — это когда ритм совпадает с пульсом. Когда ты бьешь в барабан и чувствуешь, как лопаются капилляры. В консерватории всё мертвое. Застывшее. А здесь… — Андрей указал на пылающее жерло котла, — здесь всё по-настоящему. Либо ты греешь, либо ты гаснешь.

— В стройбате было так же, — кивнул Гриша. — Либо ты кидаешь бетон, либо бетон кидает тебя. Среднего не дано.

Макс слушал, и в голове окончательно складывался пазл. Группа «Синкопа» не была просто музыкальным коллективом. Это была форма протеста против стерильности. Против «Голубых огоньков» и приглаженных песен о любви.

— Знаешь, Андрей, — Макс посмотрел на барабанщика. — Мы не будем играть соло. Никаких гитарных поливов. Гитара должна звучать как электропила. Бас — как удар сваи. А ты… ты должен быть паровым молотом.

— Идеально, — глаза Дронова сверкнули отраженным пламенем. — Минимум мелодии, максимум давления. Индустриальная исповедь.

Дронов поднял лопату, внимательно изучая зазубренный край металла.

— Я искал этот звук всю жизнь. Думал, найду в джазе, но там слишком много кокетства. Все хотят казаться умными. А надо быть просто сильными.

— Через три дня концерт, — напомнил Макс. — ДК «Энергетик». Подвал. Марк говорит, придет сложная публика.

— Пусть приходят, — Дронов ударил лопатой о бетонный пол, высекая искру. — Мы устроим им сеанс шоковой терапии. После нас они не смогут слушать свои пластинки.

Петрович вышел из каморки, щурясь от света.

— Опять митингуете, кочегары? — проворчал старик. — Уголь подгребайте, скоро давление упадет.

Друзья встали. Разговор был окончен, но понимание достигнуто. В эту ночь, среди угольной пыли и адского жара, Дрон окончательно стал частью механизма. Он больше не был наемным барабанщиком — он стал соучастником.

Макс снова взял лопату. Работа возобновилась.

*Хруст — свист — бах!*

Теперь три лопаты двигались в унисон. Три человека в тельняшках создавали симфонию труда, которая через несколько дней должна была взорвать тишину московского андеграунда.

Огонь ревел, поглощая антрацит. Ритм котельной впитывался в кровь, закрепляя в памяти каждую долю, каждый акцент.

Группа была готова. Ударная волна формировалась в недрах земли, готовясь выйти на поверхность.

Гараж № 42 гудел, как трансформаторная будка перед аварией. Пять дней непрерывных репетиций превратили пространство в герметичную капсулу, наполненную чистой энергией. Воздух стал плотным от звуковых вибраций, яичные лотки на стенах пожелтели от табачного дыма, а бетонный пол, казалось, навсегда впитал низкочастотный гул баса.

Подготовка к выходу из подполья вступила в финальную стадию. Толик (Шерман) проводил последнюю инспекцию «чемодана» — микшерного пульта. Инженер припаял дополнительные конденсаторы для защиты от скачков напряжения в ДК. Гнезда входов были укреплены эпоксидной смолой, провода стянуты в жгуты. Толик понимал: в подвале «Энергетика» аппаратуру ждет проверка на прочность.

Дрон (Андрей) колдовал над «Амати». Барабанщик принес обещанные тарелки *Zildjian* — поцарапанные, со следами ударов, но обладающие прорезающим, ядовитым звоном. Андрей заменил стандартные болты на усиленные, затянул пластики до предела. Установка теперь напоминала не музыкальный инструмент, а артиллерийское орудие, готовое к залпу.

В центре гаража Макс и Гриша паковали гитары. «Франкенштейн» и «Орфей» легли в самодельные кофры, сколоченные из фанеры и обклеенные изнутри поролоном.

— Ну что, бойцы, — Макс запер замок на кофре. — Инструменты готовы. Программа от зубов отскакивает. Осталось дожить до завтра.

В дверь бокса коротко стукнули. Марк вошел без предупреждения. Организатор выглядел собранным и непривычно серьезным. Черная водолазка, кожаный плащ, цепкий взгляд. Марк прошел к пульту, осмотрел технику.

— Завтра в семь вечера, — голос Марка звучал сухо. — ДК «Энергетик». Вход со двора, через мусорные баки. Пароля нет, на входе будут стоять мои люди. Лишнего не болтать. Аппарат на месте есть, но ваш пульт и «примочки» — обязательны.

Марк подошел к Максу, понизил голос.

— Слушай внимательно. Информация прошла, что в зале будут «любера». Крепкие ребята из пригорода, не любят волосатых и громких. И комсомольский патруль может заглянуть «на огонек». Если начнется заваруха — рвите шнуры и уходите через окно в кочегарку. Там выход на соседний переулок.

— Охрана будет? — спросил Гриша, разминая широкие плечи.

— Охрана — это вы сами, — Марк усмехнулся. — И ваша музыка. Если заставите их оцепенеть в первые пять минут — дослушают до конца. Если дадите слабину — растопчут.

Макс кивнул. Чувство опасности не пугало, наоборот — оно было привычным, как запах казармы или угольная пыль.

— Мы не дадим слабину, Марк. Мы идем туда не за аплодисментами.

Когда организатор ушел, в гараже повисла тишина. Жора, сидевший на ящике с «товаром», начал суетливо распределять по карманам куртки пачки кассет с черновой записью «Бетонного неба».

— Буду распространять в антракте, — прошептал фарцовщик. — Если всё выгорит — после концерта о «Синкопе» узнает даже глухой.

Лена подошла к Максу. Она принесла свежие тельняшки — чистые, выглаженные, с четкими сине-белыми полосами.

— Ваша форма, — сказала она, глядя Максу прямо в глаза. — Для последнего боя.

— Спасибо, Синичка.

Макс обвел взглядом своих людей. Шерман, проверяющий вольтметр. Гриша, задумчиво полирующий гриф баса. Дрон, в сотый раз проверяющий натяжение пружины на педали бочки. Жора, нервно считающий прибыль. И Лена — единственный светлый элемент в этом механическом царстве.

Они были готовы. Две недели назад это казалось безумием, попыткой зажечь спичку в вакууме. Но сейчас «Синкопа» была монолитом. Группой, объединенной общим прошлым, общим подвалом и общим ритмом.

— Всё, — Макс щелкнул рубильником. — Свет гасим. Инструменты в машину Жоры. Ночь на отдых. Завтра Москва услышит звук, от которого трескаются стены.

Погрузка прошла в полном молчании. «Москвич» Жоры просел под тяжестью колонок и усилителей. Гитара Макса легла на заднее сиденье, как винтовка.

Дрон ушел первым, растворившись в темноте Марьиной Рощи. Гриша и Толик отправились в котельную — смена Петровича ждала. Макс и Лена остались у закрытого бокса № 42.

Ночь была тихой, но внутри Макса уже гремел барабанный бой. Ритм котельной, ритм строя, ритм сердца Дрона — всё сплелось в одну мощную пульсацию.

— Страшно? — спросила Лена, прислонившись к его плечу.

— Нет, — честно ответил Макс. — Просто… кажется, время ускорилось. Словно мы бежим по рельсам навстречу поезду. И никто не собирается тормозить.

Макс посмотрел на свои руки. Мозолистые, грубые, с въевшейся в поры кожей угольной пылью. Это были руки рабочего. И завтра эти руки должны были заставить звучать металл.

Девятнадцатое мая семьдесят четвертого года. Дата в календаре, которая должна была стать точкой отсчета.

Группа «Синкопа» выходила на свет. Из гаража — в подвал. Из тишины — в рев.

Ударная волна была сформирована. Оставалось только нажать на спуск.