Поэт из 71г

Глава 12

Февральское небо над Подмосковьем напоминало грязную половую тряпку, которой только что вымыли казарму. Оно висело так низко, что казалось, вот-вот зацепится за колючую проволоку периметра.

Ветер здесь был особенным. Он не дул, он резал. Проникал под ветхую гимнастерку, находил каждую щель в намотанных наспех портянках, выстуживал душу.

— Шевелись, духи! Солнце еще высоко!

Макс вогнал лом в мерзлую глину.

*Дзынь!*

Звук был чистым, звонким, почти музыкальным. Ля-бемоль второй октавы. Если ударить чуть левее, где грунт мягче, будет соль.

Руки уже не болели. Они просто превратились в два деревянных манипулятора, пристегнутых к плечам. Мозоли, набитые в первые дни, лопнули, зажили, огрубели и превратились в подобие костяной брони.

Котлован под фундамент генеральской дачи (объект «Звезда-5») нужно было вырыть к концу месяца. Техники не дали — солярка ушла налево. Дали пятьдесят лопат, двадцать ломов и взвод «духов» — новобранцев, прибывших неделю назад.

Макс вытер пот со лба грязным рукавом бушлата. Пар изо рта вырывался густыми клубами, оседая инеем на трехдневной щетине.

Рядом пыхтел Сашка «Воробей» — щуплый паренек из-под Рязани. Он копал обреченно, шмыгая красным носом.

— Сев… — прошептал он, не разгибаясь. — Сил нет. Перекур бы.

— Копай, Саня, — тихо ответил Макс, замахиваясь ломом. — Остынешь — заболеешь. В санчасть не положат, а здесь загнешься. Представь, что это не земля, а… шоколад. Мороженый.

— Какой шоколад… — всхлипнул Воробей. — Тут гранит какой-то.

На краю котлована, покуривая «Приму», стояли «деды» и «черпаки». Элита стройбата. У них бушлаты были ушиты по фигуре, шапки сдвинуты на затылок, а ремни с бляхами висели на яйцах — признак особого шика.

Среди них выделялся ефрейтор Ломов. Кличка «Лом». Бывший зек, севший по малолетке за драку, отслуживший половину срока и переведенный «на химии» в стройбат дослуживать. Квадратное лицо, перебитый нос, глаза маленькие, злые, как у крысы, загнанной в угол.

Лом сплюнул окурок в яму, прямо под ноги Воробью.

— Эй, интеллигенция! — гаркнул он. — Хреново копаем. Норму не сделаете — ночевать здесь будете.

Он спрыгнул в котлован. Сапоги гулко ударили о землю.

Лом прошел вдоль шеренги работающих, поигрывая бляхой снятого ремня. Намотанный на руку ремень — главное воспитательное средство в этой педагогической системе.

Он остановился напротив Макса.

Макс выпрямился, опираясь на лом как на посох. Смотрел прямо.

Это бесило ефрейтора. «Дух» должен смотреть в пол, трястись и жрать глазами начальство. А этот лысый смотрит так, будто он здесь прораб, а Лом — подсобник.

— Слышь, Морозов, — Лом подошел вплотную. От него пахло чесноком и дешевым табаком. — Сапоги у тебя борзые.

Макс опустил взгляд на свои ноги. Кирза как кирза. Только размер 43-й, и подошва еще не стоптана. У Лома сапоги были «гармошкой», видавшие виды.

— Уставные, товарищ ефрейтор.

— Уставные… — передразнил Лом. — А у меня вот жмут. Махнемся? Я тебе свои, обкатанные, мягкие. А ты мне свои. По-братски.

Это был классический «наезд». Отказ — нарушение субординации и неуважение к «деду». Согласие — признание себя «чмом», которое будут доить до конца службы.

Вокруг затихла работа. Воробей вжал голову в плечи. Остальные «духи» замерли, ожидая расправы.

Макс медленно выдохнул облако пара.

Драться? Лом тяжелее килограммов на пятнадцать. Плюс за ним стоит еще пятеро шакалов наверху. Забьют лопатами, спишут на производственную травму.

Нужна была асимметричная тактика. Та самая, которой он учил группу.

— Не советую, — спокойно сказал Макс.

Лом удивился. Брови поползли на лоб.

— Чего? Ты попутал, лысый? Я тебе честь оказываю.

— Да я бы с радостью, — Макс сделал озабоченное лицо, понизив голос до доверительного шепота. — Только у меня, Лом, проблема. С гражданки привез. Из КПЗ.

— Какая проблема?

— Грибок. Лютый. Эпидермофития называется. Врачи сказали — редкая форма. Ногти сначала желтеют, потом чернеют, а потом отваливаются вместе с мясом. Я-то лечусь, мазью мажу, но сапоги внутри… сам понимаешь. Заразные. Наденешь — через неделю без ног останешься.

Лом отшатнулся. Брезгливость на его лице боролась с жадностью. В тюремной и армейской среде страх перед «тухлыми» болезнями был иррациональным и сильным.

— Гонишь, — неуверенно протянул ефрейтор, косясь на сапоги Макса.

— Хочешь проверить? — Макс начал расстегивать пуговицу на галифе, делая вид, что собирается разуваться. — Могу показать. Там сейчас как раз гной течет.

— Фу, бля! — Лом отпрыгнул на шаг. — Стой! Не надо. Оставь себе свои гнилушки.

Первый раунд был выигран. Сапоги остались. Но Лом почувствовал, что его разводят, или, по крайней мере, лишают добычи. Злость требовала выхода.

— Ну смотри, Морозов. Если наврал — я тебя в этот бетон закатаю. А сапоги… хрен с ними. Но ты мне теперь должен. За моральный ущерб.

Лом намотал ремень на кулак туже.

— Родишь мне к вечеру блок «Родопи». Или водки. Не родишь — будем делать из тебя отбивную. Понял?

Блок сигарет в чистом поле. Зимой. У новобранца, у которого нет ни копейки. Задача невыполнимая. Это был просто предлог для экзекуции.

Но Макс улыбнулся.

— Водки не рожу. А вот музыку могу.

— Чего? — Лом вытаращил глаза. — Какую музыку? На губе сыграешь?

— На магнитофоне, — кивнул Макс в сторону бытовки, где, как он знал, обитало начальство. — Я слышал, у замполита «Комета» сдохла. Он третий день злой ходит.

Лом прищурился.

— Ну сдохла. Тебе-то что?

— Я починю. Я разбираюсь. А если починю — замполит доволен будет. Может, и спирта нальет. А тебе… — Макс сделал паузу. — А тебе я запишу кассету. Блатняк. Высоцкий. Аркадий Северный. Одесский цикл. У замполита фонотека богатая, только слушать не на чем.

Глаза Лома загорелись. Блатная романтика была его религией. Аркадий Северный в стройбате ценился выше золота.

— Северный? — переспросил он. — «Гоп-стоп» есть?

— Всё есть. Сделаю сборник. Лучшее. Специально для тебя.

— Смотри, интеллигент… — Лом размотал ремень, повесил его на плечо. — Язык у тебя подвешен. Если к отбою майфун не заработает — я тебе этим ремнем на спине ноты нарисую. Понял?

— Предельно.

— Копай давай. Шоколадник хренов.

Лом сплюнул и полез наверх, к своим.

Макс снова взялся за лом.

*Дзынь!*

Звук стал чище. Победнее.

Воробей посмотрел на него с благоговейным ужасом.

— Севка… Ты правда грибной?

— Нет, Саня. Я просто продюсер.

— Кто?

— Сказочник. Копай.

Макс вонзил металл в землю.

До вечера оставалось часа четыре. За это время нужно было не сдохнуть от холода, выполнить норму выработки и придумать, как починить советский магнитофон с помощью гвоздя и какой-то матери, не имея ни отвертки, ни паяльника.

Но это была уже понятная задача. Техническая.

А пока была симфония для лопаты с оркестром.

Ветер выл в колючей проволоке, задавая тональность. Ломы звенели, как колокола. Сапоги хлюпали в грязи, отбивая ритм.

— *Раз-два! Взяли!* — шептал Макс.

Это был самый тяжелый, самый грязный индастриал в мире. И он был солистом.

Ленинская комната, она же «Ленкомната», встретила Макса запахом, который в армии считается ароматом рая: смесью мастики для пола, старых подшивок газеты «Красная звезда» и тепла от чугунных батарей.

После ледяного ада котлована здесь было так жарко, что лицо начало гореть, а пальцы ног в мокрых портянках мучительно заныли, возвращаясь к жизни.

За столом, накрытым кумачовой скатертью, сидел замполит батальона майор Скворцов. Перед ним стоял «пациент» — катушечный магнитофон «Комета МГ-201». Громоздкий серо-голубой ящик, весивший килограммов пятнадцать, сейчас выглядел мертвее Ленина в Мавзолее.

Скворцов крутил ручку громкости туда-сюда с видом человека, которого предали.

У двери, скрестив руки на груди, стоял Лом. Он смотрел на Макса как мясник на корову, которая пообещала, что умеет давать не молоко, а коньяк. Если соврала — сразу на бойню.

— Разрешите обратиться, товарищ майор! — гаркнул Лом. — Вот, привел. Говорит, мастер.

Скворцов поднял тяжелый взгляд. Осмотрел Макса — грязного, в глине по уши, с красным носом и безумными глазами.

— Мастер? — скептически хмыкнул майор. — Этот? Да он лопату-то с трудом держит. Ты кого мне привел, Ломов? Мне тут ювелирная работа нужна, а не коновал.

— Рядовой Морозов, товарищ майор, — Макс сделал шаг вперед, стараясь не шаркать кирзачами по паркету. — До призыва работал в филармонии. Со звукотехникой знаком. Разрешите осмотреть аппарат?

Скворцов махнул рукой, на которой блестели командирские часы.

— Валяй. Только учти, боец: это личная вещь. Если доломаешь — пойдешь под трибунал за порчу имущества старшего офицерского состава. Или просто сгниешь на «губе».

Макс подошел к столу.

«Комета». Ламповый зверь начала шестидесятых. Надежный, как танк Т-34, но капризный, как примадонна.

Он провел пальцем по металлической панели.

— Отвертка есть?

— Нож есть, — буркнул Скворцов, кидая на стол перочинный ножик.

Макс начал раскручивать винты. Руки дрожали после лома, но мозг уже переключился в режим инженера.

В двадцать первом веке техника была черным ящиком: микросхемы, чипы, «не подлежит ремонту». Здесь же всё было честно. Механика. Шестеренки, пассики, лампы.

Крышка снята. Внутри пахло пылью и перегретым лаком.

Диагноз был очевиден для опытного взгляда.

— Пассик, — констатировал Макс. — Растянулся и слетел. И, кажется, высох конденсатор в предусилителе, поэтому звук плавал.

— И чё? — напрягся Лом. — Всё, хана?

— Пассик нужен новый, — сказал Макс. — Резиновый. Родного нет?

— Откуда в тайге запчасти? — рыкнул майор. — Был бы новый, я б тебя не звал.

— Тогда будем импровизировать. Товарищ майор, у вас в аптечке жгут есть? Резиновый, кровоостанавливающий?

— Найдем.

— И нитки. И иголка. И одеколон. Спирт был бы лучше, но одеколон сойдет.

Скворцов посмотрел на него с подозрением, но кивнул Лому. Тот метнулся в каптерку.

Через две минуты на столе лежал розовый резиновый жгут Эсмарха, швейный набор и флакон «Шипра».

Макс приступил к техномагии.

Он отрезал от жгута тонкую полоску. Это была ювелирная работа — ширина должна быть равномерной, иначе будет детонация звука.

Замерил длину по шкивам. Отрезал с натягом.

Теперь самое сложное. Склеить резину в кольцо так, чтобы не было узла.

В будущем использовали суперклей. Здесь его не было.

Макс взял спички.

— Огоньку не найдется? — спросил он, не отрываясь от резины.

Майор щелкнул бензиновой зажигалкой.

Макс нагрел лезвие ножа. Приложил торцы резиновой ленты к раскаленному металлу, дождался, пока резина поплывет, и резко прижал их друг к другу. Шов получился грубым.

— Нитки, — скомандовал он сам себе.

Несколько стежков через край, чтобы усилить стык. Мягкая резина жгута отлично тянулась.

Теперь — конденсатор. Заменить нечем. Значит, надо оживить.

Макс нашел проблемный «бочонок». Он вздулся.

— Паяльник?

— В каптерке, холодный.

— Долго.

Макс снова нагрел нож на зажигалке майора. Жало покраснело. Он аккуратно прогрел ножку конденсатора, восстанавливая «холодную пайку», которая просто отвалилась от вибрации. Это было варварство, но это работало.

Ватку на спичку, макнуть в «Шипр». Протереть магнитную головку, черную от осыпавшегося ферромагнитного слоя старых лент. Грязь осталась на вате коричневым пятном.

— Собираем, — выдохнул Макс.

Он натянул самодельный пассик на шкивы. Резина встала туго.

Закрутил винты.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как сопит Лом.

— Включайте, товарищ майор.

Скворцов, не дыша, нажал кнопку «Сеть».

Зеленый глазок индикатора мигнул и загорелся ровным магическим светом. Лампы внутри начали нагреваться.

Майор поставил бобину. Заправил ленту в тракт.

Щелчок переключателя скорости. 19-я.

Нажатие клавише «Пуск».

Бобины дрогнули и начали вращаться. Ровно, без рывков. Самодельный пассик держал обороты.

Из динамика сначала послышалось характерное шипение («песок»), а потом грянул аккорд расстроенной семиструнки. И хриплый, родной до боли голос разорвал тишину Ленкомнаты:

> *Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!*

> *Умоляю вас вскачь не лететь!*

> *Но что-то кони мне попались привередливые…*

Звук был чистым. Высокие частоты, которые раньше срезались грязной головкой, вернулись. Бас стал плотным.

Скворцов откинулся на спинку стула, закрыл глаза и расплылся в улыбке. Лицо сурового замполита разгладилось.

— Поет… — прошептал он. — Володя… Как живой.

Лом стоял с открытым ртом. Для него это было колдовство. Он видел, как этот лысый «дух» с помощью ножа и резинки от трусов (почти) оживил мертвеца.

Песня закончилась. Макс нажал «Стоп».

— Готово, товарищ майор. Пассик из жгута прослужит месяц, потом растянется. Но я сделаю запасной.

Скворцов открыл глаза. Посмотрел на Макса уже иначе. Не как на пушечное мясо, а как на человека.

— Молодец, Морозов. Руки откуда надо.

Он открыл ящик стола. Достал пачку «Казбека» и кусок сала, завернутый в газету.

— Держи. Заслужил.

— Служу Советскому Союзу!

— И вот еще что… — майор барабанил пальцами по столу. — В каптерке бардак. Имущество списать надо, старье разобрать. Ломов — дуб дубом, только воровать умеет. Займешься. Будешь каптенармусом при клубе. Днем — на стройке, вечером — здесь. Технику обслуживать.

Это была победа. Каптерка — это тепло. Это розетки. Это склад хлама, из которого можно собрать хоть атомную бомбу.

Макс кивнул.

— Есть, товарищ майор. Только одна просьба.

— Какая?

— Там, в углу, я видел коробку со списанными телефонами. И радиола старая стоит, разбитая. Разрешите использовать? На запчасти. Для поддержания боеготовности техники.

— Хлам? — майор махнул рукой. — Бери. Хоть всё выкини. Главное, чтоб «Комета» работала. И это… Высоцкого мне перепиши на вторую дорожку, чтобы не стерлось.

Макс повернулся к Лому. Тот смотрел на него уже не как на жертву, а как на делового партнера.

— Ну что, товарищ ефрейтор? — тихо спросил Макс, когда они вышли в коридор. — Сапоги целы. Магнитофон поет. Кассету с Северным сделаю сегодня ночью.

Лом почесал бритый затылок, хмыкнул:

— Ну ты жук, Морозов. Ладно. Живи пока. Я скажу пацанам, чтоб тебя не трогали. Но норму на яме никто не отменял.

— Договорились.

Лом ушел в казарму.

Макс остался стоять в коридоре перед дверью каптерки.

Он достал ключ, который ему только что дал майор.

Железный ключ от маленькой комнаты 2×3 метра.

Он повернул его в замке.

Щелчок.

Дверь открылась. В нос ударил запах пыли, старых шинелей и канифоли.

Он шагнул внутрь, закрыл за собой дверь. Включил тусклую лампочку.

Вокруг были стеллажи с барахлом. Списанные гимнастерки, ящики с противогазами, мотки проводов.

Для кого-то — мусор. Для него — Эльдорадо.

Здесь тепло. Здесь он один.

Макс опустился на табуретку, прислонился головой к стене.

Тело ныло, но душа пела.

Первый уровень пройден. У него есть база.

Теперь нужно оружие.

Взгляд упал на разбитый корпус акустической гитары, торчащий из кучи хлама. Гриф треснул, дека пробита.

Макс улыбнулся.

В его голове уже рождалась схема. Телефонный капсюль как звукосниматель. Радиола как усилитель.

Симфония для лопаты отменяется.

Будет симфония для Франкенштейна.

Он достал из кармана подаренную пачку «Казбека», закурил.

Дым поплыл к потолку, сплетаясь в причудливые узоры, похожие на скрипичный ключ.

Ночь в каптерке текла не по уставу, а по законам физики и одиночества. За окном выла метель, заметая плац и вышки часовых, здесь же, в квадрате три на четыре метра, гудела раскаленная спираль самодельного «козла», и пахло паленой резиной.

За верстаком, заваленным хламом, кипела работа.

Руки, сбитые днем о черенок лопаты, ныли. Спина гудела. Нормальному человеку впору упасть на матрас и провалиться в сон без сновидений. Но здесь царила ломка.

Музыкальное голодание — страшная вещь. Когда в голове звучат симфонии, а вокруг только мат прапорщика и скрежет лопат, рассудок начинает трещать по швам. Инструмент требовался немедленно. Прямо сейчас.

На столе лежал труп.

Гриф от разбитой акустической гитары, найденный в углу за шкафом. Дека проломлена сапогом — видимо, кто-то из «дедов» прививал «духам» любовь к искусству. Но гриф уцелел. Кривой, с облупившимся лаком, с ржавыми колками, но живой.

Шершавое дерево приятно холодило ладонь.

— Ну что, Лазарь… Встань и иди?

Акустику восстанавливать нечем. Фанеры нет, клея нет. Да и звук акустики здесь, в грохоте стройбата, — писк комара. Требовался звук, способный пробить бетон. Электричество.

Ящик со списанным имуществом связистов полетел на стол.

Черные эбонитовые трубки старых телефонных аппаратов ТА-57. Тяжелые, как кастеты.

Крышка микрофона открутилась с сухим скрипом. Содержимое высыпалось на верстак.

Угольный порошок — черная пыль — в мусор.

А вот капсюль ДЭМ-4 м из наушника… Сокровище.

Магнит потянулся к отвертке. Липнет. Внутри катушка, мембрана. По сути — готовый электромагнитный звукосниматель, если отсечь лишнее. Грубый, низкоомный, но рабочий.

Операция «Франкенштейн» началась.

Вместо корпуса — доска от ящика из-под противогазов. Толстая, сухая сосна. Не красное дерево и не ольха, но резонировать будет. Сустейн выйдет коротким, как жизнь мотылька, но для панк-рока сойдет.

Инструментов нет. Тупой перочинный нож, плоскогубцы, молоток. Вместо дрели — толстый гвоздь, раскаленный на спирали обогревателя.

Дым от горящего дерева ел глаза. В доске прожигались отверстия под болты для крепления грифа.

Вонь стояла жуткая, но казалась ароматом творчества.

Гриф прикручен к доске четырьмя ржавыми шурупами. Намертво. Конструкция выглядела уродливо: обрубок доски и гриф. Никакой эргономики. Весло. Лопата.

Но это лишь основа.

Теперь — сердце.

Три телефонных капсюля расковыряны. Магниты и катушки извлечены. Приклеены к доске гудроном, отколупанным от крыши и расплавленным на том же «козле», в месте, где планировались струны.

Провода спаяны последовательно. Паяльника не нашлось — пайка шла всё тем же раскаленным гвоздем, с использованием канифоли из ящика. Олово шипело, капли припоя застывали кривыми буграми, но контакт появился.

Струны.

Главная проблема. Гитарных струн в тайге не сыскать. Леска не подойдет — магнитный звукосниматель её не «увидит». Нужна сталь.

Взгляд упал на трос, валявшийся у входа. Стальной витой трос для перетаскивания плит.

Кусачки перекусили металл.

Жилы начали расплетаться.

Стальная проволока, жесткая, в масле, пружинила, норовила хлестнуть по лицу, колола пальцы до крови.

Тряпка, смоченная в «Шипре», сняла смазку.

Первая струна — одна жила. Вторая — две, скрученные вместе. Третья — три.

Варварство. Такие струны сожрут лады на грифе за месяц. Разрежут пальцы в мясо. Но будут звенеть.

Проволока натянута. Колки скрипели, сопротивляясь дикому натяжению. Гриф угрожающе выгнулся, но выдержал.

Палец дернул струну.

*Бдынь!*

Звук глухой, как удар ложкой по кастрюле. Без подключения — просто палка с проволокой.

Вся надежда на усиление.

В углу стояла радиола «Ригонда».

Громоздкий полированный гроб на ножках. Мечта советской семьи шестидесятых.

Сзади — вход. Пятиштырьковый разъем. Круг и линия. Вход для звукоснимателя.

Провода от «лопаты» прикручены к двум спичкам, обмотаны фольгой от сигаретной пачки — самодельный штекер.

Контакт. В гнездо.

Щелчок тумблера.

Шкала настройки засветилась теплым, желтым светом. Внутри, сквозь заднюю стенку, проступило малиновое свечение нитей накала радиоламп.

Ламповый усилитель. Класс А. То, за что аудиофилы будущего станут платить тысячи долларов, здесь стояло в пыли.

Громкость выкручена на полную.

Из динамиков, обтянутых тканью, пошло нарастающее гудение.

*У-у-у-у-м-м-м-м…*

Фон переменного тока. 50 герц. Земли нет, экранировки нет.

Но звук живой.

Творение легло в руки. Тяжелое, неудобное. Углы ящика впивались в ребра. Струны из троса казались лезвиями.

Рука поднесена к «датчикам». Динамики отозвались шорохом. Работает! Телефонные магниты ловили поле.

Аккорд зажат. Ми-мажор. Самый простой, самый русский аккорд.

Пальцы левой руки пронзила боль — стальная проволока не знала пощады.

Правая рука ударила по струнам.

*КХХХ-РРР-А-А-Н-Г-Г!!!*

Не похоже на гитару.

Звук падающего башенного крана.

Перегруженные лампы «Ригонды», не рассчитанные на такой мощный сигнал от телефонных катушек, захлебнулись дисторшном. Естественным, грязным, фуззовым перегрузом.

Низов почти нет. Визжащая, лязгающая середина.

Звук ржавого металла, скрежещущего о бетон.

Идеальный саундтрек для стройбата.

Удар еще раз.

*ДЖ-ДЖ-ДЖ!*

Рифф родился сам собой. Примитивный, на одной струне.

«Smoke on the Water»? Слишком интеллигентно.

«Whole Lotta Love»? Ближе.

Но пальцы сыграли иное. Тягучее, мрачное.

*Тум… Тум-тум… БАМ!*

Глаза закрылись.

Каптерка исчезла. Исчез запах портянок и резины.

Вокруг огромная сцена из бетонных плит. Вместо софитов — прожектора с вышек. Вместо зрителей — тысячи лысых, в серых робах.

Им играется Гимн Лопаты.

Инструмент фонил, заводился, визжал. Ладонь глушила струны, извлекая отрывистые, перкуссионные звуки.

*Чак-чак-вууууу…*

Прото-индастриал. Гаражный рок в абсолютной, первобытной форме.

Чистота нот не важна. Важна энергия. А энергии накопилось на атомную станцию. Злость, обида, тоска, ненависть к Лому — всё уходило в этот скрежет.

Дверь каптерки приоткрылась.

Нирвана терзания стальных жил заглушила скрип петель.

В проеме застыл дневальный — молодой узбек. Глаза выпучены. Человек с безумным лицом держит кусок ящика и извлекает из радиолы звуки ада.

Дневальный перекрестился (вопреки вере) и тихо прикрыл дверь. К шайтану. Москвичи чокнутые.

Игра оборвалась ударом ребра ладони по струнам.

Динамики «Ригонды» еще секунду шипели, переваривая электрический удар, потом затихли, вернувшись к привычному гудению.

Взгляд на пальцы.

На подушечках выступила кровь. Стальной трос прорезал загрубевшую кожу.

Язык коснулся раны. Солоноватый вкус металла и крови.

Вкус настоящего рока.

«Франкенкастер» лег на стол. Уродливая жертва вивисекции. Торчащие провода, пятна гудрона, кривой гриф.

Но оно пело.

Ладонь погладила шершавую деку.

Добро пожаловать в стройбат, уродец. Здесь будет наведен шорох.

Радиола выключена. Свет шкалы погас. Нити ламп начали медленно остывать, потрескивая в темноте.

Теперь можно и спать.

Два табурета сдвинуты, сверху брошен старый бушлат.

Завтра снова котлован. Снова лом и мат.

Но секретное оружие готово.

И когда-нибудь этот монстр подключится не к домашней радиоле, а к радиотрансляции части.

И тогда майор Скворцов услышит не Высоцкого. Услышит рев восстания машин.

Тело легло, колени подтянуты к груди. Пальцы горели огнем, но боль была приятной. Болью живого человека.

В темноте каптерки, среди противогазов и портянок, родилось новое направление.

Стройбат-рок. Бессмысленный и беспощадный.

Воскресенье в стройбате — день особого, мучительного безделья. Личному составу полагался «культурный отдых», что на языке замполита означало принудительную отсидку в неотапливаемом клубе под аккомпанемент самодеятельности.

Зал был набит битком. Пятьсот человек в серых робах спали с открытыми глазами. Воздух, густой от испарений сырых шинелей и дешевого табака, можно было резать ножом. На сцене, украшенной облезлым бюстом Ильича, стояла девушка в ситцевом платье — студентка Щукинского училища. Она с надрывом читала Цветаеву, но ее тонкий голосок тонул в ватной тишине зала, не находя отклика в сердцах людей, мечтающих только о лишней пайке хлеба и сне.

Макс сидел за кулисами, на ящике из-под декораций.

Его роль сегодня была технической — следить, чтобы микрофон не фонил, а занавес не рухнул на гостей. Рядом, прислоненный к стене, стоял «Франкенкастер». Уродливый, черный от гудрона, с торчащими проводами, он пугал даже местных крыс.

Агитбригада «Щуки» приехала час назад. Молодые, шумные, пахнущие духами и свободой. Они смотрели на солдат как на экзотических животных в зоопарке, с опаской и жалостью.

Максу было плевать. Он настраивал свой инструмент, подкручивая колки плоскогубцами.

Вдруг занавес рядом дернулся.

В закуток влетел парень. Невысокий, с копной черных кудрей и лицом, которое, казалось, состояло из одних мышц, готовых в любую секунду скорчить гримасу. На нем был черный обтягивающий трико и свободная рубаха.

Он двигался как ртуть. Не стоял на месте ни секунды — разминался, дергал плечами, тянул шею.

Константин Райкин.

Макс узнал его сразу. В двадцать первом веке это был мэтр, худрук «Сатирикона». Здесь, в семьдесят втором, — просто Костя. Сын великого отца, пытающийся доказать, что он сам по себе величина.

Райкин сделал сальто назад, приземлился бесшумно, как кошка. Заметил Макса.

Замер.

Его взгляд — цепкий, горящий — скользнул по лысой голове Макса, по грязной гимнастерке и остановился на гитаре.

— Ого, — сказал он. Голос был хрипловатым, энергичным. — Это что за агрегат? Реквизит для спектакля «Восстание машин»?

Макс усмехнулся, не вставая.

— Это инструмент для извлечения души, — ответил он. — Местной, бетонной души.

Райкин подошел ближе. Присел на корточки, разглядывая телефонные капсюли и струны из троса.

— Самопал?

— Спецзаказ. Модель «Стройбат-Кастом».

— А она… звучит? — Костя протянул руку, тронул струну.

— Рычит.

Райкин поднял глаза на Макса. В них не было брезгливости, только дикое любопытство художника, нашедшего странную фактуру.

— Врубай, — скомандовал он. — Там, на сцене, тоска зеленая. Маринка сейчас будет еще минут пять выть про рябину. Давай, покажи класс.

Макс пожал плечами.

— Оглохнешь.

— Я привычный. Включай.

Макс щелкнул тумблером «Ригонды», которая стояла здесь же, за кулисами, выполняя роль монитора. Лампы уже были прогреты.

Он взял «лопату». Гриф лег в руку привычной тяжестью.

— Ну, держись, студент.

Удар по струнам.

*ДЖЖЖЖ-УМММ!*

Звук был сухим, скрежещущим. Фузз, рожденный перегрузкой, заполнил закулисье. Это было не похоже на джаз или эстраду, к которым привыкли «щукинцы». Это был ритмичный лязг.

Макс начал играть рифф. Рваный, синкопированный.

*Там-та-дам… Чак! Там-та-дам… Чак!*

В этом ритме слышалось дыхание парового молота. Удары ломов о мерзлую землю. Шаги строя по плацу.

Райкин дернулся, словно его ударило током.

Его лицо мгновенно потеряло человеческое выражение, превратившись в маску. Тело стало механизмом.

Он начал двигаться.

Это был не танец в привычном понимании. Это была пантомима на грани припадка.

Костя ломал суставы, выбрасывал руки, имитируя работу поршней. Его голова дергалась в такт скрежету гитары.

Он импровизировал. Он ловил этот странный, уродливый драйв и переводил его на язык тела.

Макс увидел это и завелся.

Он начал ускорять темп. Добавил грязи, скребя медиатором (монетой) по обмотке струн.

*Взииииу!*

Райкин ответил прыжком. Он завис в воздухе, сгруппировавшись в комок, и приземлился в позе сломанной куклы.

Глаза его горели бешеным огнем.

— Давай! — выдохнул он. — Жми! Еще!

Это был джем.

Джем лысого солдата с самодельной гитарой и будущего гения пластики.

Они понимали друг друга без слов. Макс кидал звуковой кирпич — Райкин ловил его телом, дробя и отбрасывая обратно.

Энергия перла такая, что пыль вздымалась с пола.

За стеной, на сцене, кто-то читал стихи о березках. А здесь, в полумраке, рождался киберпанк.

Макс вошел в транс. Он забыл про Лома, про котлован, про два года срока.

Он видел, как Райкин превращается то в робота, то в обезьяну, то в скрюченного солдата, несущего непосильную ношу. Это было зеркало. Костя танцевал их жизнь. Жизнь стройбата.

Финальный аккорд Макс взял на пределе громкости. Радиола захлебнулась, издав предсмертный хрип.

Райкин рухнул на колени, раскинув руки, и замер, глядя в потолок. Грудь его ходила ходуном. По лицу тек пот, смывая грим.

Тишина. Только гудение ламп.

— Охренеть… — прошептал Райкин, вытирая лоб рукавом. — Просто охренеть.

Он поднялся, подошел к Максу. Посмотрел на него уже не как на солдатика, а как на равного.

— Ты кто такой вообще? Откуда ты этот ритм взял?

— Из земли выкопал, — усмехнулся Макс, откладывая гитару. — Тут его много. Бери — не хочу.

— Это… это сильно, — Костя покачал головой. — Это не музыка. Это мясо. Живое мясо. Слушай…

Он похлопал себя по карманам, нашел пачку «Явы». Вытряхнул сигарету, но не закурил. Оторвал кусок картона от пачки.

— Карандаш есть?

Макс протянул огрызок химического карандаша.

Райкин быстро набросал несколько цифр.

— Это телефон. Московский. Родителей, но я там бываю. Или в училище спросишь Костю.

Он сунул картонку Максу в карман гимнастерки.

— Когда дембельнешься — найди меня. Обязательно. Мы с ребятами сейчас пробуем новое… пластику, авангард. Твой скрежет там будет в тему. Сделаем шоу. Порвем эту болоту.

— Я дембельнусь не скоро, — сказал Макс. — Два года.

— Я подожду, — Райкин подмигнул. Его лицо снова стало живым, подвижным, веселым. — Такое безумие на дороге не валяется. Ты псих, парень. А психи меняют мир.

Из-за занавеса выглянула девушка-администратор.

— Костя! Твой выход! Ты что там застрял?

— Иду! — крикнул Райкин.

Он хлопнул Макса по плечу. Крепко, по-мужски.

— Не потеряй бумажку. И… береги руки. Они у тебя злые. Мне нравится.

Он развернулся и выпрыгнул на сцену.

Через секунду оттуда донеслись аплодисменты и смех — Райкин начал свою миниатюру.

Макс остался один в полумраке закулисья.

Он достал картонку.

Телефонный номер. Семь цифр, написанных размашистым почерком гения.

Это был не просто номер. Это был билет обратно. В мир искусства, в мир, где его поймут.

Макс спрятал картонку в самый надежный карман — в военный билет.

Он погладил струны «Франкенкастера».

Сегодня он играл не для пьяных «дедов». Он играл для того, кто слышит суть.

И его услышали.

Значит, он не сошел с ума. Значит, его музыка — это не бред контуженного стройбатом, а что-то настоящее.

«Симфония для лопаты» получила первого фаната.

И какого фаната.

Макс откинулся на ящик, прикрыл глаза.

До вечера было еще далеко. Вечером придет Лом за кассетой с блатняком.

Но сейчас, в эти минуты, Макс был счастлив.

Потому что искусство — это единственная валюта, которая не девальвируется даже за колючей проволокой.

Метель за окном каптерки выла голодной сукой. Ветер швырял горсти снежной крупы в мутное, затянутое паутиной стекло, пытаясь прорваться внутрь. Но здесь, за толстой дверью, царил другой климат.

В углу, на кирпичах, гудела раскаленная до вишневого свечения спираль самодельного «козла». Тепло шло волнами — плотное, сухое, пахнущее пылью. На верстаке горела настольная лампа под зеленым абажуром, спасенная из небытия списанного имущества. Круг света выхватывал из полумрака инструменты, мотки проводов и пачку «Беломора».

Тело ныло, откинувшись на спинку шаткого стула.

Ноги гудели. Спина горела огнем. Но усталость была приятной — усталость человека, занявшего место в пищевой цепи.

Час назад заходил Лом. Без пинка — с деликатным стуком. Ефрейтор забрал обещанную кассету с «блатняком», записанную с ювелирной точностью. Взамен на столе появились банка сгущенки и полбуханки белого хлеба — роскошь по меркам стройбата.

— Живи, студент. Пацаны довольны.

Пакт о ненападении заключен.

Нож вскрыл банку. Алюминиевая ложка зачерпнула густую, тягучую сладость. Вкус детства. Вкус жизни.

Теперь — главное.

Паяльник отодвинут в сторону. Чистый конверт «Воинское» и лист в клеточку легли на стол.

Писать Лене трудно.

О чем? О мерзнущих руках в котловане? О вони в казарме? О бесправии куска мяса в серой робе?

Нет. Ей знать не нужно. Она и так напугана.

Писать надо о другом. О победе.

Ручка зависла над бумагой.

*«Привет, Синичка».*

Почерк неровный — огрубевшие от струн-тросов пальцы плохо слушались.

*«Добрался. Место курортное. Воздух свежий, хвойный. Публика интеллигентная — сплошь люди с богатым жизненным опытом. Кормят регулярно, спорт — ежедневно. В основном тяжелая атлетика с ломом».*

Ирония — лучшая броня.

*«Волноваться не надо. Устроился. Заведую техникой. Музыка найдена и здесь. Сделан инструмент — Франкенштейн. Страшный, но поет громко».*

Карандаш быстро набросал эскиз на полях.

Доска. Гриф. Три струны. Торчащие провода.

Рисунок вышел карикатурным, но точным.

*«Сегодня был джем. Ты не поверишь, с кем. С одним студентом из Москвы. Он сказал — это будущее. Ритм остался. Стучит в висках на плацу. Звучит в звоне лопаты. Песни злые, Ленка. Очень злые. Но честные».*

Ручка отложена. Затяжка папиросой. Дым поплыл к зеленому абажуру.

Схема звукоснимателя? Зачем?

Чтобы знала: рассудок на месте. Мозг работает. Инженер душ и звука в строю.

Схема распайки телефонных капсюлей аккуратно перенесена на бумагу.

*R = 60 Ом. Последовательно. Вход > 100 мВ.*

Шифр. Послание: жив, творю, не сломлен.

*'Жди. Два года пролетят быстро. 730 дней. 17 тысяч часов. Считается каждый.

Твой Рядовой Синкопа'.*

Лист сложен, убран в конверт. Язык по клеевой полоске — вкус дешевого клея.

Адрес. Москва…

Письмо пойдет через военную цензуру. Лейтенант в особом отделе прочитает, хмыкнет над рисунком «лопаты», но пропустит. Ничего секретного. Просто бред солдатика.

Белый прямоугольник надежды лег на край стола.

На часах половина первого ночи.

Отбой давно. Батальон спит, набираясь сил перед боем с бетоном.

Началось личное время.

Время свободы.

Рука потянулась к полке с самодельным коротковолновым приемником, собранным из блоков рации Р-105.

В наушниках зашипело.

Эфир забит. Треск, вой, морзянка.

Глушилки работают на полную, создавая стену шума.

Но частоты известны. Ночью прохождение лучше.

Пальцы медленно, по миллиметру вращали верньер.

Сквозь вой — немецкая речь. Не то.

Китайская опера. Мимо.

Снова треск.

И вдруг…

Чистый, прозрачный звук электрооргана.

*There's a killer on the road…*

The Doors. «Riders on the Storm».

71-й год, Джим Моррисон уже мертв, но здесь, в лесу, голос живее всех живых.

Меланхоличный ритм, шум дождя и грома в записи идеально ложились на вой метели за окном.

Привет из другого мира. Мира, где носят длинные волосы, пьют виски и живут свободно.

Глаза закрылись.

Стены каптерки растворились.

Ночное шоссе. Дождь бьет в стекло. Рядом Лена. Впереди вечность.

Музыка смывала грязь котлована, лечила мозоли и унижение.

Пока в эфире орган, пока Джим шепчет в микрофон — тюрьмы нет. Есть космос.

«Делай, что должен, и будь что будет».

Армия — длинный блюз. Грустный, монотонный, но с обязательным финалом.

Это можно пережить.

Звуки пишутся в память. Скрип сапог. Вой ветра. Гул «козла».

По возвращении из этого сделается музыка, от которой содрогнется страна. Стройбат-рок.

Песня закончилась. Новости на английском.

Приемник выключен.

Тишина вернулась, наполненная смыслом.

Наушники сняты. Настольная лампа погашена.

Осталось красное свечение спирали. Угли костра в пещере.

Тело легло на сдвинутые табуретки, под голову — бушлат.

Завтра подъем в шесть. Лом и бетон.

Но это завтра.

Сейчас — свобода.

Сон пришел мгновенно. Снилась не стройка, а сцена, танцующий Райкин и Лена, улыбающаяся письму в руках.