Поэт из 71г

Глава 14

Апрель 1974 года в Подмосковье выдался слякотным, но пахнущим свободой. Снег, почерневший и осевший, отступал, обнажая рыжую глину и остовы прошлогодней травы. Воздух звенел от капели и далекого гула реактивных двигателей с соседнего аэродрома.

На объекте «Баня-Люкс» работа кипела не по уставу, а по нотам.

Кирпичная кладка росла с пугающей скоростью.

— *Чвак!* — шлепок раствора.

— *Тук-тук!* — удар кирочкой.

— *Шррр…* — затирка шва.

Ритм был идеальным. Синкопированным.

Макс сидел на стопке поддонов, лениво покачивая ногой в хромовом сапоге. Сапог был «гармошкой» — голенище специально смято в аккуратные складки, признак высшей касты, «дембеля». Ремень на бедрах висел свободно, пряжка, выгнутая и отполированная пастой ГОИ до зеркального блеска, сияла на солнце. Воротничок гимнастерки расстегнут, обнажая тельняшку (неуставную, но кто посмеет сказать слово?).

В зубах дымилась «Ява».

Взгляд из-под козырька фуражки, сдвинутой на затылок, лениво скользил по бригаде.

Двадцать «духов» — новобранцев осеннего призыва — работали как единый организм. Никакой суеты. Никакого мата. Только музыка труда.

— Воробей, сбиваешься! — голос Макса звучал тихо, но перекрывал шум растворомешалки. — Третий такт, синкопа на подаче кирпича. Не части. Мы джаз играем, а не марш.

Сашка Воробей, за два года превратившийся из забитого доходяги в крепкого «черпака», кивнул. Теперь он был бригадиром подающих.

— Понял, Сев. Эй, молодежь! Ровнее! Раз-два-взяли!

Два года назад здесь был ад. Теперь здесь была филармония.

Система, пытавшаяся сломать интеллигента, сама прогнулась под его ритм. Макс не стал уголовником, не стал «куском». Он стал Маэстро. Каптерка превратилась в студию звукозаписи, плац — в репетиционную базу, а стройка — в перформанс.

Офицеры закрывали глаза на неуставщину, потому что план выполнялся на 150 процентов. Бетон заливался качественнее, чем на строительстве БАМа, потому что бетон — это бас. А бас должен быть плотным.

К поддонам подошел Лом.

Бывший уголовник раздался в плечах, его лицо, раньше напоминавшее бульдожью морду, приобрело выражение сытой уверенности. На груди красовался значок «Отличник военного строительства».

Лом сел рядом, смачно сплюнул в лужу.

— Зёма, комбат едет. На «газике». И с ним кто-то штатский.

— Штатский? — бровь Макса дернулась. — Инспекция?

— Похоже. Злой, как собака. Говорят, сроки горят. Генерал хочет в бане париться на Майские.

«Газ-69» влетел на стройплощадку, разбрызгивая грязь. Затормозил у штабеля досок.

Из машины выбрался подполковник Скворцов (бывший майор, получил повышение, говорят, не без помощи идеально работающей техники в клубе). Следом вылез незнакомый полковник из округа.

— Рота, смирно! — гаркнул дневальный.

Макс не спеша спрыгнул с поддонов. Поправил ремень (чуть-чуть, для вида). Выбросил сигарету.

Походка — ленивая, пружинистая.

— Товарищ подполковник, личный состав занят возведением объекта стратегического назначения «Баня». Происшествий нет. Ритм — четыре четверти, темп — аллегро.

Полковник из округа вытаращил глаза.

— Что за бардак? Почему расстегнут? Почему сапоги неуставные? Что за «аллегро»?

Скворцов мягко отстранил начальника.

— Это, товарищ полковник, наш лучший специалист. Рядовой Морозов. Золотые руки. Если он говорит «аллегро», значит, стена стоять будет вечно.

Полковник фыркнул, но промолчал. Баня была нужна кровь из носу.

— Морозов, — Скворцов подошел ближе. — Слушай задачу. Дембельский аккорд.

Слова прозвучали как музыка. Дембельский аккорд. Финальная точка. Билет домой.

— Сдать объект под ключ к 30 апреля. Парная, бассейн, комната отдыха. И главное… — Скворцов понизил голос. — Генерал любит музыку. На открытии должен быть концерт. Не самодеятельность, а… чтобы душа развернулась.

— Развернем, — кивнул Макс. — А если свернется?

— Если свернется — поедешь дослуживать на «губу». Еще месяц. Понял?

— Так точно.

Полковник вдруг вмешался:

— И смотри у меня, музыкант. Сюда едет комиссия из Москвы. Кураторы по идеологии. Проверяют моральный облик в частях. Говорят, интересуются каким-то подпольным кружком. Фамилия проверяющего… Лебедев. Знаешь такого?

Сердце пропустило удар. Синкопа.

Лебедев.

Два года тишины. Казалось, он забыл. Списал в утиль.

Но нет. Куратор возвращается, чтобы проверить, добил ли он свою жертву. Или чтобы добить окончательно.

Макс посмотрел полковнику прямо в глаза. Взгляд лысого «деда» был тяжелым, как могильная плита.

— Слышал, — спокойно ответил он. — Старый знакомый.

— Вот и отлично. Чтобы блестело всё. И баня, и сапоги, и репертуар. Никакого, понимаешь, западничества. Только патриотизм.

— Будет патриотизм, — пообещал Макс. — Самый настоящий. Индустриальный.

Начальство уехало.

Лом подошел, толкнул Макса плечом.

— Лебедев… Это тот, что тебя сюда упек?

— Тот самый.

— Ссучился он, видать, раз до сих пор успокоиться не может. Чё делать будем, Сев?

Макс посмотрел на недостроенную стену. Кирпич к кирпичу. Раствор еще сырой.

— Строить будем, Лом. Строить так, чтобы у него челюсть отпала.

— А концерт?

— А концерт будет особенным. Мы ему устроим Вудсток. Только в кирзе.

Макс повернулся к строю «духов», которые замерли, ожидая команды.

В голове уже звучала аранжировка. Звук бетономешалки как ритм-секция. Удары молотков как перкуссия. И рев «Франкенштейна» поверх всего этого.

Это будет не просто концерт. Это будет ритуал изгнания бесов.

— Чего встали? — голос Макса снова стал властным, дирижерским. — Шоу продолжается! Воробей, давай раствор! Трубы несите! Секция духовых, мать вашу, где арматура?

— Здесь! — отозвались двое солдат, тащивших пучки стальных прутьев.

— Порезали по размеру?

— Так точно! Звенят как колокольчики!

— Отлично. Ксилофон готов.

Макс залез обратно на поддоны.

Лебедев хочет увидеть сломленного зэка? Он увидит Короля Бетона.

Приказ о дембеле уже подписан, он лежит в штабе. Но уйти просто так — скучно. Нужно хлопнуть дверью. Так, чтобы штукатурка посыпалась.

Рука потянулась к карману за новой сигаретой.

В кармане, рядом с пачкой, лежал заветный календарь. Маленький, с перечеркнутыми днями.

Осталось 20 дней.

Семьсот десять дней позади. Семьсот десять дней унижений, холода, грязи и… триумфа.

Он выжил. Он сохранил рассудок. Он написал три альбома песен в голове.

— Лом! — крикнул Макс. — Вечером в каптерку. Будем программу писать. И достань мне «Комету» из клуба. Нужно записать джинглы.

— Какие джинглы?

— Звуки стройки. Запишем визг пилы, грохот тачки, мат прапорщика Петренко. Сведем в луп. Это будет вступление.

Лом покачал головой, улыбаясь во весь рот золотым зубом (вставил в увольнительной).

— Псих ты, Морозов. Но гений.

— Работаем!

*Чвак! Тук-тук! Шррр…*

Ритм возобновился.

Стройка зажила своей жизнью.

Апрельское солнце отражалось в лужах, обещая скорую весну. Весну, которая будет пахнуть не портянками, а духами Лены и свободой.

Но сначала — последний бой. Аккорд.

И он должен прозвучать фортиссимо.

Ночь в каптерке образца 1974 года отличалась от ночей двухгодичной давности, как космический корабль отличается от телеги. Помещение обросло аппаратурой. Списанные осциллографы, ламповые генераторы частот, перепаянные усилители громоздились на полках, подмигивая зелеными и красными глазами индикаторов.

В центре этого киберпанк-алтаря сидел хозяин.

Пальцы, привыкшие к струнам и кирпичу, сейчас работали с ювелирной точностью, вращая верньер настройки коротковолнового приемника Р-250 «Кит» — списанного армейского монстра, выменянного у связистов за две канистры спирта.

Эфир кипел.

Советский Союз спал, но глушилки — «глушаки» — работали круглосуточно. Мощный гул, похожий на рев реактивного двигателя, перекрывал все живое на частотах 19, 25 и 31 метр. Идет идеологическая война.

Но в броне «железного занавеса» всегда есть щели. Нужно только уметь их искать.

Верньер сдвинулся на миллиметр.

Сквозь вой пробился свист, затем треск, и вдруг — чистый кусок тишины.

«Фединг». Замирание сигнала. Волна отразилась от ионосферы под удачным углом.

Из динамика выплыл голос.

Не дикторский, поставленный и мертвый, как у Левитана. А живой, ироничный, вальяжный. С легким акцентом, но безупречно русским построением фраз.

*«…И вот, дорогие мои радиослушатели, пока в Лондоне дожди, а в Москве, смею надеяться, оттепель, мы переходим к блюду, которое подают горячим. К тяжелому року…»*

Севастьян замер.

Это был не просто ведущий. Это был стиль. Манера говорить о музыке как о религии, приправляя проповедь английским юмором. Прототип того самого Севы Новгородцева, чей голос в будущем станет саундтреком перестройки.

*«Группа Pink Floyd. Альбом „The Dark Side of the Moon“. Композиция, которая как нельзя лучше подходит всем, кто считает дни до приказа. „Time“. Время, друзья мои, — это единственная валюта, которую нельзя накопить…»*

Застучали часы. Тревожный, сюрреалистичный перестук, записанный англичанами в студии Abbey Road. А затем — взрыв будильников и тягучий, гипнотический бас.

Каптерка растворилась.

Стены раздвинулись.

Музыка заполнила пространство, резонируя с банками краски и мотками проводов.

Инсайт ударил в голову сильнее, чем бас Уотерса.

Мало просто играть. Мало просто рычать в микрофон под скрежет лопаты.

Нужен Контекст. Нужна Подача.

Весь этот стройбат, эти два года, этот бетон — это не просто фон. Это декорация для шоу.

Финальный концерт — «дембельский аккорд» — не должен быть просто набором песен на плацу перед жующими генералами.

Это должно быть Радио.

Радио «Стройбат FM».

Взгляд метнулся к схеме оповещения части, висевшей на стене.

Радиоточка в каждой казарме. «Колокола» громкоговорителей на плацу, в столовой, в бане.

Всё это сведено в единый пульт в дежурке.

Если перехватить сигнал… Если врезаться в линию…

Весь полк, от «духа» до командира, окажется внутри одной гигантской радиопередачи.

Рука потянулась к чистому листу бумаги.

План рождался мгновенно.

Ведущий. Нужен голос. Голос невидимого диджея, который будет комментировать происходящее, издеваться над системой, объявлять номера.

Но кто? Самого себя в микрофон не пустишь — нужно быть на сцене, с гитарой.

Запись. Предзаписанный эфир.

Но радио нужно оформление. «Джинглы». Отбивки.

В студиях Лондона используют синтезаторы.

Здесь, в лесу под Москвой, синтезаторов нет.

Зато есть Индустрия.

Идея была безумной, но гениальной. Индастриал в чистом виде. Сэмплирование реальности до того, как изобрели сэмплеры.

Портативный магнитофон «Десна» лег на стол.

Микрофон — на длинном проводе.

Ножницы. Клей БФ. Скотч.

Началась охота за звуком.

Первый сэмпл.

В каптерке капал кран. Ритмично, гулко ударяя в ржавое жестяное ведро.

*Кап… Кап… Кап…*

Запись включена. Минута тишины и капели. Стоп.

Пленка вытянута из кассеты. Ножницы чиркнули, отрезая кусок.

Склейка в кольцо.

«Петля». Луп.

Пленка заправлена в лентопротяжный механизм, минуя кассету, натянута на карандаш, чтобы создать натяжение.

Кнопка «Пуск».

*Кап-кап-кап-кап…*

Скорость увеличена. Звук превратился в быстрый, тревожный бит.

Второй сэмпл.

Звук застегивающейся молнии на куртке.

*Вжжжик!*

Резкий, скрежещущий звук.

Запись. Кольцо.

Теперь наложить одно на другое. Перезапись с магнитофона на магнитофон.

Получился ритм: *Кап-Вжжик-Кап-Вжжик*.

Этого мало. Нужна мощь.

Нужен голос Зоны.

Дверь каптерки приоткрылась. На пороге возник Лом — заспанный, в майке-алкоголичке.

— Севка, ты чё не спишь? Опять шаманишь?

— Тихо! — палец к губам. — Лом, иди сюда.

— Чё надо?

— Скажи в микрофон: «Рота, подъем!».

— Ты дурак? Ночь на дворе.

— Скажи. Громко. Злобно. Как ты умеешь. Как «духов» гонял.

Лом пожал плечами, наклонился к микрофону. Набрал воздуха в грудь.

— РОТА!!! ПОДЪЕМ!!! СТРОИТЬСЯ, МАТЬ ВАШУ!!!

Индикаторы уровня записи зашкалило.

— Отлично. А теперь шепотом: «Отбой».

— Отбой… — прохрипел ефрейтор.

Ножницы снова щелкнули.

Магия монтажа.

Голос Лома был нарезан на куски, склеен задом наперед, замедлен.

Получилось чудовищное: *«МЪЕДОП… АТОР… МЪЕДОП…»*

Звук преисподней.

Голос системы, пережеванный и выплюнутый машиной.

Третий сэмпл.

Включение трансформатора. Низкочастотный гул. *Бммммм…*

Это будет подложка. Бас-дроун.

К утру на столе лежало пять катушек с «петлями».

Джинглы для радио «Стройбат FM».

1. «Утро в аду» (Крик Лома + звук пилы).

2. «Марш лопат» (Стук молотка по рельсу + ритмичное дыхание).

3. «Отбойный молоток» (Стук печатной машинки, пропущенный через перегруз).

Это была конкретная музыка. *Musique concrète*.

Но если французы делали это ради авангарда, здесь это делалось ради войны.

Это звуковое оружие.

Последний штрих.

Нужен голос Ведущего.

Севастьян взял микрофон.

Нужно изменить тембр. Стать кем-то другим. Не солдатом Морозовым. А Голосом Сверху.

Он накинул на микрофон плотную шерстяную тряпку (фильтр высоких частот).

Начал говорить низко, почти в самый капсюль, добавляя в интонацию того самого лондонского вальяжного цинизма.

*«Внимание, Советский Союз. Внимание, планета Земля. И отдельный привет товарищам в фуражках. Вы слушаете радиостанцию, которой нет на картах. Радио „Бетон“. Частота — пятьдесят герц, напряжение — двести двадцать вольт. Убойная сила — гарантирована. Сегодня мы прощаемся с эпохой застоя и открываем эпоху ритма. Приготовьте ваши уши. Будет громко. Будет грязно. Будет честно».*

Щелчок «Стоп».

Перемотка. Прослушивание.

Голос звучал глухо, утробно, словно из бункера.

Идеально.

Осталось только одно.

Соединить провода.

Выход с магнитофона — на вход трансляционного усилителя «Ту-100», который стоит в радиорубке штаба.

Кабель уже проброшен — «сопля» висит под потолком коридора, замаскированная под телефонную линию. Два года подготовки не прошли даром.

В день концерта, когда Лебедев и генералы сядут в первом ряду, ожидая «Прощание славянки», рубильник опустится.

И из каждого утюга в части зазвучит не оркестр.

Зазвучит *«Кап-Вжжик-МЪЕДОП»*.

Индастриал-интро.

А потом «Франкенштейн» вступит в живую.

Лом стоял, глядя на вращающиеся бобины с суеверным ужасом.

— Севка… Нас же расстреляют.

— Не успеют, — усмехнулся дембель, протирая головку спиртом. — Пока они поймут, что происходит, мы уже изменим их сознание. Ритм — это гипноз, Лом. А мы — гипнотизеры.

За окном серело. Наступало утро.

«Голос Америки» давно умолк, уступив место позывным «Маяка».

*«Широка страна моя родная…»*

Но в каптерке звучала другая страна. Узкая, сжатая до размеров магнитной ленты, но свободная.

Дембельский аккорд написан.

Осталось только сыграть.

Черная «Волга» ГАЗ-24 смотрелась на фоне развороченной весенней грязи стройплощадки как инопланетный корабль, совершивший аварийную посадку в болоте. Ее полированные бока отражали серое небо и остовы недостроенных бараков.

Макс стоял у входа в «Баню-Люкс», опираясь плечом на косяк из свежей сосны. Он не побежал открывать дверь высокому гостю. Он ждал.

Водитель выскочил, открыл заднюю дверь.

На доски, брошенные в грязь вместо тротуара, ступила нога в дорогом ботинке.

Игорь Петрович Лебедев.

За два года куратор изменился. Он раздался в талии, лицо обрюзглось, под глазами залегли темные круги. В его облике появилось что-то тяжелое, свинцовое. Если раньше он был хищником, играющим с жертвой, то теперь напоминал уставшего палача, у которого затупился топор, а смена все не кончается.

Он огляделся. Поморщился от запаха мокрого бетона и махорки.

Взгляд его скользнул по фигурам солдат, замерших с лопатами, и остановился на Максе.

Макс медленно отлепился от косяка. Поправил фуражку.

— Здравия желаю, товарищ полковник госбезопасности. С прибытием на курорт.

Голос звучал ровно. Ни страха, ни заискивания. Тон хозяина, принимающего незваного гостя.

Лебедев подошел вплотную. От него пахло дорогим коньяком и кожей салона.

— Живой… — процедил он, сканируя Макса взглядом. — Я думал, тебя здесь сотрут в порошок. А ты, гляжу, разъелся. Сапоги гармошкой, ремень на яйцах. Дембелем себя возомнил?

— Срок службы идет, товарищ полковник. Солдат спит — служба идет. Солдат строит — служба летит.

— И как? — Лебедев кивнул на кирпичные стены. — Выбила лопата дурь из головы?

— Бетон только укрепил фундамент, — Макс улыбнулся одними уголками губ. — Вы же хотели, чтобы я строил стены? Я научился. Теперь я знаю, как они устроены. И где у них слабые места.

Лебедев хмыкнул. В его глазах мелькнуло раздражение пополам с невольным уважением. Он ожидал увидеть сломленного мальчика, а увидел волка, который научился жить в стае.

— Показывай объект, прораб.

Они вошли внутрь.

В предбаннике пахло стружкой и олифой. Стены были обшиты вагонкой идеально ровно — доска к доске.

Лебедев прошел в парилку. Осмотрел печь — сложную конструкцию из кирпича и металла.

— Тяга хорошая? — спросил он сухо.

— Зверская. Генералов не закоптит.

— Смотри мне, Морозов. Если хоть одна искра вылетит…

Они вышли в комнату отдыха. Просторное помещение с камином и широким окном, выходящим на лес.

В углу, на куче опилок, лежал Он.

«Франкенштейн».

За два года инструмент мутировал. Гриф почернел от пота и грязи. Корпус оброс наклейками (вырезанными из журналов), изолентой и какими-то металлическими пластинами для экранировки. Он выглядел не как музыкальный инструмент, а как оружие из постапокалипсиса.

Лебедев замер.

Он подошел к гитаре, брезгливо ткнул ее носком лакированного ботинка.

— Это что за уродство?

— Инструмент культурно-массовой работы, — ответил Макс. — Самодеятельность. Поднимаем боевой дух личного состава.

— Самодеятельность… — Лебедев наклонился, разглядывая телефонные капсюли, прикрученные к деке. — Я слышал твою «самодеятельность» в Москве, Морозов. Мои люди изъяли пару кассет у фарцовщиков. «Концерт с дымком»? «Симфония для лопаты»?

Макс промолчал. Это было признание. Если КГБ изымает — значит, тиражи идут тысячами.

— Высоцкий тебе автографы пишет… — Лебедев выпрямился, повернулся к Максу. Лицо его налилось кровью. — Ты думаешь, ты победил? Думаешь, стал героем подполья? Ты — гнойник, Морозов. Я тебя сюда отправил, чтобы ты сгнил, а ты, оказывается, здесь питательную среду нашел. Плесень.

Лебедев шагнул к Максу, схватил его за лацкан гимнастерки. Руки чекиста дрожали.

— Ты понимаешь, что я могу тебя сейчас стереть? Просто щелкнуть пальцами. Найти наркоту в кармане. Или антисоветскую литературу. И поедешь ты не домой, а на лесоповал. Лет на пять.

Макс не шелохнулся. Он смотрел в глаза Лебедеву спокойно, почти с жалостью.

— Не можете, Игорь Петрович.

— Что?

— Не можете. Баня не достроена. Концерт не сыгран. Генерал хочет праздника. Если вы меня закроете сейчас — праздника не будет. Генерал расстроится. А у вас и так, я слышал, проблемы в ведомстве. Зачем вам лишний скандал?

Лебедев медленно разжал пальцы. Отряхнул руку, словно коснулся грязи.

Макс попал в точку. Лебедев действительно был на грани отставки. «Дело рокеров» два года назад подпортило ему карьеру, а новые веяния в партии требовали результатов, а не репрессий на пустом месте.

— Умный стал… — прошипел он. — Хитрый.

— Жизнь научила.

Лебедев прошелся по комнате, успокаиваясь. Достал портсигар, закурил.

— Ладно. Слушай сюда, рядовой.

Он выпустил дым в сторону «Франкенштейна».

— У нас с тобой будет сделка. Последняя.

— Я весь во внимании.

— Завтра открытие. Приедет генерал-лейтенант Зубов. Старой закалки мужик. Любит порядок и хорошую песню. Ты устроишь концерт.

— Устрою.

— Но это должен быть правильный концерт, Морозов. Патриотический. Громкий. Торжественный. Чтобы у генерала слеза пошла от гордости за армию.

Лебедев подошел к Максу вплотную. Глаза его сузились.

— Если ты выкинешь какой-нибудь фокус… Если я услышу хоть одну ноту этой твоей западной дряни… Если будет хоть намек на диссидентство…

Он сделал паузу, вдавливая окурок в свежую деревянную подоконную доску.

— … то ты поедешь в дисбат. В Мулино. Знаешь, что такое дисбат? Это тюрьма для военных. Там не строят. Там бегают в противогазах до кровавой рвоты и ползают по плацу, пока кожа не слезет. Ты будешь дослуживать там. И не месяц, а год. За нарушение формы одежды, за порчу имущества, за хулиганство. Я найду статьи.

Это был ва-банк.

Дембель висел на волоске. Один неверный аккорд — и вместо свободы будет ад, по сравнению с которым стройбат покажется раем.

Но Макс знал: играть «Калинку» он не будет. Это предательство. Предательство самого себя, Лены, Высоцкого.

Нужно пройти по лезвию. Сыграть так, чтобы генерал плакал, а Лебедев скрежетал зубами, но не мог придраться.

— Я вас понял, гражданин начальник, — Макс выпрямился. — Будет патриотизм. Самый мощный. Индустриальная мощь Советской Армии. Вам понравится.

— Смотри, — Лебедев застегнул пальто. — Это твой последний шанс уйти отсюда ногами, а не вперед ногами.

Он развернулся и пошел к выходу. У двери остановился, не оборачиваясь.

— А гитару эту… сожги потом. Она бесит.

Дверь хлопнула.

Макс остался один в пахнущей деревом комнате.

Он подошел к «Франкенштейну». Погладил гриф.

— Слышал, уродец? Нас хотят сжечь.

Он поднял гитару. Она была тяжелой, как автомат Калашникова.

— Хрен им. Мы — несгораемые.

В дверном проеме нарисовался Лом. Он стоял за углом, сжимая в руке кусок арматуры. На всякий случай.

— Уехал? — спросил он тихо.

— Уехал.

— Чё хотел?

— Крови хотел. И музыки.

— И чё будем делать? Играть «Славянку»?

Макс усмехнулся. В его глазах зажегся тот самый огонек, который два года назад спалил аппаратуру в Доме Союзов.

— Будем играть «Славянку», Лом. Но в нашей аранжировке. В стиле «тяжелый бетон».

— Это как?

— Это когда генерал плачет, а Лебедев седеет. Готовь бочки, Лом. И скажи Воробью, чтобы натащил железа. Завтра мы устроим им апокалипсис сегодня.

Макс вышел из бани.

Черная «Волга» уже скрылась за поворотом, оставив после себя запах бензина.

Ветер ударил в лицо.

Завтра. Всё решится завтра.

Либо свобода и рок-н-ролл, либо дисбат и смерть.

Третьего не дано.

Это был лучший стимул для творчества, который только можно придумать.

Плац перед свежевыкрашенной баней напоминал кратер вулкана перед извержением. Пятьсот человек личного состава — серая, безликая масса в парадном строю — замерли в ожидании. Воздух дрожал от напряжения и запаха гуталина.

В первом ряду, на специально вынесенных из штаба мягких креслах, восседал Олимп.

Генерал-лейтенант Зубов — грузный старик с лицом, высеченным из гранита, и орденскими планками во всю грудь. Рядом — свита полковников. И с краю, как черный ворон, примостился Лебедев. Куратор нервно постукивал пальцами по подлокотнику, буравя взглядом импровизированную сцену.

Сцена представляла собой настил из деревянных паллет.

На ней не было пюпитров и нот.

Вместо барабанов возвышались три пустые 200-литровые бочки из-под солярки, выкрашенные в красный цвет.

Вместо ксилофона висел ряд обрезков стальных труб разной длины и толщины.

В центре, на стойке от микрофона (примотанной изолентой к лому), висел сам микрофон.

А рядом, на табурете, лежал «Франкенштейн».

— Рота! Смирно! — команда комбата разорвала тишину.

Генерал Зубов махнул рукой: «Вольно». Ему хотелось зрелищ. Ему обещали, что баня — чудо, а концерт — сюрприз.

Лебедев напрягся. Интуиция чекиста вопила: сейчас будет провокация.

На сцену вышли трое.

Не в парадках. В рабочих робах, но чистых, выстиранных до белизны, с закатанными рукавами.

Воробей встал за бочки, сжимая в руках две киянки.

Лом подошел к трубам, вооружившись арматурными прутьями.

Макс (Севастьян) занял место у микрофона. На шее висел «Франкенштейн».

Никаких слов приветствия. Никаких «Товарищи офицеры!».

Рука Макса метнулась за спину. Щелчок тумблера на удлинителе.

Вспыхнули лампы «Ригонды», спрятанной за бочками.

И одновременно с этим по всему периметру части, из всех громкоговорителей-«колоколов», висящих на столбах, ударил Звук.

Не музыка.

Шум.

*Кап… Вжжжик… МЪЕДОП…*

Ритмичный, закольцованный сэмпл, записанный ночью в каптерке.

Звук капающей воды, застегиваемой молнии и перевернутого крика ефрейтора.

*Кап-Вжжик-МЪЕДОП… Кап-Вжжик-МЪЕДОП…*

Генерал вздрогнул. Полковники переглянулись. Солдаты в строю замерли, узнавая звуки своей жизни.

Это был ритм казармы. Ритм их дыхания.

Звук нарастал, заполняя собой пространство, отражаясь от бетонных стен.

И тут поверх этого индустриального техно вступил Голос.

Голос из динамиков. Низкий, искаженный, ироничный.

*«Говорит радиостанция „Бетон“. Передаем сигналы точного времени. Время ломать. Время строить. Время звучать. Московское время — ноль часов, ноль минут, эпоха Ритма».*

Лебедев вскочил. Лицо побелело.

— Прекратить! — крикнул он, но его голос утонул в грохоте.

Макс ударил по струнам.

*КХХХ-РРР-А-А-Н-Г-Г!!!*

«Франкенштейн» взревел. Фузз был таким плотным, что казалось, воздух стал твердым.

Воробей обрушил киянки на бочки.

*БУМ! БУМ!*

Звук дизельного низа ударил в грудь каждому стоящему на плацу.

Лом ударил арматурой по трубам.

*ДЗЫНЬ!*

Высокий, чистый звон стали.

Они заиграли.

Это была не «Битлз». И не «Роллинг Стоунз».

Мелодия угадывалась не сразу. Она была замедлена в четыре раза, утяжелена до состояния чугунной плиты. Тягучая, мрачная, величественная.

Генерал Зубов нахмурился, прислушиваясь. Его сапог начал непроизвольно отбивать такт.

*Там… там… та-да-да-дам…*

— Это же… — прошептал комбат. — «Прощание славянки»?

Да. Это был марш Агапкина. Священный гимн армии.

Но сыгранный как дум-метал. Как тяжелый блюз.

Без бравурных труб, без легкости.

Это была «Славянка» людей, которые два года месили грязь. Гимн усталости и силы. Гимн тех, кто строит эту страну своими руками.

Макс подошел к микрофону.

Он не пел. Он речитативом, жестко, в ритм ударам бочек, выбрасывал слова старого марша, которые вдруг обрели новый смысл.

*'Встань за Веру, Русская Земля…*

*Много песен мы в сердце сложили…*

*Воспевая родные края…'*

Каждое слово — как удар сваи.

*'Беззаветно Тебя мы любили…*

*Святорусская наша земля…'*

Бочки грохотали: *БУМ-БУМ-КЛЭП!*

Трубы звенели: *ДЗЫНЬ!*

Гитара выла, имитируя духовой оркестр, сошедший с ума.

Лебедев стоял, вцепившись в спинку стула. Он понимал: это конец.

Он не может остановить это. Это патриотическая песня. Марш.

Но *как* она звучит!

Она звучит страшно. Она звучит так, будто армия — это не парад на Красной площади, а гигантский, безжалостный завод.

И самое ужасное — Генералу это нравилось.

Зубов сидел, закрыв глаза. На его каменном лице гуляли желваки.

Он прошел войну. Он помнил грязь, кровь и скрежет танковых гусениц.

Для него этот визг гитары и грохот бочек был честнее, чем слащавые скрипки ансамбля песни и пляски.

Это была *мощь*. Индустриальная мощь империи.

Солдаты в строю начали качаться. Сначала незаметно. Потом сильнее.

Пятьсот человек вошли в резонанс.

Земля под ногами завибрировала.

Ритм захватил плац.

*«Прощай, отчий край…»*

Макс играл соло.

Он терзал стальные тросы «Франкенштейна». Пальцы в кровь.

Звук летел над частью, над лесом, пугая ворон и заставляя вибрировать стекла в штабе.

Это был триумф.

Вудсток в кирзовых сапогах.

Психоделия бетона.

Финал.

Все инструменты смолкли разом.

Только в динамиках продолжал крутиться сэмпл:

*Кап… Вжжик… МЪЕДОП…*

И голос из радио:

*«Аккорд сдан. Объект принят. Вольно».*

Тишина повисла над плацем. Звонкая, оглушающая тишина.

Макс опустил гитару. Тяжело дыша, смотрел на трибуну.

Лебедев медленно повернул голову к Генералу, ожидая приказа арестовать наглецов.

Генерал Зубов открыл глаза.

Встал.

Медленно, тяжело поднялся с кресла.

Подошел к краю сцены. Посмотрел на бочки. На трубы. На уродливую гитару.

Потом поднял взгляд на Макса.

— Вот это… — голос генерала прогремел на весь плац без микрофона. — Вот это, я понимаю, музыка.

Он повернулся к свите.

— Не то что ваши балалайки. Тут чувствуется… металл. Характер.

Генерал хлопнул в ладоши. Один раз. Второй.

— Спасибо, сынок. Проняло.

И плац взорвался.

Пятьсот солдат заорали. Фуражки полетели в воздух.

Это была овация не по уставу. Это был рев освобождения.

Лебедев рухнул обратно в кресло. Он выглядел маленьким, серым и ненужным.

Система только что признала вирус своей частью. Вирус мутировал и победил.

Макс стоял на сцене, чувствуя, как дрожат колени.

Он посмотрел на Лома. Бывший зек улыбался, вытирая пот со лба.

Воробей сиял, обнимая свои бочки.

Они сделали это.

Они заставили генералов качать головой под индастриал.

Генерал Зубов подозвал комбата.

— Скворцов!

— Я!

— Баню принять с оценкой «отлично». Артистов… поощрить. Кто такие?

— Дембеля, товарищ генерал-лейтенант. Завтра домой.

— Домой? — Зубов покачал головой. — Жаль. Таким бы на БАМе цены не было. Ну, раз домой — счастливого пути. Выписать проездные. И тушенки дать в дорогу. Заслужили.

Макс отстегнул «Франкенштейна».

Подошел к краю сцены, где сидел Лебедев.

Куратор поднял на него мутный взгляд.

— Вы проиграли, Игорь Петрович, — тихо сказал Макс, чтобы не слышали остальные. — Музыка не имеет границ. И не имеет званий.

Лебедев ничего не ответил. Он просто отвернулся, глядя на свежевыкрашенную стену бани.

Праздник продолжался. Солдаты расходились, возбужденно обсуждая «концерт века».

Генерал пошел париться в новую баню.

А на сцене остались стоять три красные бочки и гитара, сделанная из мусора, которая только что изменила историю одного отдельно взятого полка.

Утро первого мая выдалось хрустальным. Воздух был таким прозрачным, что, казалось, можно разглядеть Москву за горизонтом, если встать на цыпочки.

В казарме стоял храп. Полк отсыпался после вчерашнего триумфа и генеральской бани.

Но один человек не спал.

Макс стоял перед зеркалом в каптерке.

На него смотрел незнакомец.

Вместо замурзанного «духа» в мешковатой робе — щеголь. Дембель.

Парадная форма («парадка») была произведением искусства. Погоны с бархатными вставками (неуставными, но кто проверит?). Шевроны, обшитые белым капроном. Значки — «Гвардия», «Отличник», «Воин-спортсмен» — сияли, как иконостас, хотя половина была выменена на тушенку. Сапоги, пропитанные кремом и отполированные бархоткой, чернели зеркальной бездной.

Дембельский альбом — толстый том в бархатной обложке, проложенный калькой, с рисунками и фотографиями — лежал в вещмешке. Хроника двух лет в аду, превращенная в героический эпос.

Макс застегнул последний крючок на воротнике. Дышать стало трудно, но это было приятное давление. Давление статуса.

Он взял со стола «Франкенштейна».

Инструмент молчал. Провода смотаны. Корпус из ящика, покрытый шрамами и наклейками, выглядел в утреннем свете особенно уродливо и величественно.

Дверь скрипнула. Вошел Воробей.

Сашка, теперь уже сержант, смотрел на Макса с тоской брошенного щенка. Ему служить еще полгода.

— Уезжаешь, Сев?

— Пора, Саня. Труба зовет.

Макс протянул ему гитару.

Воробей отшатнулся.

— Ты чего? Это ж твое… Твоя душа.

— Душу я с собой забираю. А это — скипетр. — Макс насильно вложил тяжелый гриф в руки товарища. — Оставляю тебе пост. Ты теперь хранитель ритма. Смотри, чтобы Лом не продал её на дрова. И чтобы по вечерам в каптерке звучал не только мат, но и музыка.

— Я… я не смогу как ты, — прошептал Воробей, прижимая «лопату» к груди.

— Сможешь. Главное — не бойся грязи. Звук должен быть честным.

Макс хлопнул его по плечу.

— Всё. Бывай.

Выход на плац.

Пустота. Только дневальный на тумбочке вытянулся в струнку, отдавая честь.

Сапоги гулко ударяли по асфальту.

*Цок-цок-цок.*

Последние шаги по территории части 55204.

Два года назад его ввезли сюда в кузове грузовика, как скот.

Сегодня он уходил через главные ворота, как король.

У КПП курил Лом.

Ефрейтор (теперь уже старший сержант) специально встал в наряд, чтобы открыть ворота.

Он увидел Макса, выбросил сигарету, растер сапогом.

— Ну вот и всё, студент.

— Вот и всё, уголовник.

Они смотрели друг другу в глаза. Враги, ставшие подельниками, ставшие братьями по оружию.

Лом протянул широкую ладонь.

— Знаешь, Севка… Я ведь думал, мы тебя сломаем. В первую неделю думал — сдохнешь. А ты… Ты нас переплавил. Я вчера, когда мы играли… я впервые почувствовал, что я не зек, не быдло с лопатой. Что я, сука, артист.

— Ты артист, Лом. — Макс пожал его руку. Крепко, до хруста. — На гражданке не пропадешь. Если что — ищи меня в Москве. Нам барабанщики нужны. С твоим ударом можно сваи забивать без машины.

Лом хмыкнул, скрывая смущение.

— Иди давай. А то передумаю и отправлю очки драить.

Он нажал кнопку.

Тяжелые створки ворот, украшенные красными звездами, медленно поползли в стороны.

Скрип металла. Последний индустриальный звук зоны.

Макс шагнул за черту.

Свобода пахла мокрой дорогой и бензином проезжающего мимо автобуса.

Он не обернулся. Плохая примета.

Только поправил лямку вещмешка и зашагал к железнодорожной станции.

Два километра пешком.

Лес вокруг шумел, как и два года назад. Но теперь этот шум не пугал. Он был просто фоном.

Станция «Луговая».

Перрон, заплеванный семечками.

Толпа. Дачники с рассадой, местные жители и, конечно, дембеля.

Парни из других частей, пьяные, шумные, в расстегнутых кителях, с гитарами (обычными, акустическими). Они орали песни про «зеленый поезд» и «маму, ждущую сына».

Макс стоял в стороне. Ему не хотелось орать. Внутри него звучал другой ритм. Сложный, синкопированный, тяжелый.

Подошла электричка. Зеленая гусеница с желтой полосой.

Двери с шипением открылись.

Макс вошел в тамбур. Здесь пахло табаком и туалетом — запах Родины.

Прошел в вагон, сел у окна.

Поезд дернулся.

*Ту-дум… Ту-дум…*

Пейзаж за окном поплыл.

Забор с колючей проволокой. Вышка. Труба котельной.

Всё это уходило назад, в прошлое. В архив памяти.

Макс достал из кармана пачку «Беломора».

Последнюю, армейскую.

Достал огрызок карандаша.

На картонной крышке написал: *«ДМБ-74. Май. Конец первой серии»*.

Напротив сидел мужик с гармошкой. Увидел значки Макса, улыбнулся:

— Отстрелялся, служивый?

— Отстрелялся, батя.

— Домой?

— В новую жизнь.

— Ну, давай, за сбычу мечт! — мужик достал из-за пазухи чекушку водки, плеснул в пластиковый стаканчик. — Будешь?

Макс взял стаканчик.

Водка была теплой, противной. Но она обожгла горло, ставя точку.

— Будем.

Электричка набирала ход.

Колеса стучали все быстрее.

*Та-та-та… Та-та-та…*

Этот ритм накладывался на воспоминания.

Лицо Райкина, танцующего в клубе. Хрип Высоцкого из динамика. Визг «Франкенштейна». Запах Лены (фантомный, но такой реальный).

Он ехал в 1974 год.

Эпоха застоя в самом разгаре. Брежнев еще бодр, но уже начинает шамкать. Нефть дорогая, колбаса дешевая (в Москве).

Но под коркой этого спокойствия уже бурлит магма.

И Макс везет с собой спичку.

Он знал: его ждут.

Жора с его магнитофонным цехом.

Вадим с его диссидентскими связями.

Лена… Синичка. Продюсер поневоле.

И тысячи людей, которые уже слышали его кассеты.

Он возвращался не как рядовой Морозов.

Он возвращался как легенда подполья. Как «Тот Самый Из Стройбата».

В купе над дверью захрипел динамик радио.

*«…В эфире передача „В рабочий полдень“. Для передовиков производства звучит песня…»*

Заиграла какая-то бодрая советская эстрада. ВИА «Самоцветы» или что-то в этом роде.

*«Мой адрес — не дом и не улица…»*

Макс усмехнулся.

Сладко. Гладко. Причесано.

«Ничего, — подумал он, глядя на мелькающие березы. — Скоро мы вам испортим этот праздник послушания. Мы добавим в ваш сироп битого стекла».

Он откинулся на жесткую деревянную спинку лавки.

Закрыл глаза.

В голове щелкнул невидимый тумблер.

Режим «Солдат» выключен.

Режим «Продюсер» активирован.

Загрузка данных…

Цели:

1. Найти Райкина.

2. Записать нормальный альбом на аппаратуре Жоры.

3. Встретиться с Высоцким (он обещал).

4. Жениться на Лене (это вне очереди).

5. Перевернуть советскую эстраду вверх дном.

Поезд летел к Москве.

Город-Герой приближался. Город, который еще не знал, что его ждет рок-революция.

Макс начал тихо отбивать ритм пальцами по дембельскому альбому.

Не марш.

Это был фанк. Злой, московский фанк.

*Тум-ц-та. Тум-ц-та.*

Поехали.