Поэт из 71г

Глава 5

Кабинет ректора Литинститута напоминал саркофаг, обитый дубовыми панелями. Воздух здесь был спрессован десятилетиями бюрократии, пахло ковровой пылью, остывшим чаем и страхом отчисленных студентов. С портрета на стене Владимир Ильич Ленин прищуренно наблюдал за происходящим, словно пытаясь понять: это уже коммунизм или всё ещё переходный период?

Макс стоял на красной ковровой дорожке. Руки по швам, взгляд прямой, но почтительный. В теле Севы Морозова предательски дрожала какая-то жилка под коленом, но разум продюсера из двадцать первого века держал оборону железно.

Напротив, за массивным столом, крытым зеленым сукном, восседал ректор — грузный человек с лицом уставшего бульдога. Справа от него, как верный цепной пес, примостился Аркадий Златоустов. Слева, листая папку с бумагами, сидел Семен Ильич, комсорг, с выражением кислой капусты на лице.

— Итак, Морозов, — голос ректора звучал глухо, как из бочки. — Доигрались. В прямом и переносном смысле. Товарищ Златоустов докладывает о вопиющих фактах.

Аркадий встрепенулся. Его час настал. Он пригладил напомаженные волосы и начал, чеканя каждое слово:

— Сергей Петрович, это не просто факты. Это сигнал SOS. В субботу, на квартире гражданки Брик, группой лиц под руководством Морозова было устроено сборище. Спиртное, сомнительные личности, а главное — музыка. Это была не советская эстрада и не классика. Это была какофония. Дикие ритмы, искаженный звук, крики. Натуральная психоделика, заимствованная у идеологических врагов. И самое страшное — они глумились над Есениным. Читали великого русского поэта под… под негритянский джаз!

Ректор поморщился. Слово «джаз» в семьдесят первом году уже не было ругательным, но в сочетании с «негритянский» и «глумление» звучало как приговор.

— Глумились, говоришь? — ректор перевел тяжелый взгляд на Макса. — Что скажете, подсудимый? Есенин вам чем не угодил?

Макс сделал глубокий вдох. Сейчас решалось всё. Оправдываться было нельзя — сожрут. Нужно было атаковать, но так, чтобы это выглядело как защита социалистических ценностей.

— Разрешите пояснить, Сергей Петрович? — голос Макса звучал спокойно, уверенно. — Товарищ Златоустов — талантливый поэт, но, к сожалению, его музыкальный кругозор ограничен рамками салонных романсов. То, что он назвал «какофонией», на самом деле является поиском новой формы.

— Какой еще формы? — буркнул Семен Ильич, не отрываясь от папки.

— Индустриального реализма, — выпалил Макс термин, придуманный им секунду назад. — Мы живем в эпоху научно-технической революции. Страна строит ГЭС, запускает ракеты, плавит сталь. Ритм жизни изменился. Нельзя воспевать БАМ под тихую лютню. Нужен звук, созвучный гулу турбин. Мы не искажаем звук, мы его электрифицируем. Как завещал Ленин: коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны. Мы занимаемся электрификацией поэзии.

В кабинете повисла тишина. Ленин на портрете, казалось, одобрительно хмыкнул.

Аркадий поперхнулся воздухом.

— Это демагогия! — взвизгнул он. — Какая электрификация? Там рев стоял! Там басист пьяный был!

— Басист — Григорий Павлович, заслуженный артист, ветеран сцены, — парировал Макс. — Его экспрессия — это художественный прием. А Есенин… Разве Сергей Александрович был тихим салонным чтецом? Он был бунтарем. Он был голосом улицы. Мы лишь вернули ему его настоящий голос. Без нафталина.

Ректор постучал карандашом по столу.

— Складно поешь, Морозов. Индустриальный реализм, значит… Но соседи жаловались. Говорят, люстра качалась. Это тоже художественный прием?

— Это сила искусства, Сергей Петрович. Искусство должно потрясать.

— Потрясать… — ректор вздохнул. — Слушай, Морозов. Я не против экспериментов. Но мы готовимся к юбилею института. Приедет комиссия из ЦК. Мне скандалы не нужны. Златоустов утверждает, что это идеологическая диверсия. И если это так, то я обязан тебя отчислить. Прямо сейчас.

Аркадий победно улыбнулся. Он уже видел приказ об отчислении.

Макс понял: пора доставать козырь.

— Прежде чем вы примете решение, Сергей Петрович… Я хотел бы упомянуть одну деталь. На том квартирнике присутствовал Евгений Александрович.

Ректор замер. Карандаш в его руке остановился.

Евгений Александрович — Мэтр, живой классик, чье имя открывало двери любых кабинетов, — был фигурой неприкосновенной.

— И? — спросил ректор, чуть понизив голос. — Что сказал Евгений Александрович?

— Он слушал нас до конца. А потом подошел и сказал, цитирую: «В этом есть нерв. Это свежо. Продолжайте».

Это был блеф наполовину. Мэтр сказал про «срок за хулиганство», но про «нерв» тоже было. Макс сместил акценты, превратив предостережение в благословение.

Лицо Аркадия вытянулось. Против мнения Мэтра он был бессилен. Спорить с вкусом живого классика означало политическое самоубийство.

Семен Ильич наконец поднял голову от папки.

— Евгений Александрович там был? Хм… Ну, если уж такие люди интересуются… Может, мы чего-то не понимаем, Аркадий? Может, это и правда… поиск?

Ректор откинулся в кресле. Напряжение спало. Отчислять студента, которого похвалил Мэтр, было опасно. Завтра поэт напишет статью в «Литературку» про «душителей талантов», и кресло под ректором зашатается.

— Ладно, — крякнул он. — Черт с вами, новаторы. Допустим. Но верить на слово я не могу. «Нерв» — это хорошо, но у нас учебное заведение, а не котельная.

Он строго посмотрел на Макса.

— Хотите играть? Играйте. Но чтобы никакой самодеятельности. Через неделю состоится заседание Литкома — литературного комитета. Будем утверждать программу для студенческого конкурса.

— Мы готовы, — кивнул Макс.

— Вот там и покажете свой «индустриальный реализм». Комиссия будет строгая. Будут люди из Райкома, будет отец Аркадия… — ректор бросил быстрый взгляд на Златоустова. — В общем, если Литком вас пропустит — играйте хоть на отбойных молотках. А если нет…

— Тогда партбилет на стол, — закончил за него Семен Ильич. — И документы в деканат.

— Справедливо, — согласился Макс.

— Свободны, — махнул рукой ректор. — И, Морозов… Подстригитесь. А то похожи на битла недобитого. У нас здесь не Ливерпуль.

Макс развернулся через левое плечо и вышел.

В приемной секретарша стучала на машинке. Макс остановился, выдохнул, чувствуя, как мокрая рубашка прилипла к спине.

Дверь кабинета открылась, и следом вышел Аркадий. Вид у него был такой, словно он съел лимон целиком.

— Ты врешь, — прошипел он, поравнявшись с Максом. — Евгений Александрович не мог такое сказать. Он эстет. А вы играли грязь.

— Грязь — это лечебная субстанция, Аркаша, — улыбнулся Макс. — Ты зря старался. Твой донос сработал как реклама. Теперь ректору самому интересно послушать.

Златоустов сузил глаза.

— Не радуйся раньше времени. Литком ты не пройдешь. Мой отец возглавляет комиссию. Он сталинской закалки. Он джаз считает музыкой толстых, а твой «реализм» раскусит за минуту. Я лично прослежу, чтобы вас закопали.

— Следи, — Макс похлопал его по плечу. — Только не моргай. А то пропустишь момент, когда мы станем звездами.

Аркадий дернул плечом, сбрасывая руку, и зашагал по коридору, стуча каблуками.

Макс посмотрел ему вслед.

Победа была тактической. Стратегически ситуация усложнилась. Литком во главе с отцом Златоустова — это расстрельная стена. Пройти его с честным фанком невозможно.

Значит, придется врать.

Придется играть в двойную игру.

«Троянский конь», — подумал Макс. — «Нам нужен Троянский конь. Снаружи — дерево и патриотизм, внутри — спецназ и рок-н-ролл».

Он двинулся к выходу, в голове уже созревал план следующей операции. Но сначала нужно было решить техническую проблему. Звук на квартирнике был мощным, но плоским. Чтобы поразить комиссию (или обмануть её), нужна была магия.

Нужна была петля.

Студия радиостанции «Юность» по ночам напоминала космический корабль, дрейфующий в вакууме. Огромные окна аппаратной выходили на пустую Пятницкую улицу, где лишь изредка проезжали поливальные машины, смывая дневную пыль. Внутри царил полумрак, разбавляемый лишь зеленым свечением индикаторов и красными огоньками тумблеров.

Лена провела их сюда нелегально, подкупив вахтера пачкой «Родопи».

— У нас два часа, — шепнула она, запирая тяжелую дверь. — Если зайдет Пал Палыч, скажем, что я делаю профилактику головок. А вы… вы мебель чините.

— Мебель мы сейчас будем двигать, — ответил Макс, сгружая на пол два катушечных магнитофона «Яуза-10», которые они с Виталиком притащили из общаги.

Виталик Радиола, нервно оглядываясь на казенное оборудование (венгерские консоли, немецкие микрофоны), вытирал потные руки о свитер.

— Морозов, это святотатство, — ныл он. — Мы в святая святых советского радиовещания. А ты хочешь устроить здесь кружок «Очумелые ручки». Зачем нам два магнитофона? У нас что, стерео не будет?

— Стерео будет потом. Сейчас нам нужно время, — Макс расчистил место в центре комнаты. — Виталик, доставай паяльник. Нам нужно спаять выход первого магнитофона со входом второго. И сделать возвратную петлю.

— Петлю? — не понял технарь. — Мы вешаться собрались?

— Мы собрались растягивать время. Смотри.

Макс поставил две «Яузы» на расстоянии полутора метров друг от друга.

Достал бобину с пленкой «Тип-6». Установил её на левый магнитофон (подающий).

Протянул ленту через головки первого аппарата, затем — через воздух, мимо микрофонной стойки, которую он использовал как натяжной ролик, — ко второму магнитофону.

Заправил ленту в головки второго аппарата (принимающего) и закрепил на пустой катушке.

Получилась странная, сюрреалистическая конструкция. Коричневая лента висела в воздухе, соединяя две машины, как пуповина.

— Это что за канатная дорога? — спросила Лена, наблюдая за манипуляциями Макса с профессиональным скепсисом.

— Это машина времени, Лен. Смотри. Первый магнитофон работает в режиме записи. Второй — в режиме воспроизведения. Пленка едет со скоростью 19 сантиметров в секунду. Расстояние между головками — полтора метра.

Макс быстро посчитал в уме.

— Значит, звук, записанный здесь, доедет до воспроизводящей головки примерно через семь секунд. И мы услышим его снова. А если я подам сигнал со второго магнитофона обратно на вход первого…

— … то он запишется снова, — подхватил Виталик, глаза которого загорелись пониманием. — И снова. И снова. Затухающее эхо!

— Бинго. Ленточная задержка. *Tape Delay*. В двадцать пер… кхм, на Западе это называют психоделикой. У нас это будет космос.

— Паяй, — скомандовал Макс.

Виталик схватил шнуры. Через пять минут коммутация была готова.

— Включаем! — Макс нажал клавиши «Пуск» на обоих аппаратах одновременно.

Моторы зажужжали. Лента натянулась, задрожала, но пошла ровно. Шуршание пленки в тишине студии казалось дыханием живого существа.

— Лена, к микрофону, — Макс кивнул на стойку. — Наушники надень.

Она подошла, надела тяжелые ТДС-ы. В её глазах читалось недоверие. Она привыкла, что эхо — это брак. Гул пустого зала.

— Что петь?

— Ничего. Просто дай звук. Любой. Ноту.

Лена глубоко вдохнула и тихо, чисто пропела:

— А-а-а…

Звук ушел в микрофон. Стрелка на первой «Яузе» дернулась.

Тишина. Лента ползла по воздуху. Секунда, две, три…

И вдруг в наушниках у Лены (и в контрольных мониторах) раздалось:

*…А-а-а…*

Звук вернулся. Но он был другим. Пройдя через ламповые тракты двух магнитофонов, через воздух, он стал мягче, теплее, с легким «песочком».

Лена вздрогнула.

— Ой…

Через три секунды мониторы ответили:

*…Ой…*

А за ним, тише, еще раз: *…Ой…*

Макс подошел к микшерному пульту, аккуратно поднял фейдер возврата (feedback).

— А теперь пой поверх. Строй гармонию сама с собой.

Лена поняла.

Она снова взяла ноту, выше.

— У-у-у…

Лента пронесла этот звук через комнату. Он вернулся и наложился на затухающее «Ой».

*У-у-у… (Ой)…*

Лена закрыла глаза. На её лице появилось выражение, которое Макс видел только у детей, впервые увидевших море. Восторг открытия.

Она начала импровизировать.

Она накладывала вокализ на вокализ. Слой за слоем.

Один голос превратился в дуэт. Дуэт — в трио. Трио — в целый хор призрачных Лен, которые пели, перекликаясь в бесконечном, расширяющемся пространстве.

Это была магия.

В тесной советской студии, заставленной шкафами, вдруг разверзлась бездна. Звук стал объемным, он пульсировал, летал от стены к стене. Это был тот самый «космос», который искал Макс. Не героический марш космонавтов, а холодное, завораживающее сияние звезд.

Виталик сидел на полу, забыв про паяльник, и качал головой в такт пульсации.

— Фантастика… — шептал он. — Мы искривили пространство. Эйнштейн бы плакал.

Макс взял гитару. Он подключился в ту же цепь.

Коснулся струны флажолетом.

*Дзынь.*

Звук повис, смешался с голосом Лены, рассыпался серебряной пылью.

Они играли без слов, без ритма. Чистая атмосфера. *Ambient* в 1971 году.

Голос Лены плыл над гитарными переливами, как птица над океаном. Она то шептала, то взмывала в верхний регистр. Она управляла этим эхом, играла с ним, как с партнером.

Макс смотрел на неё через стекло аппаратной. В зеленоватом свете индикаторов она казалась неземной. Пластинка «Melodia» с народными песнями осталась где-то в прошлой жизни. Сейчас здесь рождалась дива.

Минут через десять пленка закончилась. Хвост ленты соскочил с подающей катушки и захлопал по корпусу.

*Шлеп-шлеп-шлеп.*

Звук оборвался. Магия рассеялась, оставив после себя звенящую тишину и запах нагретой изоляции.

Лена медленно сняла наушники. Она стояла у микрофона, тяжело дыша, словно после долгого бега.

Макс вошел в тон-ателье.

Они стояли друг напротив друга. Между ними все еще висела та самая электрическая дуга, которая возникает в момент сотворчества.

— Севка… — прошептала она, и голос её дрожал. — Что это было?

— Обратная связь, — ответил он, подходя ближе. — *Delay*.

— Я никогда так не звучала. Я слышала себя… со всех сторон. Я была внутри звука. Это как наркотик.

Она подняла на него глаза. В них больше не было иронии. Была благодарность и… влечение.

Макс почувствовал, как сердце, привыкшее считать удары в минуту, сбилось с ритма.

— Это наше секретное оружие, Лен. Для конкурса. Представь: мы выходим, играем скучный куплет про стройку, а потом… включаем *ЭТО*. И превращаем актовый зал в планетарий.

— Они сойдут с ума, — улыбнулась она, но в улыбке не было страха. — Златоустов лопнет.

Она вдруг шагнула к нему и обняла. Порывисто, крепко. Уткнулась носом в плечо, пахнущее канифолью и старым свитером.

— Спасибо, — глухо сказала она в ткань пиджака. — Ты не сумасшедший. Ты гений.

Макс осторожно положил руки ей на спину. Она была теплой, живой, настоящей. Гораздо реальнее, чем все цифровые технологии его времени.

— Я просто физик, Лен. Я просто знаю, как отражаются волны.

Дверь студии скрипнула.

Виталик, который тактично сидел в аппаратной, кашлянул в микрофон селектора:

— Кхм… Товарищи гении. У нас пленка кончилась. И, кажется, сторож идет. Я слышу шаги в коридоре.

Момент интимности рассыпался, но тепло осталось.

Макс отстранился, заглянул ей в глаза.

— Нам пора. Завтра надо найти еще пленки. И… струны.

— Я достану пленку, — кивнула Лена, снова становясь деловой, собранной. — Списывают старые архивы. А вот струны…

— Струны — это к Жоре. Иди. Мы с Виталиком вынесем аппараты через черный ход.

Лена быстро поцеловала его в щеку — легкое касание, как крыло бабочки, — и выскользнула в коридор отвлекать сторожа.

Макс остался стоять посреди студии. Щека горела.

— Морозов! — шипел Виталик, сматывая провода. — Хватит мечтать! Если нас поймают с казенным имуществом, мы этот *Delay* будем в Сибири слушать!

Макс схватил «Яузу». Тяжелую, неудобную, но теперь — бесценную.

У них был звук.

Не просто громкий, как на квартирнике. А глубокий. Умный.

Теперь они могли не просто оглушить комиссию. Они могли её загипнотизировать.

«Троянский конь» обрастал броней. И эта броня была сделана из магнитного поля и любви.

Платформа «Марк» Савеловского направления встретила их сырым туманом и запахом креозота. Было раннее воскресное утро, но электричка, выплюнувшая их на перрон, была забита битком. Причем пассажиры были специфические: мужчины в серых плащах, с портфелями и спортивными сумками, прижимающие их к себе так, словно там лежал золотой запас страны.

Это была знаменитая «Балка» — черный рынок винила, кочующий по лесам Подмосковья, чтобы не попасться милиции. Здесь, среди елок и грязи, ходили суммы, сопоставимые с бюджетом небольшого колхоза.

Жора Фикса нервничал. Он то и дело поправлял кепку-аэродром и оглядывался. Сегодня он шел не мелочь по карманам тырить, а на сделку с Вальтером — серьезным оптовиком, который возил «пласты» через дипломатические каналы.

— Ты смотри, Морозов, — шипел Жора, перепрыгивая через лужу. — Если Вальтер фуфло подсунет, я на триста рублей попаду. Это мне полгода джинсами торговать, чтоб отбить. Твоя задача — глянуть товар. Экспертиза, так сказать. Но молча. Если что не так — кашляни.

— Кашляну, — кивнул Макс, кутаясь в куртку. Ему эта прогулка напоминала шпионский детектив. — А что берем?

— «Deep Purple», «In Rock». Десять штук. И «Paranoid» Саббатов. Вальтер божится, что фирма, Англия, «Harvest» и «Vertigo». В целлофане, муха не сидела.

Они углубились в лес. Сквозь туман проступали силуэты. Сотни людей стояли группками или бродили между деревьями, переговариваясь вполголоса. Тишина стояла неестественная для такой толпы. Никто не кричал «горячие пирожки». Здесь шелестели купюры и хрустели пакеты.

Вальтер ждал их на поваленном бревне, как лесной разбойник. Это был шкаф в кожаном пальто, с лицом, не обезображенным интеллектом, но отмеченным печатью тяжелого бизнеса. Рядом с ним стояли двое крепких парней, явно не меломаны.

— Принес? — буркнул Вальтер вместо приветствия.

— Обижаешь, — Жора похлопал по внутреннему карману. — Деньги ляжку жгут. Товар покажи.

Вальтер кивнул одному из «быков». Тот открыл спортивную сумку «Adidas». Внутри, плотно упакованные, стояли пластинки. Яркие обложки с лицами, высеченными в скале, и размытая фигура человека в шлеме с мечом.

Сердце любого советского меломана при виде такого богатства должно было остановиться.

Жора потянулся к сумке дрожащей рукой.

— Запечатанные… — выдохнул он. — Красота.

— Англия, первый пресс, — лениво прокомментировал Вальтер. — Только вчера из посольства вынесли. По сорок рублей за диск отдаю, только тебе, Жора, по старой дружбе.

Макс шагнул вперед.

— Разрешите?

Вальтер смерил его презрительным взглядом.

— Это кто еще?

— Стажер, — быстро вставил Жора. — Учится.

— Ну пусть смотрит. Только целлофан не рвать. Товарный вид испортишь — купишь.

Макс взял в руки *Deep Purple In Rock*. Тяжелый. Упакован в плотную пленку. Полиграфия яркая, сочная. На первый взгляд — идеал.

Но что-то было не так. Интуиция продюсера, державшего в руках тысячи пластинок, забила тревогу.

Макс поднес конверт к глазам. Присмотрелся к шрифтам на задней стороне обложки. Буквы были четкими, но… черный цвет казался слишком глубоким, глянцевым.

Он перевернул пластинку. Сквозь пленку попытался разглядеть торец конверта (spine).

В 1970 году английские прессы *Harvest* имели характерную особенность склейки конверта.

— Жора, — тихо сказал Макс.

— Что?

— Кашляю.

Жора замер. Вальтер напрягся, его быки шагнули ближе.

— Чего ты там кашляешь, доходяга? — прорычал Вальтер. — Простыл?

— Пластинки левые, — спокойно сказал Макс, возвращая диск в сумку.

В лесу стало совсем тихо. Даже птицы, казалось, перестали чирикать, ожидая развязки.

— Ты что несешь, щенок? — Вальтер побагровел. — Это фирма! Ты глаза разуй!

— Я разулю, — Макс не отступил. — Жора, не бери. Это «перепечатка». Голландия или даже Греция, упакованная под Англию.

— Обоснуй, — процедил Жора, но рука его от кармана с деньгами отодвинулась.

— Смотрите на логотип *Harvest*, — Макс ткнул пальцем в зеленый значок сквозь пленку. — У английского оригинала 70-го года он текстурный, матовый. А здесь — глянец. Это офсетная печать поверх ламината. И главное — вес. Английский винил в это время был толстым, грамм сто сорок. А тут…

Он взвесил конверт на руке.

— Грамм сто десять, не больше. Экономят. Это экспортный вариант для Восточной Европы. Цена ему — пятнашка в базарный день, а не сорок. Звук там плоский, басов нет.

Вальтер засопел. Он явно сам не разбирался в таких тонкостях — ему привезли, он продает. Но обвинение в «фуфле» на Балке — это потеря репутации.

— Ты, умник… Вскрывать не дам.

— А и не надо, — улыбнулся Макс. — Жора, понюхай.

— Чего?

— Понюхай конверт. Английский картон пахнет клеем на костной основе. А этот воняет ацетатом. Дешевой химией.

Жора наклонился, принюхался к целлофану.

— И правда… Химоза какая-то. Вальтер, ты кого развести хотел? Своих?

Оптовик смешался. Он понял, что его раскусили. Или его самого нагрели поставщики.

— Я… мне сказали, Англия, — пробурчал он, сбавляя гонор. — Сами дипломаты сказали.

— Дипломаты твои на Греции сэкономили, — резюмировал Макс. — Жора, пойдем. За такие деньги мы лучше «Битлов» возьмем у Армена.

Жора выпрямился, поправил кепку. Теперь он был хозяином положения.

— Слышал эксперта? Пятнадцать рублей. И то, если уговоришь.

Вальтер сплюнул, зло глядя на Макса.

— Забирай по двадцать. Черт с вами. Но чтоб я тебя, очкарик, больше здесь не видел. Слишком умный.

Обратно в электричке ехали в пустом тамбуре. Жора сиял, как начищенный самовар. Он сэкономил двести рублей — состояние. В сумке лежали пластинки, купленные по дешевке (перепродать их как «европейскую лицензию» можно было все равно с наваром).

— Ну, Морозов… — Жора протянул Максу пачку «Мальборо». — Уважаю. Где ты про клей на костной основе вычитал? Я ж чуть не поверил.

— В журнале «Юный техник», — усмехнулся Макс, прикуривая. — Жора, я тебе сэкономил кучу денег. Теперь твой ход.

— Говори. Что надо? Струны? Гитару?

— Струны само собой. Но мне нужен имидж. Мы на конкурс идем. Нам выглядеть надо не как оборванцы, а как… «Синкопа». Нужны костюмы. Стильные. Но не из универмага.

Жора задумался, пуская кольца дыма.

— Костюмы… Есть у меня тетка. На «Мосфильме» в костюмерной работает. У них там склады ломятся. Фраки, мундиры, клеши… Списывают реквизит после съемок. Можно подобрать что-то улетное. Я договорюсь. Скажешь, от племянника, она тебе хоть камзол Петра Первого вынесет.

— Камзол не надо. Нам бы что-то… индустриальное. Комбинезоны, но приталенные. Или пиджаки с широкими плечами, как у гангстеров.

— Сделаем. Завтра дам телефон.

Жора помолчал, глядя в окно на проплывающие серые пятиэтажки. Потом наклонился ближе к Максу, понизив голос, хотя в тамбуре никого не было.

— И еще, Сев. Будь осторожнее.

— В смысле?

— Слухи ходят. Ко мне вчера подкатывал один хмырь. Из комсомольских активистов, шестерка Златоустова. Спрашивал про твоих.

— Про кого именно?

— Про всех. Но особенно про Гришу Контрабаса интересовался. Где работает, где пьет, были ли приводы. И про Толика твоего — про отца его спрашивал.

— Про отца Толика? А что с ним?

— Не знаю. Но хмырь этот очень радовался, когда что-то в блокнот записывал. Копают под вас, Севка. Златоустов этот — гнида та еще. Он не успокоится, пока вас не закроет.

Макс сжал кулак. Кровь отхлынула от лица.

Толик был самым слабым звеном. Математик, живущий в своем мире. Если ударят по нему, по семье… Группа развалится.

— Спасибо, Жора. Я понял.

— Ты это… если нужна будет помощь, не музыкальная, а так… физическая. Свистни. Мы, фарцовщики, народ, конечно, мирный, но своих в обиду не даем. А ты теперь вроде как свой.

Электричка затормозила на Савеловском вокзале. Двери с шипением разъехались.

Макс вышел на перрон. Туман рассеялся, но на душе было пасмурно.

Златоустов перешел от прямых атак к диверсионной войне. Он искал компромат.

Значит, надо действовать быстрее. Надо одеть группу, утвердить программу и выйти на сцену раньше, чем Аркадий успеет дернуть за нужные ниточки.

Макс поправил воротник. Игра переставала быть томной. Теперь это была шахматная партия, где проигравший вылетает не из турнира, а из жизни.

— Костюмы, Жора, — бросил он на прощание. — Завтра. Кровь из носу.

— Будет сделано, маэстро, — козырнул фарцовщик и растворился в толпе, унося сумку с винилом.

Макс поспешил к метро. Ему нужно было найти Толика. И выяснить, что не так с его отцом, пока это не выяснил Златоустов.

В кармане лежала кассета с записанной петлей *Delay*. Это было их оружие. Но чтобы его применить, нужно было дожить до битвы.

Подвал института больше не напоминал свалку. Теперь это был бункер. Штаб партизанского отряда, готовящегося к диверсии в тылу врага. Усилитель ЛОМО, накрытый для маскировки куском брезента, тихо гудел в углу, как спящий зверь. Лампы грели воздух, смешивая запах канифоли с ароматом дешевых сигарет «Дымок», которые курил Гриша.

Макс ходил перед своими музыкантами, заложив руки за спину. Он чувствовал себя политруком перед решающей атакой.

— Товарищи, — начал он, остановившись перед ударной установкой Толика (книги, банка, ящик). — Ситуация критическая. Завтра Литком. Это не концерт. Это допрос. Нас будут просвечивать рентгеном на предмет идеологической благонадежности.

Гриша Контрабас, сидящий на стуле с бас-гитарой на коленях, скептически хмыкнул.

— И что ты предлагаешь, студент? Надеть пионерские галстуки и спеть «Взвейтесь кострами»? Я, между прочим, лауреат…

— Знаю, Гриша, знаю. Но если ты завтра сыграешь им свой любимый слэп, твое лауреатство аннулируют вместе с пропиской.

Макс подошел к доске (кусок фанеры, прислоненный к стене) и взял мел.

— Мы применим тактику «Троянский конь».

Он нарисовал большой квадрат.

— Снаружи — это деревянная лошадь. Глупая, безопасная, идеологически выверенная. Внутри — спецназ. Фанк.

— Переведи, — попросил Толик, протирая очки.

— Мы готовим одну песню. Но в двух аранжировках. Первая — для комиссии. Назовем её «Режим А». Это должен быть типичный советский ВИА. Плоский звук, прямой ритм, улыбки до ушей. Текст — про стройку, про тайгу, про романтику труда. Никаких синкоп. Никакого драйва. Скука смертная.

— Я не умею играть скуку, — обиделся Гриша. — У меня руки сами свингуют.

— Свяжешь руки, — жестко сказал Макс. — Гриша, ты должен сыграть партию так, как будто ты — басист из клуба при ЖЭКе, который вчера перепил, а сегодня боится пошевелиться. Тоника — квинта. *Бум-пум*. И всё. Никаких проходок. Никаких мертвых нот.

Гриша скривился, словно проглотил лимон.

— Это деградация.

— Это мимикрия. Хамелеон не меняет суть, он меняет цвет, чтобы выжить.

Макс повернулся к Толику.

— Толик, с тобой сложнее. Ты играешь слишком точно. Твой бит — это компьютер. А нам нужен… «чес». Ты должен сыграть марш. *Раз-два, левой*. Представь, что ты забиваешь гвозди в гроб империализма. Тупо и ровно.

— Понял, — кивнул математик. — Аппроксимация ритма до примитивной синусоиды.

— Именно. А теперь — «Режим Б».

Макс нарисовал внутри квадрата молнию.

— Это то, что мы сыграем на самом конкурсе, когда пройдем цензуру. Те же аккорды. Тот же текст. Но мы смещаем акцент. Мы добавляем *ghost notes*. Мы включаем фузз. И песня про тайгу превращается в боевик.

— А если они заметят разницу? — спросил Виталик Радиола, который возился с проводами у усилителя.

— Когда они заметят, будет поздно. Зал уже взорвется. А победителей не судят.

Макс взял гитару.

— Давайте пробовать. Песня называется «Магистраль». Текст я набросал ночью. Слушайте задачу.

Он заиграл вступление. Аккорды *Am — G — F — E*. Стандартная «золотая секвенция».

— Режим А! Поехали!

Толик ударил по тому «Марксизм». *Бум.* Пауза. Удар по ящику. *Хлоп.*

Гриша лениво дернул открытую струну. *Ду-у-ум.*

Звучало это чудовищно уныло. Как саундтрек к программе «Сельский час».

Макс подошел к микрофону, сделал «пионерское» лицо — глаза широко открыты, улыбка идиота — и запел чистым, звонким голосом, лишенным всякой хрипотцы:

> *Рельсы уходят в таежную даль,*

> *Сердце стучит, как мотор!*

> *Это моя магистраль, магистраль,*

> *Наш комсомольский простор!*

— Стоп! — оборвал он музыку. — Гриша, ты опять качаешь! Я видел, как у тебя нога дергалась. Убери грув! Сыграй так, чтобы мухи на лету дохли от тоски.

— Не могу! — взревел Гриша. — Это насилие над личностью! Эти ноты просят синкопу!

— А ты им не давай. Ты — советский человек, Гриша. У тебя зарплата сто двадцать рублей и очередь на квартиру. Какая синкопа? Терпи!

Они мучили «Магистраль» час. Это была пытка. Играть плохо, когда умеешь играть хорошо, оказалось сложнее, чем учить гаммы. Толик постоянно сбивался на сложные сбивки, Гриша пытался вставить джазовый пассаж. Макс бил их по рукам (фигурально) и заставлял начинать заново.

Наконец, получилось.

Они сыграли куплет так стерильно, так плоско и правильно, что Максу самому захотелось зевнуть.

— Вот! — воскликнул он. — Гениально! Это звучит как радио в шесть утра. Семен Ильич будет плакать от умиления.

— Меня сейчас стошнит, — признался Гриша, откладывая бас. — Севка, если кто-то из моих знакомых это услышит, я скажу, что меня пытали.

— А теперь, — глаза Макса хищно блеснули. — Режим Б. Те же аккорды. Но теперь…

Он нажал на кнопку педали-мыльницы.

*КХ-Р-Р-Р.* Гитара зарычала.

— Толик, дай фанк!

Математик мгновенно преобразился. Его руки, только что изображавшие деревянных солдатиков, стали гибкими. Он выдал сложный, ломаный бит с акцентом на слабую долю.

Гриша, услышав родной ритм, расплылся в улыбке и врезал слэпом.

Макс заорал в микрофон тот же текст, но теперь это была не агитка, а яростный речитатив:

> *РЕЛЬСЫ! Уходят! В таежную! ДАЛЬ!*

> *Сердце! Стучит! Как! МОТОР!*

Это была та же «Магистраль», но прошедшая через мясорубку «Led Zeppelin» и «Rage Against the Machine». Энергия перла такая, что лампочка под потолком замигала.

— Стоп! — Макс поднял руку.

Музыканты замерли, тяжело дыша.

— Чувствуете разницу?

— Еще бы, — выдохнул Толик. — Это как переключиться с арифметики на квантовую механику.

— Вот этот контраст — наше оружие. На Литкоме мы покажем им арифметику. Они расслабятся. Утвердят. А на конкурсе мы врубим квантовую механику.

Дверь подвала скрипнула.

На пороге стояла Лена. Она была бледнее обычного, в руках сжимала какой-то листок.

Музыка в подвале стихла. Все почувствовали: новости плохие.

— Ну что, конспираторы? — голос Лены дрожал. — Отрепетировали?

— Да, — настороженно ответил Макс. — А что случилось? Златоустов опять кляузу накатал?

— Хуже. Я только что из деканата. Видела приказ о составе комиссии на завтра.

Она прошла в комнату, села на край стула, словно ноги ее не держали.

— Там не просто преподаватели. Председателем Литкома назначен Феофан Златоустов.

Гриша присвистнул.

— Отец Аркадия? Писатель?

— Он самый. Лауреат Сталинской премии, автор трилогии «Сталь и Пепел». Человек, который в пятьдесят третьем писал доносы на «космополитов». Он джаз ненавидит на генетическом уровне. Для него саксофон — это оружие НАТО.

Макс почувствовал, как холодок пробежал по спине. Аркадий не врал. Он вывел на поле тяжелую артиллерию. Златоустов-старший — это не просто цензор. Это идеологический танк. Его не обманешь «индустриальным реализмом». Он чует «западный дух» за версту.

— И это еще не всё, — продолжила Лена. — В комиссии будет представитель из Райкома. И… говорят, они хотят устроить показательную порку. Зарубить всех «неформалов», чтобы к юбилею института оставить только правильных чтецов и хор.

Толик снял очки, начал протирать их с удвоенной скоростью.

— Вероятность успеха стремится к нулю, — пробормотал он. — Если там Феофан… Он нас раскусит на втором такте. Даже в «Режиме А». Он увидит, что мы… притворяемся.

Гриша сплюнул на пол.

— Может, ну его? Севка, это уже не шутки. Этот дед нам жизнь сломает. Мне-то ладно, а вам учиться еще.

— Нет, — Макс сжал гриф гитары так, что пальцы побелели. — Мы не отступим. Если мы сейчас сольемся, Аркадий победит. Он будет ходить гоголем и рассказывать, как мы испугались.

— Но как мы пройдем Феофана? — спросил Виталик.

Макс посмотрел на своих друзей. Они были напуганы. Им нужен был план. План безумный, но действенный.

— Феофан — сталинист? — спросил он.

— Махровый, — кивнула Лена.

— Любит порядок? Дисциплину? Пафос?

— Обожает.

— Значит, мы дадим ему пафос. Столько пафоса, что он захлебнется.

Макс начал ходить по комнате, мозг лихорадочно перестраивал стратегию.

— Мы не просто сыграем «Магистраль». Мы превратим наше выступление на Литкоме в спектакль. Гриша, у тебя есть костюм? Нормальный, черный, концертный?

— Есть фрак. С филармонии остался. Молью битый, но целый.

— Отлично. Толик, надень белую рубашку и галстук. Виталик, замаскируй усилитель под радиоприемник. Мы будем выглядеть не как ВИА. Мы будем выглядеть как… камерный ансамбль политпросвещения.

— А я? — спросила Лена.

— А ты… — Макс посмотрел на неё. — Ты — наше главное оружие. Ты пойдешь с нами.

— Зачем? Я же не пою в этой песне.

— Ты будешь переворачивать ноты. И смотреть на Феофана так, как будто он — живое воплощение Ленина. Мы должны их усыпить. Мы должны стать настолько правильными, настолько «советскими», чтобы у них скулы свело. Мы сыграем не просто скучно. Мы сыграем… монументально.

— А как же фанк? — тихо спросил Толик.

— Фанк останется внутри, — Макс положил руку на сердце. — Как детонатор. Мы пронесем бомбу прямо в кабинет председателя. И часовой механизм уже тикает.

Он посмотрел на часы.

— У нас ночь. Чтобы отполировать «Режим А» до блеска. Чтобы Гриша играл так, словно у него не бас-гитара, а отбойный молоток, отлитый из бронзы. За работу, товарищи. Завтра мы идем в логово дракона. И мы должны быть в доспехах.

Гриша вздохнул, взял бас и с обреченным видом дернул струну.

*Бум.*

— Скучнее, Гриша! — крикнул Макс. — Еще скучнее! Чтобы мухи падали!

*Бум…*

— Вот! Уже лучше.

Подвал снова наполнился звуками. Но теперь это была не музыка. Это была маскировка.

Они готовились врать. Врать ради правды, которая прозвучит позже.

Актовый зал Литинститута напоминал зал суда, где судят не за кражу курицы, а за измену Родине. Высокие окна были занавешены тяжелыми пыльными шторами, не пропускающими солнечный свет. Воздух был спертым, пахло паркетной мастикой и нафталином.

В центре, за длинным столом, накрытым кумачовой скатертью, восседал Литком.

Лица членов комиссии сливались в единое серое пятно, из которого выделялся только Он.

Феофан Златоустов.

Отец Аркадия был монументален. Широкие плечи, обтянутые лауреатским пиджаком с орденскими планками, массивная голова с седой шевелюрой, похожей на гриву льва, и тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых бровей. Перед ним стоял графин с водой и лежала папка с делом «Синкопы», как приговор.

Сбоку, на приставном стульчике, ерзал Аркадий. Он выглядел как шакал рядом с Шерханом — суетливый, злорадный, готовый в любой момент тявкнуть «Акела промахнулся».

Макс и его команда стояли на сцене.

Вид у них был образцово-показательный.

Гриша Контрабас влез во фрак, который пах сундуком и лавандой. Он стоял прямо, выпятив грудь, держа бас-гитару строго вертикально, как винтовку в карауле. Лицо его выражало скорбную торжественность, достойную похорон генсека.

Толик был в белоснежной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и галстуке-удавке. Он сидел за своей «установкой» (книги были замаскированы куском красной ткани) с прямой спиной, напоминая отличника на экзамене.

Лена стояла у края сцены с нотной папкой, исполняя роль «девушки для красоты и переворачивания страниц», хотя переворачивать было нечего.

— Группа «Синкопа», — прогудел Феофан. Голос у него был такой, словно он говорил в пустую бочку. — Руководитель — студент Морозов. Репертуар… — он поднес листок к глазам, — «Магистраль». Музыка и слова народные?

— Музыка и слова коллектива, товарищ председатель, — четко, по-армейски отрапортовал Макс. — Посвящается строителям светлого будущего.

Феофан хмыкнул. Аркадий наклонился к отцу и что-то зашептал. Феофан отмахнулся от сына, как от назойливой мухи.

— Ну, показывайте ваше будущее. Только недолго. У нас регламент.

Макс повернулся к своим. Подмигнул Грише: «Терпи, казак».

Дал отсчет.

— И раз! И два!

Толик ударил.

*Бум. Хлоп. Бум. Хлоп.*

Ритм был прямым, как линия партии. Никаких сбивок. Никаких синкоп. Толик играл с механической точностью метронома, убивая в музыке любую жизнь. Это был марш оловянных солдатиков.

Гриша вступил на басу.

*Ду-ум. Пу-ум.*

Тоника. Квинта. Тоника. Квинта.

На лице басиста застыла мука. Ему физически больно было играть так примитивно. Его пальцы, привыкшие бегать по грифу, дрожали, желая сорваться в пассаж, но воля (и обещание Макса убить его) держала их в узде.

Макс заиграл на гитаре «чес» — ровный, сухой, без фузза, на чистом, плоском звуке.

И запел. Голос его звенел пионерским задором, от которого сводило скулы.

> *Встает рассвет над краем вековым,*

> *Зовет гудок на трудовую вахту!*

> *Мы молодым порывом, боевым,*

> *Идем в тайгу, в забой, в цеха и в шахту!*

В зале повисла тишина. Члены комиссии, ожидавшие (с подачи Аркадия) дикого рока и воплей, растерянно переглядывались. Где разврат? Где джаз? Где «тлетворное влияние»?

Перед ними выступал идеальный, стерильный советский ансамбль. Скучный до зубовного скрежета.

Аркадий на стуле начал менять цвет лица. Он понимал, что происходит. Он видел эту издевательскую правильность.

— Папа! — прошипел он громко. — Это фарс! Они притворяются!

Феофан не повернул головы. Он слушал. Его палец с огромным перстнем-печаткой (подарок от Союза Писателей) отбивал такт по столу.

*Тук. Тук.*

Ему нравилось.

Этот старый сталинский сокол не любил сложности. Он любил ясность. Маршевый ритм был ему понятен. Слова про шахту и вахту грели его душу, застрявшую в эпохе индустриализации.

> *Рельсы! Уходят! В таежную! Даль!* — выводил Макс, тараща глаза в потолок, изображая экстаз строителя.

Песня закончилась. Макс заглушил струны. Гриша с облегчением выдохнул, опустив бас. Толик поправил очки.

Тишина в зале длилась секунды три.

— Хм, — произнес Феофан. — Идеологически… выдержанно.

Аркадий вскочил.

— Отец! Ты не слышишь? Это же издевательство! Посмотри на их лица! Басист еле сдерживается, чтобы не рассмеяться! Это же лабух из кабака! А барабанщик? Он же стучит как робот! В этом нет души!

Феофан медленно повернул голову к сыну. Его взгляд стал тяжелым.

— Сядь, Аркадий.

— Но они…

— Я сказал — сядь.

Аркадий плюхнулся обратно, красный от ярости.

Феофан перевел взгляд на Макса.

— Морозов.

— Я!

— Сын говорит, что вы кривляетесь. Что за маской патриотизма вы прячете фигу. Это правда?

Макс выдержал взгляд. Сейчас нельзя было моргнуть.

— Товарищ председатель. Мой барабанщик — математик. Для него ритм — это формула. Мой басист — профессионал старой школы, он привык к дисциплине оркестра. А я… я считаю, что в наше время, когда Запад пытается разложить нашу молодежь сложными, непонятными ритмами, мы должны отвечать простотой и силой. Наш стиль — это не кривляние. Это музыкальная дисциплина. Как в строю.

Феофан прищурился. Он сканировал Макса. Он искал подвох.

— «Как в строю»… — повторил он. — Это хорошо сказано. Дисциплина — это то, чего нам не хватает. А то распустились, понимаешь… Патлы отрастили, на гитарах воют… А здесь — четкость. Ясность.

Он обвел взглядом комиссию.

— Товарищи, есть возражения?

Женщина из Райкома, полная дама с халой на голове, неуверенно пожала плечами.

— Ну… Скучновато, конечно. Мелодии нет. Одно бум-бум. Но слова правильные. Про комсомол.

— Скучно? — возмутился Феофан. — Веселиться в цирке будете. А здесь — серьезная песня. Гимн труду.

Он взял ручку.

— Допущены.

Аркадий издал звук, похожий на сдувающийся шарик.

— Но, — Феофан поднял палец, указывая на Макса. — Прическу привести в порядок. Чтоб к конкурсу уши были открыты. И басисту вашему… скажите, чтоб лицо попроще сделал. А то стоит, как на панихиде. Радостнее надо быть, товарищ! Мы коммунизм строим, а не хороним.

— Будет исполнено! — гаркнул Гриша басом, радуясь, что пытка закончилась. — Улыбнемся так, что шире некуда!

— Свободны. Следующий!

Макс кивнул своим. Они начали быстро, слаженно сворачивать аппаратуру.

Покидая сцену, Макс встретился взглядом с Аркадием.

Златоустов-младший сидел, ссутулившись. Он проиграл. Его отец, этот динозавр, своими руками подписал пропуск диверсантам.

Макс едва заметно улыбнулся Аркадию уголком рта.

«Троянский конь внутри крепости, Аркаша. Жди ночи».

В коридоре они молчали, пока не отошли на безопасное расстояние от дверей актового зала.

Только завернув за угол, Гриша сорвал с себя бабочку и швырнул её на пол.

— Никогда! — зарычал он шепотом. — Никогда больше я не буду играть эту дрянь! Я себя чувствовал музыкальной проституткой! «Тоника-квинта»… Тьфу!

— Зато мы прошли, — Макс поднял бабочку, отряхнул и сунул Грише в карман. — Ты был великолепен, Гриша. Твоя скорбь на лице убедила их в серьезности намерений.

— А теперь что? — спросил Толик, который все еще был бледным. — На конкурсе мы сыграем то же самое?

— Нет, — глаза Макса загорелись темным огнем. — На конкурсе мы сыграем «Режим Б».

— Но Феофан… Он же нас расстреляет. Прямо в зале.

— Не успеет. Зал будет наш. Когда мы врубим фузз и дилей, когда ты дашь сбивку, а Гриша врежет слэпом… Эффект толпы сработает. Они не смогут остановить концерт, когда пятьсот человек будут орать от восторга.

Лена обняла Макса за шею.

— Ты сумасшедший авантюрист, Морозов. Но как ты его сделал… «Музыкальная дисциплина»! Я думала, я прысну со смеху.

— Это был риск, — признал Макс. — Но теперь у нас есть бумага с печатью. Мы в программе. Мы закрываем первое отделение. Самое лучшее время.

Он посмотрел в окно. Солнце заливало московские крыши.

— У нас есть три дня до концерта. Нам нужно отполировать «Магистраль» в версии «Б» так, чтобы она звучала как выстрел в упор. И еще… Виталик, как там петля?

— Работает, — отозвался технарь, который тащил за ними провода. — Только пленки мало.

— Жора достанет. Всё, банда. По домам. Отдыхать. Завтра начинаем готовить революцию.

Они вышли из института на залитый солнцем Тверской бульвар.

Макс шел и чувствовал: история пишется здесь и сейчас. Не в учебниках, а в их дрожащих руках, в их лжи ради правды, в их ритме, который скоро взорвет этот город.

Аркадий думал, что загнал их в угол.

Наивный.

Пружина сжалась до предела. И когда она распрямится, она снесет и Литком, и Златоустовых, и всю эту серую скуку.