Поэт из 71г

Глава 4

Проспект Калинина, прозванный в народе «вставной челюстью Москвы», сверкал стеклом и бетоном, нагло врезаясь в старую плоть арбатских переулков. Четыре дома-книжки стояли как раскрытые тома партийных съездов, отражая в витринах майское солнце и поток «Волг». Здесь был советский Бродвей, витрина социализма, где можно было купить дефицитные духи, посидеть в кафе «Метелица» и, если знать нужных людей, достать то, чего в СССР официально не существовало.

Макс шел по широкому тротуару, щурясь от бликов.

В кармане вельветового пиджака лежала отвертка и список, составленный на лекции по научному коммунизму. Список был коротким, но для семьдесят первого года фантастическим:

1. Электромагнитная катушка (высокоомная).

2. Разъем «джек» (или его подобие).

3. Усилитель (любой, хоть от радиоточки).

4. Динамик с живым диффузором.

Гриша «Контрабас» сдержал слово: он принес на репетицию бас-гитару. Но это была «доска» — цельнокорпусная болгарская «Орфей-Хеброс». Без подключения она звучала тише, чем комар, летящий в вате. Чтобы этот инструмент зарычал и начал раскачивать Толика с его математическим битом, нужно было электричество. Много электричества.

У магазина «Мелодия» толпился народ. Очередь за пластинками Кобзона и Магомаева змеилась вяло, но чуть поодаль, у входа в подземный переход, кипела настоящая жизнь. Здесь стояли кучками парни в джинсах «Rifle», с длинными волосами и бегающими глазами. Фарцовщики. Меломаны. Элита теневого рынка.

Макс безошибочно выцепил взглядом Жору Фиксу.

Тот стоял, прислонившись к мраморной стене перехода, и с видом скучающего лорда курил «Мальборо». На руке у него висел плотный полиэтиленовый пакет с ярким принтом — сам по себе предмет роскоши, стоящий трешку.

Вокруг Жоры крутился высокий, нервный парень в очках — явно аспирант или молодой инженер.

— Жора, ну помилосердствуй, — ныл инженер, теребя пуговицу на плаще. — Семьдесят рублей! Это же стипендия и ползарплаты. Отдай за полтинник.

— Уважаемый, — лениво цедил Жора, выпуская дым в потолок. — За полтинник ты можешь купить полное собрание речей Брежнева и наслаждаться тишиной. Это — «цеппелины». Третий альбом. Свежак. Из Лондона, еще туманом пахнет. На «Гобушке» его за сотню с руками оторвут, а я тебе, как родному…

Макс подошел ближе.

В пакете у Жоры действительно просвечивал конверт *Led Zeppelin III*. Тот самый, с вращающимся колесом внутри обложки.

Инженер колебался. В его глазах боролись жадность и страх голодной смерти.

— А он точно… фирменный? — с надеждой спросил покупатель. — Вдруг перепечатка? Югославия или, не дай бог, Польша?

— Обижаешь! — Жора сделал оскорбленное лицо, сверкнув золотым зубом. — Смотри картон! Смотри ламинат! Это Англия, мамой клянусь.

Макс встал за спиной покупателя и небрежно бросил:

— А матрицу смотрели?

Жора поперхнулся дымом. Инженер резко обернулся.

— Какую матрицу?

— Номер на сбеге дорожки, у «яблока», — пояснил Макс тоном эксперта из «Сотбис». — Жора, дай-ка глянуть.

Фарцовщик напрягся. Он узнал Морозова — того самого студента, который покупал у него струны. Но тогда это был лох, а сейчас взгляд у студента был такой… пронизывающий.

— Смотри, но руками не лапай, — буркнул Жора, неохотно вытягивая конверт из пакета.

Макс бережно достал виниловый диск. Тяжелый, черный, блестящий. Запах винила ударил в нос — запах настоящей музыки.

Он поднес пластинку к свету, ловя отражение на пустом поле в центре.

— Так… — протянул он. — Видите? Выцарапано *«Do what thou wilt»*.

— Чего? — испугался инженер. — Это брак?

— Это знак качества, — усмехнулся Макс. — Джимми Пейдж, гитарист, был фанатом Алистера Кроули. На первом тираже они вручную царапали цитаты из «Книги Закона». На перепечатках этого нет.

Он вернул пластинку Жоре.

— Это первый пресс, английский. *Atlantic Records*, 1970 год. Звук — жир. Если не возьмете вы, я сейчас пойду, займу у ректора и заберу сам. Семьдесят — это даром.

Глаза инженера загорелись фанатичным огнем. Сомнения исчезли.

— Беру! — выдохнул он, судорожно расстегивая портфель. — Вот, здесь сорок… и десятками… Жора, держи. Спасибо, друг!

Сделка свершилась за десять секунд. Счастливый обладатель «цеппелинов» растворился в толпе, прижимая пакет к груди как святыню. Жора пересчитал купюры, ловко спрятал их в карман и посмотрел на Макса уже с интересом.

— Ну, Морозов… — протянул он, цокнув языком. — Удружил. Я про эту надпись и сам не знал. Думал, просто царапина. Ты откуда такой умный выискался?

— Места знать надо, — уклончиво ответил Макс. — Жор, я тебе клиента подогрел? Подогрел. Теперь твоя очередь.

— Денег не дам, — сразу отрезал фарцовщик. — Я благотворительностью не занимаюсь.

— Деньги мне не нужны. Мне нужен мусор.

— Мусор? — Жора приподнял бровь.

— Мне нужен звукосниматель. Но не гитарный, их в природе нет. Мне нужны старые телефонные трубки.

— Трубки?

— Да. Капсюли. Там катушки хорошие. И еще… У тебя связи в кинотеатре «Октябрь» есть?

— Ну, допустим.

— Там наверняка списывают старую аппаратуру. Кинаповские динамики, усилители ламповые от проекторов. Они их на свалку выкидывают или спиртом протирают и забывают. Мне нужен один такой гроб. Любой. Горелый, ломаный — плевать. Главное — трансформатор и лампы.

Жора почесал нос, глядя на Макса как на сумасшедшего.

— Ты что, радиостанцию собираешь? «Голос Морозова»? Посадят ведь.

— Я собираю звук, Жора. Такой звук, что твои «цеппелины» закурят.

Фарцовщик хмыкнул. Ему нравился этот наглый блеск в глазах студента. В этом было что-то от самого Жоры — авантюризм.

— Ладно. Трубки есть у Витьки с АТС, он их мешками таскает. А насчет «Кинапа»… Есть у меня один знакомый киномеханик, он как раз жаловался, что у него в подсобке усилитель «ЛОМО» место занимает, спотыкается об него. Но это бандура килограмм на тридцать. Сам потащишь.

— Потащу. Даже зубами.

— И еще, — Жора прищурился. — Если ты такой знаток… У меня завтра партия «Битлов» приходит. «Abbey Road». Глянешь? А то мне кажется, мне поляки фуфло гонят под видом фирмы.

— Гляну. Расскажу даже, в каком году Пол Маккартни босиком ходил.

— Договорились.

Жора достал из кармана блокнот, чиркнул адрес.

— Дуй туда. Спросишь Михалыча. Скажешь, от Фиксы. Он тебе отдаст этот ящик за бутылку.

— За бутылку? — Макс поморщился. Бюджет трещал по швам.

— Не дрейфь. Скажешь, я занесу. Ты мне сегодня семьдесят рублей спас, я добро помню.

Макс взял листок. Это был билет в мир электричества.

— Спасибо, Жора.

— Бывай, эксперт. И это… — Жора окликнул его уже в спину. — Если реально что-то стоящее соберешь… позови послушать. А то скучно. Все одно и то же: «Yesterday», «Shmesterday»… Хочется чего-то, чтоб зубы сводило.

— Сведет, Жора. Обещаю. Пломбы выпадут.

Макс двинулся к метро, сжимая в руке заветный адрес.

Теперь предстояло самое сложное. Превратить груду металлолома, предназначенную для показа фильмов про ударников труда, в аппарат, способный качать фанк.

Франкенштейн ждал своего часа. И доктора Виталика с паяльником.

Каморка Виталика Радиолы напоминала внутренности огромного, вышедшего из строя робота. Полки ломились от мотков проводов, разобранных приемников «Спидола», ламп, похожих на стеклянные грибы, и плат с торчащими, как небоскребы, конденсаторами. Воздух здесь был густым, сизым от табачного дыма и сладковатого, едкого запаха горячей канифоли.

В центре этого хаоса, на единственном свободном пятачке стола, возвышалось Чудовище.

Это был списанный кинотеатральный усилитель «ЛОМО 90У-2», который Макс, надрывая спину, притащил от киномеханика Михалыча. Серый, металлический ящик весом в два пуда, пахнущий машинным маслом и пылью времен Хрущева.

Рядом лежали внутренности трех телефонных трубок — капсюли ДЭМ-4 м, добытые через связи Жоры.

Виталик сидел, сдвинув очки на лоб, и тыкал паяльником в недра Чудовища.

— Ты маньяк, Морозов, — бормотал он, вытирая пот со лба рукавом свитера. — Это же усилитель для кинопередвижки. Он рассчитан на то, чтобы орать на площади в колхозе «Заветы Ильича». У него на выходе сто десять вольт. Если пробьет на корпус — тебя убьет, и фамилии не спросит.

— Не убьет, если заземлить, — спокойно ответил Макс. Он сидел на табурете, рисуя на обрывке газеты схему. — Виталик, нам не нужен чистый звук. Нам нужно мясо. Выдирай предусилитель. Оставляй только оконечник.

— Вандал… — вздохнул технарь, но кусачками перекусил нужный провод. — Лампы 6П3С. Тетроды. Греются как утюги. Ты уверен, что хочешь пустить гитару напрямую в этот кипятильник?

Макс не ответил. Он был занят другим. Ему нужен был не просто громкий звук. Ему нужен был *Fuzz*. Тот самый «грязный», песочный перегруз, который сделал Джими Хендрикса богом. В 1971 году в СССР примочек не существовало. Их нужно было паять самому.

Схема *Fuzz Face* была простой: два транзистора, три конденсатора, пара резисторов. В оригинале стояли германиевые транзисторы.

— Толик, — позвал Макс.

Математик сидел в углу, на ящике с лампами, и читал учебник по сопромату.

— Я здесь.

— Мне нужно рассчитать смещение базы для второго транзистора. У нас советские МП39Б. Коэффициент усиления… ну, скажем, сорок. Напряжение питания — 9 вольт, от кроны. Какое сопротивление ставить в коллектор, чтобы рабочая точка была ровно посередине? 4,5 вольта?

Толик даже не взглянул на схему. Он на секунду закатил глаза под толстыми линзами, словно считывая данные с внутреннего экрана.

— Если бета сорок, а ток коллектора ты хочешь около миллиампера… — забормотал он скороговоркой. — При падении напряжения… Ставь 8,2 килоома. И подстроечник на 10 килоом, чтобы ловить температуру. Германий плывет от тепла.

— Понял. Виталик, ищи резистор на 8,2 кОм.

Виталик порылся в банке из-под леденцов «Монпансье», где вперемешку лежали тысячи полосатых деталей.

— Есть 8,2. И МП-шки есть. Шумные они, заразы. Шипеть будет как примус.

— Пусть шипит. Это не шум, это дыхание рока. Паяй.

Работа закипела.

Макс занялся звукоснимателем. Он взял свою «ленинградку», на которую временно решил поставить эксперимент.

Телефонный капсюль ДЭМ-4 м — штука грубая, но надежная. Макс безжалостно примотал его синей изолентой к деке гитары, прямо под струнами, ближе к подставке. Припаял экранированный провод, который Виталик выдрал из старого микрофона.

Выглядело это уродливо. Гитара с примотанной к ней черной шайбой и мотками изоленты напоминала жертву полевой хирургии.

— Франкенштейн, — констатировал Толик, оторвавшись от книги. — Эстетика разрушения.

— Эстетика функционализма, — поправил Макс. — Готово. Виталик, как там коробочка?

Виталик закончил последний пайку. «Примочка» представляла собой мыльницу (натуральную пластмассовую мыльницу за 12 копеек), внутри которой на весу, «пауком», висели детали. Из мыльницы торчали два гнезда и кнопка от дверного звонка.

— Собрал, — технарь подул на дымящееся олово. — Схема — бред сумасшедшего. Входное сопротивление низкое, выходное — высокое. Она будет срезать все верха.

— Так и задумано. Она должна резать уши, а не гладить их. Включай.

Наступил момент истины.

Огромный ЛОМО стоял на полу. Задняя крышка снята. Внутри, в темноте корпуса, начали медленно разгораться лампы. Сначала нити накала стали темно-вишневыми, потом оранжевыми. Пошел жар. Запахло горячей пылью.

— Анодное подаю… — предупредил Виталик, щелкая тумблером. — Отойдите. Если рванет электролит — мало не покажется.

Внутри усилителя что-то гулко щелкнуло. Послышался низкий, утробный гул: *У-у-у-у-у*.

Фон переменного тока. 50 герц.

— Фонит, собака, — поморщился Виталик. — Конденсаторы высохли.

— Нормально, — Макс взял гитару. — Шум — это жизнь.

Он воткнул штекер (самодельный, выточенный из латуни) в гнездо мыльницы. Другой шнур — в усилитель.

Нажал кнопку звонка на мыльнице.

Гул изменился. Он стал злее, выше. Появилось шипение, похожее на звук закипающего чайника. Германиевые транзисторы проснулись.

Макс поднес руку к струнам. Даже не коснувшись их, он почувствовал, как аппарат отозвался. Система была живой. Она реагировала на наводки тела.

Толик отложил книгу. Встал. Подошел ближе, завороженно глядя на светящиеся лампы.

— Акустическая обратная связь, — прошептал он. — Система переходит в режим самовозбуждения.

— Сейчас возбудимся, — кивнул Макс.

Он ударил по струнам.

Не аккорд. Просто открытая шестая струна. *Ми.*

*КХ-Р-Р-Р-А-А-У-У-М!*

Это был не звук. Это был удар кувалдой по листу железа.

Динамик ЛОМО, рассчитанный на голос диктора Левитана, выплюнул такую порцию искаженной, компрессированной ярости, что с полки Виталика посыпались гайки.

Звук был плотным, как кирпичная стена. Он был грязным, хрипящим, но в нем была невероятная мощь. Обычная акустическая гитара с телефонным датчиком, пропущенная через фузз и ламповый «конец», звучала как рев раненого тираннозавра.

Виталик отпрыгнул к стене, закрыв голову руками.

Толик стоял, не шелохнувшись, хотя очки съехали на нос.

Макс зажал аккорд *E7#9* — «аккорд Хендрикса».

*ДЖ-Ж-Ж-И-И-У!*

Звук завис в воздухе. Он не затухал. Лампы вошли в насыщение, создавая бесконечный сустейн. Нота перешла в визг — фидбэк. Гитара завелась от динамика. Макс повернулся корпусом, управляя этим визгом, меняя его тональность просто положением гитары в пространстве.

— Вырубай! — заорал Виталик сквозь рев. — Диффузор порвет!

Но Макс не вырубал. Он играл рифф. Простой, на одной струне.

*Та-да-да-ДАМ. Та-да-да-ДАМ.*

Это звучало чудовищно громко для маленькой каморки. Штукатурка сыпалась с потолка. Лампочка под потолком мигала в такт басам.

Это была чистая энергия. Электричество, которое наконец-то нашло выход.

Вдруг — *ЧПОК*.

Звук оборвался. Лампочка под потолком погасла. Каморка погрузилась в темноту, освещаемую лишь тускнеющим оранжевым светом ламп усилителя. Запахло паленой проводкой.

— Пробки… — тишина ударила по ушам больнее, чем звук. Голос Виталика дрожал. — Выбило пробки на всем этаже. Комендантша нас убьет.

Макс стоял в темноте, сжимая гриф гитары. Руки дрожали. В ушах звенело.

— Она нас не убьет, — сказал он, и в голосе его слышалась счастливая улыбка. — Она нас теперь бояться будет.

— Что это было? — спросил Толик из темноты. — По осциллограмме это был прямоугольный импульс. Жесткое ограничение. Клиппинг. Но… по ощущениям…

— Что по ощущениям, Толик?

— По ощущениям… как будто меня ударило током. Но мне понравилось.

Виталик чиркнул спичкой. Огонек осветил его испуганное, но восторженное лицо.

— Слушай, Морозов… — прошептал он, глядя на остывающего монстра ЛОМО. — А ведь это звучало. Грязно, страшно… но круто. Как будто трактор полетел в космос.

— Это называется «овердрайв», Виталик. Перегрузка. Мы только что изобрели советский рок-н-ролл.

В коридоре послышались крики: «Света нет!», «Кто там балуется⁈», «Где комендант⁈».

— Валим, — скомандовал Макс. — Аппарат накрывай ветошью. Мы тут ни при чем. Мы просто… паяли приемник.

Они засуетились, пряча улики. Но главное было сделано.

Голос был найден. Теперь у них были зубы.

И когда Макс выйдет с этим звуком на сцену, мир уже не сможет сделать вид, что ничего не слышит.

Франкенштейн ожил. И он хотел петь.

Подвал изменился. Раньше он был пыльным склепом, где умирали старые парты и подшивки газет. Теперь он превратился в машинное отделение. В центре, на постаменте из кирпичей, гудел, как трансформаторная будка, усилитель ЛОМО. Его лампы светились зловещим оранжевым светом, наполняя сырой воздух запахом раскаленного металла и электричества.

Самодельные колонки — ящики из-под посылок с врезанными в них «кинаповскими» динамиками — дрожали от напряжения, даже когда никто не играл. Система «дышала». Фон переменного тока в пятьдесят герц висел в воздухе плотным, низким гулом, от которого вибрировала диафрагма.

Гриша сидел на стуле, обнимая свою болгарскую электрогитару «Орфей». Вид у него был скептический. Он привык к чистому, рафинированному звуку ресторанной аппаратуры, а этот монстр, собранный из мусора и палок, вызывал у него профессиональное недоверие.

— Убери фон, студент, — проворчал он, крутя ручку тона. — У меня от этого зудения пломбы выпадают. Это не аппарат, это электрический стул.

— Это не фон, Гриша. Это саспенс. Напряжение перед прыжком, — Макс стоял у микрофонной стойки (швабра, примотанная скотчем к стулу, с подвешенным капсюлем ДЭМ-4 м).

На его шее висела «ленинградка», теперь опутанная проводами и изолентой. Под ногой лежала пластмассовая мыльница — педаль фузза.

— Прыжком куда? В психушку? — Гриша дернул струну. Звук из колонок вылетел сухой, картонный. Без обработки «Орфей» звучал плоско. — Ну и что мы играем на этом металлоломе? Я предлагаю «Summertime». Гершвин. Благородно, проверено.

— Гершвина играют в каждом кабаке, — отрезал Макс. — А мы не кабак. Мы — голос улиц.

— Каких улиц? — хмыкнул басист. — Улицы Строителей?

— Улиц, на которых бьют фонари. Нам нужно что-то русское. Корневое. Но сыгранное так, как будто мы в Детройте.

Макс порылся в памяти Севы Морозова. Ему нужен был текст. Мощный, ритмичный, злой. Не про партию, не про любовь-морковь, а про экзистенциальную тоску русского человека.

Пазл сложился мгновенно.

— Есенин.

Гриша закатил глаза так, что остались одни белки.

— Опять… Березки, клены, «отговорила роща золотая»? Студент, я это играл на свадьбах тысячу раз. Пьяные слезы под баян. Ты хочешь играть романсы через фузз?

— Сергей Александрович Есенин был не нытиком, Гриша. Он был первым русским панком. Он кабаки разносил, с властью ссорился и жил на разрыв аорты. Мы вернем ему яйца.

Макс повернулся к Толику. Математик сидел за своей «установкой», готовый к вычислениям.

— Толик, забудь про вальс. Забудь про три четверти. Мне нужен тяжелый бит. Прямой, как рельса. Темп — девяносто. Но с оттяжкой. Представь, что ты забиваешь сваи. *Бум-Клэк. Бум-Бум-Клэк.*

Толик кивнул. Поправил очки.

Удар.

*БУМ.*

Жестяная банка и фанерный ящик, озвученные микрофоном, дали неожиданно плотный, «гаражный» звук. Гулкий, сырой.

*КЛЭК.*

Это был звук удара хлыста.

Ритм пошел. Он был вязким, тяжелым.

Макс нажал ногой на мыльницу.

Включился фузз.

Он ударил по струнам.

*ДЖ-Ж-Ж-Ж-А-А-Х!*

Гриша вздрогнул. Звук был грязным, шершавым, как наждачная бумага. Он заполнял собой все пространство, резонировал в груди. Это была не акустика. Это был рев зверя.

Макс начал играть рифф. Простой, на трех нотах, но агрессивный, нисходящий.

*Та-да-да-дам… Та-да-да-дам…*

— Гриша, вступай! — крикнул он сквозь шум. — Играй в унисон со мной! Жестко! Медиатором!

Басист колебался секунду. Его джазовая натура сопротивлялась этой примитивной агрессии. Но ритм Толика гипнотизировал, а рев гитары Макса требовал поддержки снизу.

Гриша ударил по струнам. Его бас зарычал, сливаясь с фуззом Макса в единый монолит.

Стена звука выросла до потолка.

Макс подошел к микрофону. Он не пел. Он читал. Низко, зло, чеканя каждое слово, как монету.

> *Мне осталась одна забава:*

> *Пальцы в рот — и веселый свист.*

> *Прокатилась дурная слава,*

> *Что похабник я и скандалист.*

Текст, знакомый каждому школьнику по хрестоматиям, вдруг сбросил с себя нафталин. Исчезла елейность. Осталась голая, злая правда.

Макс орал в дешевый микрофон, и мембрана захлебывалась от перегрузки, добавляя голосу металлического скрежета.

> *Ах! какая смешная потеря!*

> *Много в жизни смешных потерь.*

> *Стыдно мне, что я в бога верил.*

> *Горько мне, что не верю теперь.*

На припеве музыка взорвалась. Толик перешел на шестнадцатые доли по хай-хэту (банке из-под чая), создавая стену шума. Гриша начал играть слэпом, рвя струны.

Макс прыгал у микрофона. Его «ленинградка» выла, заводилась от фидбэка, создавая тот самый «воздух между нотами», но воздух этот был отравлен озоном и яростью.

> *Золотые, далекие дали!*

> *Все сжигает житейская мреть.*

> *И похабничал я и скандалил…*

> *Для того, чтобы ярче гореть!*

Последняя фраза прозвучала как выстрел.

Макс ударил по всем струнам и резко выключил громкость на гитаре.

Звук оборвался.

Осталось только тяжелое дыхание и звон в ушах. Лампы усилителя потрескивали, остывая.

Гриша сидел, опустив гитару на колени. Его лицо, обычно выражающее скуку или презрение, сейчас было растерянным. Он смотрел на Макса, как на человека, который только что на его глазах превратил воду в вино. Или в чистый спирт.

— Ты… — хрипло произнес басист. — Ты что с Есениным сделал, ирод?

— Я его оживил, — выдохнул Макс, вытирая пот со лба. — Скажи честно, Гриша. Качало?

Гриша медленно достал платок, промокнул лысину.

— Это не музыка, Севка. Это… драка. Кабацкая драка с применением арматуры.

— Но тебе понравилось.

Басист помолчал. Потом его губы тронула кривая усмешка.

— Знаешь… А ведь он бы одобрил. Серега-то. Он любил, когда громко. И когда страшно.

— Вот именно. Это не романс. Это русский блюз. Безнадежный и беспощадный.

Толик в углу поправил очки. Линзы запотели.

— Гармоническая структура примитивна, — констатировал он своим скрипучим голосом. — Три аккорда. Но энергетическая плотность… Зашкаливает. У меня пульс сто сорок. Это опасно для здоровья.

— Это и есть рок-н-ролл, Толик. Опасность для здоровья и душевного равновесия.

Дверь подвала приоткрылась. В проем просунулась голова Лены. Она пришла с работы, услышав грохот еще во дворе.

Она смотрела на них широко открытыми глазами. На дымящийся усилитель, на красного Макса, на обалдевшего Гришу.

— Вы что тут делаете? — спросила она шепотом. — Вас на третьем этаже слышно. Штукатурка сыплется.

— Мы репетируем, Лена, — Макс улыбнулся безумной улыбкой. — Мы нашли свой звук.

— Это не звук, — она вошла, морщась от запаха гари. — Это землетрясение. Если Златоустов это услышит, он вызовет милицию, пожарных и психбригаду одновременно.

— Пусть вызывает, — Гриша вдруг встал, повесил бас на плечо. В его глазах загорелся злой огонек. — А мы им еще Блока сыграем. «Двенадцать». В ритме марша смерти. Давай, студент. Еще раз. Со второго куплета. Мне там переход понравился.

Макс подмигнул Лене.

— Слышишь? Хаос требует продолжения.

Он нажал на кнопку мыльницы.

*КХ-Р-Р-Р-А-А-Х!*

— Поехали! «Дар поэта — ласкать и карябать»!

Подвал снова наполнился грохотом. Теперь они не сомневались. Есенин был с ними. И он был зол.

Это был «Советский грув». Тяжелый, как чугун, и горячий, как доменная печь. И он был готов выплеснуться наружу.

Коридоры Литинститута в этот час напоминали лабиринты кафкианского замка — гулкие, полутемные, пахнущие мастикой и застарелой канцелярской пылью. Студенты уже разошлись по общежитиям или пивным, преподаватели пили чай на кафедрах, обсуждая падение нравов.

Аркадий Златоустов шел быстро, чеканя шаг лакированными туфлями. Рядом, едва поспевая, семенил Семен Ильич — заместитель секретаря комитета комсомола по идеологии. Человек-функция, с лицом, словно вырубленным из серого картона, и глазами, в которых никогда не отражалось ничего, кроме инструкций.

— Семен Ильич, я вам со всей ответственностью заявляю, — горячо шептал Аркадий, наклоняясь к уху спутника. — Это не просто самодеятельность. Это притон. Спиртное, девицы, а главное — репертуар. Вы бы слышали эти звуки! Какофония. Подражание Западу в худшем его проявлении.

— Если там пьют, это милиция, — сухо заметил комсорг, поправляя значок с профилем Ленина на лацкане. — А если идеология… это к нам. Вы уверены, Златоустов? Морозов вроде тихий был.

— В тихом омуте, Семен Ильич, сами знаете, кто водится. Он там собрал банду. Какой-то лабух из ресторана, уголовного вида. Студент, отчисленный с мехмата за хулиганство. И аппаратуру притащили… ворованную, не иначе. Грохот стоит такой, что штукатурка сыплется. Это диверсия против учебного процесса.

Они свернули к лестнице, ведущей в подвал. Оттуда действительно доносился низкий, вибрирующий гул. Стены слегка дрожали.

Аркадий хищно улыбнулся. Сейчас он прихлопнет этого выскочку. Не в курилке, на словах, а официально. С протоколом, выговором и, дай бог, отчислением.

В подвале тем временем царила эйфория, смешанная с запахом горячей канифоли.

После третьего прогона «Есенина» лампы усилителя ЛОМО раскалились докрасна. Макс сидел на корточках, подкручивая настройки на педали-мыльнице, пытаясь добиться еще более «рваного» звука. Гриша, раскрасневшийся, прикладывался к бутылке с теплой водой (портвейн решили пока не открывать — работа пошла всерьез), а Толик что-то быстро вычислял на полях газеты.

Дверь распахнулась без стука.

В проем влетела Лена. Она была бледной, грудь высоко вздымалась от бега.

— Шухер! — выдохнула она, используя дворовый сленг, который в ее устах прозвучал как сигнал воздушной тревоги. — Сюда идут. Златоустов и Семен «Картонный». Будут с минуты на минуту.

Музыка в голове Макса оборвалась с визгом иглы, соскочившей с пластинки.

Секунда на осознание.

Если их сейчас накроют с включенным фуззом, орущим Есенина под «негритянские ритмы», — это конец. Аппаратуру конфискуют (как неучтенную), Гришу сдадут в вытрезвитель, Толика — в дурдом, а его и Лену — на партсобрание с последующим волчьим билетом.

— Отбой тревоги! — скомандовал Макс. Голос его лязгнул, как затвор. — Гриша, спрячь гитару в чехол! Нет, не успеешь… Просто сядь с умным видом и не дыши перегаром. Толик, убери банку! Достань учебник.

— А аппарат? — Виталик Радиола, который все это время следил за приборами, в ужасе смотрел на гудящего монстра. — Он же горячий! И фонит!

— Накрой его ватником! Быстро!

— Загорится же!

— Не успеет. Лена, ты за пульт… то есть за тетрадь. Пиши протокол.

— Чего протокол?

— Собрания кружка «Инженерная лира». Пиши, что угодно, лишь бы много букв.

Сам Макс рванул провода из гнезда самодельной педали. Сунул «мыльницу» в карман брюк. Провод воткнул напрямую в чистый канал.

Схватил отвертку, разобрал микрофонную стойку, превратив ее обратно в швабру и стул.

— Делаем лица попроще. Мы не рокеры. Мы — техническая интеллигенция.

Тяжелые шаги за дверью затихли. Повисла пауза.

Стук. Властный, хозяйский.

Дверь открылась.

На пороге стоял Аркадий. За его спиной маячила серая фигура комсорга. Златоустов окинул подвал победным взглядом, ожидая увидеть пьяную оргию и антисоветские плакаты.

Увидел он идиллическую, хоть и странную картину.

За столом, заваленным книгами и чертежами, сидел Толик в очках, что-то старательно записывая.

Гриша Контрабас с монументальным спокойствием протирал тряпочкой гриф бас-гитары, похожий на музейного реставратора.

Лена с серьезным видом диктовала что-то Максу, который с отверткой в руках ковырялся в недрах какой-то радиодетали.

В углу, накрытый старым ватником, тихо и зловеще гудел усилитель. От ватника шел легкий парок.

— Здравствуйте, товарищи, — Макс поднял голову, поправил очки. На лице — вежливое удивление. — Аркадий? Семен Ильич? Какими судьбами в нашу лабораторию?

Комсорг прошел внутрь, брезгливо оглядываясь. Потянул носом воздух. Пахло не спиртом, а озоном и жженой пылью.

— Поступил сигнал, Морозов, — скрипучим голосом произнес Семен Ильич. — Что здесь происходит нарушение общественного порядка. Шум. Непонятные звуки. Посторонние лица.

Он кивнул на Гришу. Басист медленно поднял тяжелый взгляд.

— Я не посторонний, начальник. Я консультант. Григорий Павлович. Филармония. Помогаю молодежи с настройкой акустических систем. На общественных началах.

Гриша произнес это с таким достоинством, что Семен Ильич невольно кивнул. Слово «филармония» действовало магически.

— А шум? — не унимался Аркадий. Он прошел в центр, заглядывая под столы в поисках бутылок. — Я сам слышал грохот! Словно здесь сваи забивали! Что это за «консультации» такие?

Макс встал, вытирая руки о тряпку.

— Аркадий, ты же поэт. Гуманитарий. Тебе простительно не знать тонкостей акустики. Мы тестируем экспериментальный усилитель для озвучивания поэтических вечеров. Пытаемся смоделировать индустриальные шумы. Для поэмы о Братской ГЭС.

— Какой еще ГЭС? — растерялся Златоустов.

— «Грохот стройки, ритм труда», — вдохновенно соврал Макс. — Мы ищем новый синтез слова и техники. Чтобы стихи о рабочем классе звучали не под лютню, а под мощь турбин. Вот, товарищ Анатолий рассчитывает резонансную частоту бетона.

Он указал на Толика. Тот поднял на комсорга глаза, увеличенные линзами в три раза, и выдал:

— Коэффициент нелинейных искажений на низких частотах превышает допустимые нормы ГОСТа, но мы работаем над демпфированием диффузора.

Семен Ильич моргнул. Научная терминология ввела его в ступор. Он ожидал увидеть гитары и портвейн, а увидел формулы и паяльники. Это было странно, но идеологически не подкопаешься. ГЭС — это хорошо. Стройка — это по-нашему.

— Аппаратура чья? — спросил комсорг, тыча пальцем в гудящий под ватником ящик.

— Списанная, — быстро ответил Макс. — Из кинотеатра. Восстанавливаем своими силами. Кружок «Умелые руки».

— Смотрите мне, — Семен Ильич подошел к усилителю. От ватника уже отчетливо пахло жареным хлопком. — С огнем не шутите. И с шумом… потише. Учебный процесс идет.

Он повернулся к Аркадию. В глазах комсорга читалось раздражение: «Выдернул меня из кабинета ради кружка радиолюбителей?».

— Идемте, Златоустов. Сигнал не подтвердился. Работает молодежь, к смотру готовится. А вы говорили — притон.

Аркадий побагровел. Он чувствовал ложь кожей. Он видел бегающий взгляд Лены, видел ухмылку на лице ресторанного лабуха. Он знал, что его водят за нос. Но доказательств не было.

— Но Семен Ильич! — воскликнул он. — Пусть они сыграют! Прямо сейчас! Пусть покажут этот их «ритм труда»!

Макс напрягся. Если включить сейчас — без фузза, на чистом звуке — это будет звучать убого. А если с фуззом — это будет рок, и никакой ГЭС не спасет.

— Мы не можем, — развел руками Макс. — Лампы перегрелись. Нужно остыть, иначе вакуум потеряем. Режим релаксации катода. Физика, Аркадий.

Семен Ильич махнул рукой.

— Хватит, Аркадий. Не мешайте людям. Пойдемте. У меня отчет по взносам не закрыт.

Комсорг развернулся и вышел.

Златоустов задержался на пороге. Он посмотрел на Макса. В этом взгляде была неприкрытая ненависть.

— Релаксация катода… — прошипел он. — Ну-ну. Смотри, Морозов. Физика — наука точная. Ошибешься в расчетах — током ударит. Насмерть.

— Я заземлился, Аркаша. Не переживай.

Дверь захлопнулась. Шаги стихли.

В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь гудением перегретого трансформатора.

— Фу-у-ух… — выдохнула Лена, сползая по стене. — Я думала, всё. Сердце чуть не выскочило.

Гриша молча снял ватник с усилителя. Ткань дымилась.

— Еще бы минута, и мы бы тут пожар устроили, — проворчал он. — Ну ты и сказочник, студент. «Братская ГЭС»… Я чуть не заржал.

— Зато сработало, — Макс достал из кармана педаль, повертел её в руках. — Но это был первый звоночек. Аркадий не успокоится. В следующий раз он придет не с комсоргом, а с участковым. Или с ректором.

— И что делать? — спросил Толик, снимая очки и протирая их дрожащими руками.

— Выходить из подполья, — Макс решительно воткнул штекер обратно в гнездо. — Нам нужна легализация. Нам нужна сцена. И публика, которая нас защитит. Если мы станем звездами, нас тронуть побоятся.

— Звездами… — хмыкнул Гриша, откупоривая наконец бутылку портвейна. — Мечтатель. Ладно, давай сюда стакан, «инженер». За Братскую ГЭС надо выпить.

Макс посмотрел на закрытую дверь. Теперь это была гонка на время. Либо они успеют взорвать этот город своей музыкой, либо система пережует их и выплюнет.

— Лена, — спросил он. — Тот квартирник, о котором ты говорила… У художников. Это когда?

— Послезавтра. В субботу.

— Мы будем там. Готовь список гостей. Нам нужны не просто слушатели. Нам нужны те, кто создает слухи.

Он ударил по струнам. Усилитель, освобожденный от ватника, радостно рявкнул.

— Играем, товарищи. Режим релаксации отменяется.

Квартира на Котельнической набережной напоминала салон Анны Шерер, перенесенный в эпоху развитого социализма и пропущенный через фильтр богемного декаданса. Высокие потолки, теряющиеся в табачном дыму, тяжелые бархатные портьеры, глушащие шум города, и стены, увешанные картинами, за которые в Союзе художников могли дать не премию, а срок.

Здесь пахло дорогими французскими духами «Fidji», армянским коньяком и диссидентской фрондой.

Публика собралась пестрая. В глубоких креслах развалились бородатые художники в свитерах грубой вязки, цедящие дешевое «Ркацители» из хрустальных бокалов. На подоконниках, болтая ногами в импортных чулках, сидели музы поэтов и дочки дипломатов. В углу, у камина (фальшивого, но стильного), о чем-то жарко спорили два непризнанных гения.

Появление группы «Синкопа» вызвало легкое недоумение, переходящее в снобистскую насмешку.

Они выглядели как пришельцы. Гриша «Контрабас» в мятом концертном пиджаке тащилчехол с бас-гитарой, словно труп врага. Толик, сгибаясь под тяжестью рюкзака с томами энциклопедии и жестяными банками, походил на свихнувшегося туриста. Макс и Виталик волокли, отдуваясь, чугунное тело усилителя ЛОМО, накрытое старым пледом.

— Лилечка, это что за грузчики? — лениво поинтересовался парень в джинсовом костюме «Montana», стряхивая пепел на паркет. — Мы ждем джаз-банду, а не бригаду сантехников.

Хозяйка салона, Лиля — дама неопределенного возраста с мундштуком в зубах и глазами, видевшими все грехи Москвы, — махнула рукой.

— Это эксперимент, Жан. Леночка Ветрова просила. Говорит, новое слово. Пусть расставляются.

Макс не обращал внимания на шепотки. Он был занят коммутацией.

В углу гостиной, освобожденном от антикварного столика, сооружали алтарь электричества.

Усилитель водрузили на стул. Заднюю крышку сняли для охлаждения. Лампы, еще теплые после дороги, начали наливаться зловещим оранжевым светом.

Толик деловито расставлял свой «ударный сет»: том «Марксизма» — бочка, жестяная банка — хэт, фанерный ящик, набитый тряпками — малый барабан. К банке и ящику скотчем примотали микрофонные капсюли.

Публика наблюдала за этими приготовлениями как за аттракционом.

— Смотри, они сейчас будут вызывать дух Эдисона, — хихикнула девица с высокой прической. — Или варить суп в этой кастрюле.

Гриша, услышав это, лишь мрачно сплюнул в сторону (интеллигентно, в кадку с фикусом) и воткнул штекер баса в самопальный разветвитель.

— Готовы? — тихо спросил Макс, настраивая педаль-мыльницу.

— Всегда, — буркнул басист.

— Толик?

Математик поправил очки. Руки с карандашами замерли над книгами.

— Вектор задан.

Макс вышел вперед. Микрофонной стойки не было, микрофон держал в руке.

В комнате повисла тишина. Не уважительная, а выжидающая. Тишина, в которой слышно, как лопаются пузырьки в бокалах.

Макс окинул взглядом эти сытые, скучающие лица. Они ждали Окуджаву. Ждали тихой грусти под перебор. Ждали, что их будут развлекать.

«Сейчас мы вас развлечем. Так, что штукатурка посыплется».

— Сергей Есенин, — объявил он сухо. — «Исповедь хулигана». Электрическая версия.

Кто-то в углу фыркнул.

Макс ударил по ноге ногой. Включил фузз.

И ударил по струнам.

*КХ-Р-Р-Р-А-А-Х!*

В тесной комнате этот звук произвел эффект разорвавшейся гранаты. Он был плотным, физически осязаемым. Он ударил в грудь, заставил задребезжать хрусталь в серванте.

Снобистские улыбки стерло с лиц мгновенно.

Толик вступил с битом. Жестяная банка, усиленная электроникой, выдала резкий, пронзительный *Ц-с-с*, а удар по книге прозвучал как глухой выстрел в живот.

Гриша добавил басовую линию — вязкую, тягучую, с оттяжкой. Пол под ногами гостей завибрировал.

Макс начал читать.

Он не пел. Он выплевывал слова в ритм, ломая привычную мелодику стиха.

> *Не каждый умеет петь,*

> *Не каждому дано яблоком*

> *Падать к чужим ногам.*

Это было агрессивно. Это было грязно. Это было совершенно не по-советски.

Ламповый усилитель, работающий на пределе, искажал голос, добавляя ему металлического скрежета. Это звучало как трансляция из горящего танка.

Жан в джинсовом костюме выронил сигарету. Девица с прической вжалась в подоконник, закрыв уши руками, но не могла отвести взгляд.

Это был шок. Культурный нокдаун.

Они привыкли к бардам, к намекам, к фиге в кармане. А здесь фигу достали и ткнули ею прямо в лицо.

> *Вот оно, мое сердце, беги и слушай!*

> *Разве можно его не любить⁈*

На припеве группа разогналась. Макс включил «квакушку» (еще одна самоделка Виталика, управляемая ногой), и гитара завыла: *Уа-уа-уа!*

Гриша, поймав кураж, начал слэповать, дергая струны так, что они били о гриф с пулеметным треском. Толик превратился в размытое пятно — его карандаши крошили обложки энциклопедий, выбивая бешеный ритм.

В комнате стало жарко. Лампы ЛОМО грели воздух, запах канифоли смешался с запахом дорогих духов, создавая удушливую, пьянящую смесь.

Зрители больше не смеялись. Они были загипнотизированы. Энергия, прущая со сцены (из угла), ломала их защиту, их цинизм. Нога Жана начала дергаться в такт. Бородатый художник забыл про вино и смотрел на Макса, открыв рот.

Финальный аккорд.

Макс выжал из гитары последний визг фидбэка, позволил ему повисеть в воздухе секунду, терзая барабанные перепонки, и резко оборвал звук.

Тишина.

Звенящая, оглушительная тишина. Слышно только тяжелое дыхание музыкантов и гул остывающего усилителя.

Секунда. Две. Три.

Никто не хлопал. Люди сидели, оглушенные, пытаясь осознать, что это сейчас было. Галлюцинация? Теракт? Или искусство?

Первой захлопала Лиля. Медленно, гулко.

За ней — Жан. Он вскочил с кресла, опрокинув бокал.

— Брависсимо! — заорал он. — Это… Это фирма! Это же «Led Zeppelin», только по-русски!

И комнату прорвало.

Аплодисменты были не вежливыми, а неистовыми. Люди кричали, свистели. Кто-то лез обниматься.

— Как вы это делаете⁈

— Откуда звук⁈

— Есенин — рокер! Я знал!

Макс вытер пот со лба. Руки дрожали, но это была приятная дрожь. Сработало. «Испорченная» публика приняла вакцину.

Гриша стоял, гордо опираясь на бас, и принимал комплименты от дам, как должное. Толик протирал очки, пытаясь спрятаться за стопкой книг, но его уже хлопали по плечу, предлагая выпить.

Сквозь толпу к Максу пробился человек.

Высокий, седой, в вельветовом пиджаке, с лицом библейского пророка. В руках — трубка.

Толпа почтительно расступалась перед ним.

Макс узнал его. Не по фотографиям из учебников, а по портретам в ЦДЛ. Это был Мэтр. Один из тех шестидесятников, чьи стихи собирали стадионы. Голос эпохи.

Мэтр остановился напротив Макса. Окинул взглядом его самодельную гитару, дымящийся усилитель, мыльницу на полу.

— Интересно, — произнес он. Голос был глубоким, рокочущим. — Шумно. Грязно. Нагло.

Он затянулся трубкой, выпустив облако ароматного дыма.

— Мы в свое время орали на площади без микрофонов. Вы орете в розетку. Но нерв… нерв тот же.

Мэтр подошел ближе, наклонился к уху Макса.

— Юноша, это либо гениально, либо вам за это дадут срок за хулиганство. Грань тонкая.

— Мы постараемся балансировать, — ответил Макс, глядя прямо в глаза живому классику.

— Балансируйте. Но помните: канатоходцы долго не живут. Зато как падают… красиво.

Мэтр похлопал его по плечу и двинулся к выходу, оставив после себя шлейф дорогого табака и ощущение благословения.

К Максу подбежала Лена. Глаза её сияли ярче ламп усилителя.

— Ты видел? Видел, кто это был⁈ Он сказал, что это гениально!

— Он сказал, что нас могут посадить, — усмехнулся Макс, отключая шнур. — Но это одно и то же.

Он посмотрел на свою команду. Гриша уже разливал кому-то портвейн. Толик объяснял бородатому художнику принципы полиритмии на примере кубизма.

Они прошли боевое крещение. Они взяли этот бастион.

Теперь о них заговорят. Слухи поползут по кухням, по курилкам, по мастерским.

«Синкопа» родилась.

Но Макс знал: это только начало. Квартирник — это песочница. Впереди был настоящий враг — Система. И у Системы усилители были помощнее, чем старый ЛОМО.

— Сворачиваемся, — скомандовал он, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью. — Завтра репетиция. У нас всего одна песня. А нужен альбом.

За окном высотки горели рубиновые звезды Кремля. Они смотрели на город строго и холодно. Но в одном окне на Котельнической набережной сегодня зажегся огонь другого цвета.

Огонь электрического сопротивления.