"Ночь гнева"

Глава 17

Что скрывать, потряхивало Олега еще долго, почти все то время, что было потрачено на дорогу от Дегунина до центра Москвы. Дало о себе знать нервное напряжение, что он испытал и во время беседы с Айзой, да и после оной тоже. Дело в том, что когда вышел из кабинета владелицы сети магазинов с товарами для животных, то сразу же оказался в окружении очень похожих друг на друга невысоких женщин с характерно раскосыми глазами. Как видно, смекнули что-то те три особы, с которыми Олег свел знакомство в самом начале визита, да и вызвонили остальных коллег по цеху.

— Дамы! — уже бог весть в какой раз за это утро растянул губы в улыбке оперативник. — А в чем дело?

— Это ты нам расскажи, — предложила одна из шулм. — А мы послушаем.

— Так все в порядке, — мигом ответил Ровнин и продемонстрировал ей черную папку. — По крайней мере со стороны милиции на текущий момент никаких претензий к госпоже Бодниевой не имеется.

— А я вот тебе почему-то не очень верю, — задумчиво произнесла та женщина, которая сопровождала Олега в кабинет своей главной, а после сделала шаг вперед, приблизившись к оперативнику вплотную. — Даже не знаю почему.

— Он не врет, все вопросы сняты. — Дверь за спиной Ровнина приоткрылась, на пороге появилась Айза Джиргаловна. — Пусть идет. Не задерживайте его.

— Ну вот, — чуть укоризненно произнес Олег. — А вы в моих словах сомневаетесь. Я, гражданки, милиционер. Кому еще доверять, если не нам?

Ничего ему на это шулмы не ответили, просто расступились, давая дорогу, да и все. Но, если честно, этот момент шарахнул по нервной системе Ровнина посильнее, чем вся беседа с Бодниевой. Хотя бы потому, что его он в свои логические выкладки не включил, даже в порядке бреда, а потому и не ждал ничего подобного. А между тем эти тетки его порвали бы в клочья за пару минут, если не быстрее, не вмешайся в беседу их старшая. Они затем, похоже, у двери и стояли. Они его ждали.

Ну а что? Кровь замыть — дело быстрое, в остальном же... Кто там что увидел бы? А даже если бы и имелись случайные свидетели вроде армян, что по-прежнему туда-сюда ящики таскали, — так они не дураки, чтобы о том кому-то рассказывать и тем более показания давать. Милиция приедет и уедет, а им дальше в этом здании быть. И с вот этими тетками бок о бок жить. Люди ведь у нас наблюдательные, выводы делать умеют, потому наверняка кто-то из местных кумушек давно смекнул, насколько непросты эти калмычки, нечисто что-то с ними. А после и остальным рассказал.

Добавлял дискомфорта и еще один момент. Для Олега давно уже миновали те славные и незамысловатые времена, когда после удачно проведенной операции, пусть даже незначительной, он испытывал безмятежную радость и тихонько гордился собой, таким башковитым и хватким. Нет, теперь после завершения дела, даже успешного, он раз за разом прогонял его в голове, вспоминал малейшие детали, каждое действие, каждое сказанное им слово, пытаясь понять, не сделал ли что-то не так, как должно, и не аукнется ли это в будущем. Причем, поймав себя самого на ошибке, он испытывал не досаду, а некое мрачное удовольствие. Подобный мазохизм, конечно, кому-то мог показаться странным, даже противоестественным, но Ровнин был склонен думать по-другому. Он полагал, что ни одна наука не пойдет впрок, если в процессе учебы не будет допущенных ошибок, за которые рано или поздно придется заплатить. А если и не придется, то скользкое ощущение ожидания возможной неприятности окажется не меньшим наказанием, чем отработка собственного косяка.

Ну и стимул опять же. Хочешь тратить меньше нервов — всегда думай, что делаешь, и следи за тем, что говоришь.

Так вот сегодня ошибку он совершил. Не критичную, но досадную, такую, которой можно было избежать. Он сказал Айзе то, что в случае возникновения трудностей с выкупом перстня он примет всяческое участие в улаживании этой проблемы. Да, фраз «даю слово» или «обещаю» не прозвучало, а «попробую» не эквивалентно «сделаю», но все равно некие обязательства он на себя взял. И надумай он теперь соскочить с поезда, сказав: «Мне очень жаль, но ничем не могу помочь», то такой поступок сработает против него, причем сильно. Хоть Айза и ее подруги ни с кем особо не общаются, подобные нюансы подобны пердежу в автомобиле — их никак не скроешь. И уже очень скоро вся ночная Москва будет знать, что «Ровнин, ну, тот молодой с Сухаревки, своему слову не хозяин». А это все. Это та часть репутации сотрудника отдела, которую восстановить будет очень, очень сложно. Или, того хуже, она будет порушена навек. У людей-то память короткая, а у нелюди, нечисти и нежити — ого-го какая длинная. К тому же наверняка найдутся и те, кто волну начнет разгонять из вредности или по недоброй памяти. Марфа, например, когда пронюхает, что перстенек шулмы мимо ее носа пролетел, непременно подобным поводом воспользуется и велит своим девкам на Олега цистерну дерьма вылить.

Нет, само собой, шансы на то, что все закончится благополучно, более чем велики. Люди, к которым ехал Ровнин, обладают великолепной репутацией, тоже всегда держат свое слово и выгоду никогда из рук не упустят, но в этих плюсах есть и минусы. Вдруг та же Марфа узнает, что перстень давней противницы сейчас у них и теоретически является товаром? Зная ее характер, можно предположить, что она и три цены за него даст, и четыре. Денег на подобную забаву у нее хватит, можно не сомневаться. И вот тогда шиш чего Олег сделать сможет, останется только оправдываться. Или идти на низкий поклон к Иволгиной, что в принципе невозможно.

Так что по-любому выходит — ошибка есть ошибка, ее надо признать и запомнить. Ну и сделать так, чтобы возможные риски были минимизированы. Вот только одно плохо — люди, к которым ехал Олег, были куда мудрее и хитрее его самого. Была бы возможность воспользоваться чьими-то другими услугами — ей-богу, так бы и поступил. Только других таких знакомых у него просто не было. По крайней мере пока.

В антикварной лавке, той самой, куда его, тогда еще начинающего оперативника, когда-то давно привел Францев, как всегда, было прохладно, сумрачно и пахло чем-то неуловимо терпким, скорее всего — временем.

— Мое почтение, Вениамин Ильич, — произнес Олег и изобразил полупоклон, обращаясь к сухонькому старичку, который водил пестрым пипидастром по бронзовой статуе богини Афины, стоящей в углу. — Рад вас видеть в добром здравии!

— И я рад вашему визиту, молодой человек! — так радостно, будто к нему прямо-таки любимый племянник пожаловал, воскликнул старичок. — Нечасто вы нас визитами своими жалуете, нечасто! С зимы вас видно не было! Мишенька, смотри, кто к нам пришел!

Это, увы, было так. С какого-то момента Олег поставил себе за правило не забывать о тех, кто в той или иной ситуации может быть ему полезен, потому никогда не упускал возможность поддерживать какие-никакие контакты с этими людьми и нелюдями. Короткий созвон из серии «как дела», поздравление с днем рождения, кружка пива с солеными крендельками, предупреждение о возможных неприятностях, иногда даже выдуманных — в ход шло все. Тут главными были два момента — не перейти ту черту, которая отделяет внимание от назойливости, и время. С первым было просто. Со вторым, увы, часто никак.

Старичков-антикваров он и впрямь в последний раз своим присутствием почтил аж в феврале, когда привел к ним одну даму в качестве клиентки. Дело в том, что той в качестве наследства перепала картина работы художника девятнадцатого века, и она доставила бедняжке немало хлопот. Проклятым это полотно, на котором был изображен петербуржский мрачный пейзаж, в полной мере назвать было нельзя, но не всякий человек выдержит то, что ему то и дело снится сон, в котором ты сначала едешь в пролетке, которая через какое-то время со всего маха ныряет в Крюков канал с Торгового моста под демонический хохот извозчика. И последнее, что ты видишь, — серо-свинцовая вода Невы, накрывающая тебя с головой.

Бедная наследница через пару месяцев была близка к тому, чтобы отправиться в «белый дом» в качестве пациентки, но, на ее удачу, она приходилась родней мудрейшему Льву Ароновичу Либману, пусть и дальней, но все же. Мало того, ей повезло дважды, потому что в тот день, когда эта горемыка, бледная и растрепанная, примчалась в психиатрическую клинику, там находился Ровнин, заглянувший к Либману по каким-то своим делам. Так что сразу после того, как измученная снами Ида Гершевна дрожащим голосом рассказала дяде Леве свою печальную историю, последний поспешил в столовую, где проголодавшийся после беготни по городу Олег в компании со скорбными душой бедолагами доедал гречку с подливой, запивая ее компотом, и попросил его вернуться в кабинет.

Дальше все было просто. Олег задал женщине несколько вопросов, выяснил, что напасть появилась после того, как она приняла свою часть наследства, отписанную ей в завещание дедушкой Борухом, после выслушал список вещей, в него входивших, и пришел к выводу, что проблемы горемыке создала или картина, или шкатулка с финифтью. Остальная часть наследства явно была не при делах.

Так оно и вышло. И будь Ида Гершевна чуть более смекалистой и чуть менее впечатлительной, то она бы и сама додумалась до того, что ее сны напрямую связаны с пейзажем, на котором изображена пролетка, везущая седока по мрачным петербуржским вечерним улицам.

По-хорошему, конечно, стоило бы эту картину изъять или вообще сжечь, но, глянув на женщину, Олег понял: эта скорее в «дурку» заедет, чем даст портить свое имущество, по крайней мере бесплатно, и вот тогда он отвез ее к старичкам-антикварам, где честно рассказал, что сие творение оригинал кисти лично ему неизвестного художника, что оно с паранормальным душком и что купить данное полотно можно с очень хорошей скидкой. Те, в свою очередь, покопавшись в своих бесчисленных каталогах, сообщили оперативнику, что художник им уже известен, фамилия его Ревунов, относился он к школе Федора Алексеева и, если верить прочитанному, утонул в 1822 году во время очередного большого петербуржского наводнения. Что до картины — они с удовольствием ее купят, тем более если речь идет об интересной для них цене.

Ида Гершевна, которая исключительно от безнадеги сразу поверила Ровнину, для приличия поторговалась со старичками каких-то сорок минут, распрощалась с картиной и побежала домой в надежде, что все наконец-то кончилось. Антиквары же, потирая руки, утащили приобретенный пейзаж в свои закрома, а после щекастый Михаил Игнатьевич предложил Олегу комиссионные. Заметим, весьма неплохие, а по меркам милицейской зарплаты так и вовсе ого-го какие, только вот Ровнин от них сразу наотрез отказался, сказав, что приятельские отношения на денежные рельсы он переводить не желает. И, кстати, не соврал. Ни бессребреником, ни идеалистом Олег не являлся, но деньги иногда — это всего лишь деньги. Да, на них можно купить почти все в этом мире, даже любовь, что бы там ни несли поэты и прочие творческие личности, но вот получить обратно статус «воспитанник Аркадия Николаевича» никак не получится. А возьми он деньги — и все, Олег его точно в глазах антикваров лишился бы и стал просто полезным пареньком, который нет-нет да и подгоняет им клиентов. А раз другой статус, то и отношение к тебе другое. Потребительское, без особых сантиментов. Тебе же платят, о каком уважении ты говоришь?

— А, Олег, — в зал вышел толстячок Мишенька, — рад тебя видеть. Ты по делу, за консультацией или просто решил с нами, старыми, чайку попить?

— Не поверите, Михаил Игнатьевич, но и то, и другое, и третье! — рассмеялся Ровнин. — Вот так бывает.

— Ну и славно. Венечка, поставь чайник, будь добр. А я пока курабье принесу. Как знал, вчера в «филипповскую» булошную сходил. Конечно, не та она уже, не та. Но все же стараются марку держать!

Когда была допита вторая чашка, Олег глянул на одного антиквара, на другого, после достал из кармана перстень Айзы и положил его в центр стола. Точнее — столика, за которым они сидели: круглого, красивого, с резным основанием, сделанного во второй половине XIX века мастерами братьев Тарасовых, творения которых, к слову, на равных состязались в популярности с мебелью производства Гамбса, воспетой в бессмертном романе Ильфа и Петрова.

— Славная вещица, — минутой позже сказал Михаил Игнатьевич, который, заметим, к украшению даже не прикоснулся. — Что думаешь, Венечка?

— Шестнадцатый век, Мишенька, — отозвался его коллега, ставя чашку на блюдце. — Или даже пятнадцатый. Азия. Но не Китай и не Индия. Возможно, Иран?

— Ты имеешь в виду династию Сафави? Да что ты! Совершенно другая работа. И потом — где ты тут видишь хоть один изумруд? Нет, здесь что-то другое. От этого перстня веет степью и очарованием варварства. Да-да, мой юный друг, в дикости есть своя чарующая прелесть, и она лучше всего видна вот в таких работах. А эта любопытная резьба по дужке? Чудо что такое! Не ошибусь, если скажу, что это родовое кольцо.

— Наверняка, — кивнул второй антиквар. — И следом за ним к нам могут прийти проблемы. Владельцы таких вещей к ним, как правило, крайне привязаны. Мало того, они очень не любят, когда их собственность попадает в чужие руки или, того хуже, становится предметом продажи или обмена.

— Все так, все так, — подытожил Михаил Игнатьевич. — Олег, еще чайку?

— Не откажусь, — согласился Ровнин. — И да, вы правы, но лишь отчасти. Владелец этого перстня непременно к вам пожалует, но с тем, чтобы выкупить его обратно. Причем за сумму вдвое большую, чем вы заплатите за него мне. Надеюсь, что заплатите.

Антиквары переглянулись.

— Нет-нет, никаких туманных сделок или противозаконных операций, — верно оценил их сомнения Олег. — Я бы никогда не пришел к вам с подобным предложением, поскольку слишком ценю ваше доброе ко мне отношение. Просто иногда процесс искупления совершенных грехов принимает очень занятную форму. Как вот сейчас.

— Неисповедимы пути Господни, — согласился с ним Вениамин Ильич, после вставил в глаз монокуляр, извлеченный из кармана черного жилета, взял со стола перстень и начал его рассматривать. — Оригинальная все же вещица. Оригинальная.

— А точно ли владелец этого украшения захочет его именно что выкупить? — уточнил Михаил Игнатьевич. — Времена сейчас стали чуть поспокойнее, но, увы, уже выросло целое поколение, которое считает, что сила и жестокость есть самые главные аргументы в любых переговорах.

— Владелица, — поправил его Олег. — И смею вас заверить, что она из тех, кто ставит слово выше кулака. К тому же время встречи вы будете назначать сами и, если пожелаете, чтобы я присутствовал на ней в качестве гаранта или силовой поддержки, то в этой связи никаких проблем не возникнет. Я отложу все свои дела и прибуду сюда к названному времени.

— Звучит убедительно, — признал Вениамин Ильич, — я бы сказал — заманчиво. Мишенька, твое мнение?

— Даже слишком заманчиво, — отозвался тот, вертя перстень так и эдак. — Знаете, Олег, будь на вашем месте кто-то другой, то мы бы, скорее всего, отказались от такой сделки.

— Повторюсь: если здесь у кого-то и могут возникнуть проблемы, то только у меня. И лишь в том случае, если вы продадите этот перстень не его бывшей владелице, а кому-то другому.

— Большие проблемы? — уточнил Михаил Игнатьевич, передавая украшение коллеге.

— Крайне, — подтвердил Ровнин. — Но вас они не коснутся в любом случае.

— Прискорбно. Не скажу, что вы принесли какой-то уникум, но у нас есть пара клиентов, которые очень любят подобные вещички. Но раз так, раз под ударом ваша репутация, то, конечно, мы пойдем вам навстречу. Пойдем же, Венечка?

Олег мысленно выдохнул. Нужные слова прозвучали. Нет, дальше проще не станет, потому что предстоит игра на поле, где ему, любителю, придется выступать против лютых профессионалов, но это ладно. Главное — получено принципиальное согласие.

— Конечно. Ну и, пожалуй, предложим вам за этот перстенек... Мишенька, сколько мы предложим?

— Думаю, тысяч пятьсот. Столько он стоит, полагаю.

— Ну да, — подтвердил его компаньон. — Полмиллиона — это достойная цена за такую вещь.

Олега, признаться, сумма, которую он мог вот-вот получить на руки, совершенно не поразила. В первую очередь, потому что он не очень представлял, это сколько вообще и что с такими деньгами, применительно к себе любимому, сделать можно. Его фантазия вообще дальше ста тысяч рублей не простиралась, поскольку с чистым окладом в 2420 рублей мечтать о кренделях небесных особого смысла не было. Опять же — держал он такие деньги уже в руках. И даже больше, одна сумка Маленького, набитая валютой под завязку, чего стоила. Но толку-то? Деньги же все равно не его.

Да и не устроят его полмиллиона, как бы громко эта цифра ни звучала. Эта цена вдвое ниже той суммы, что он собирался выручить от продажи перстня.

— Мне надо миллион, — глянул Ровнин на антикваров. — Ни больше ни меньше.

— Миллион? — Вениамин Ильич покачал головой. — Не думаю. Двести тысяч, извольте, добавим. Но пятьсот?

— Вы в любом случае не понесете убытка, сколько бы мне сейчас ни заплатили, — пояснил Олег. — Считайте это инвестицией.

— А если понесем? Если ваша протеже откажется покупать этот перстень за ту сумму, что мы ей назовем?

— Не думаю. Впрочем, если названная цена будет превышать исходную в три и более раза, то, конечно, возможны разные варианты. Но я о таких деньгах изначально и не упоминал. Я говорил про двойную стоимость.

— Жадность порождает бедность. Поверьте, Олег, эту истину мы с Мишенькой выучили давно.

— Но если вдруг что, если она будет против, то я обязуюсь предоставить вам другого покупателя, который уж точно не откажется от такого товара. Порука — мое слово.

Вот тут ручаться можно было смело, ибо он ничем не рисковал.

— Ладно, будь по-вашему, — вновь переглянувшись с компаньоном, изрек Михаил Игнатьевич. — Аркадий Николаевич, светлая ему память, никогда нас не подводил. Вы чем-то с ним похожи, Олег, потому кредит нашего доверия к вам высок.

— Собственно, потому мы с вами и работаем, — добавил Вениамин Ильич и встал со стула. — Я отлучусь на минуту.

Вот тут Олег уже удивился. Он был уверен в том, что обсуждение той суммы, которую он получит, затянется на полчаса, не меньше. Более того, он бы согласился и на восемьсот тысяч, застопорись переговоры в мертвой точке. По его прикидкам этой суммы на задуманное должно было хватить, возможно, даже с лихвой. Не зря же он вчера с калькулятором в обнимку весь вечер просидел и половину тетради расчетами исписал? По ним, пусть даже очень приблизительным, выходило, что и названным полумиллионом можно обойтись. Но тогда придется действовать в режиме строгой экономии, то есть по принципу «где тонко, там и рвется». И сразу возникает вопрос — а стоило ли тогда все это затевать? Ну, если «бах», и все сорвется только потому, что денег не хватило на то-то и то-то?

Так что ему, как Остапу Бендеру, нужен миллион. И можно без тарелочки с голубой каемочкой.

А вообще то, что эти два старых хитреца торговаться не стали, говорит только об одном — он, Олег, продешевил. И, похоже, здорово. Можно было полтора миллиона просить, а то и больше. Тогда, глядишь, еще бы на какую-никакую машину для отдела хватило бы средств.

Вывод? Надо срочно повышать уровень культуры, плюс всерьез заняться изучением ценообразования на рынке антиквариата. Полезные знания, всегда пригодиться могут. И не только в плане «продать», а вообще, в целом. Одного чутья и умения обращаться с оружием в отделе мало, это Олег понимал, чем дальше, тем лучше. Здесь знания нужны, причем в огромных количествах и из самых разных областей. Следовательно, надо меньше спать и больше читать. А еще лучше почаще общаться с теми, кто на самом деле компетентен в тех темах, которые ему интересны.

Хотя в подобных случаях, пожалуй, отлично еще подходит все тот же принцип «два врача — два мнения». Правда, в конкретно данной ситуации он, увы, никак не применим.

— Извольте. — Вернувшийся в торговый зал Венечка выложил перед Олегом два затянутых в полиэтилен блока, в каждом из которых находилось множество пятисотрублевых купюр. — Миллион. Пятьсот тысяч в одной пачке, пятьсот в другой.

— Пачке? — удивился Ровнин. — А разве пачка — это не...

— Пачка — это вот, — постучал пальцем по полиэтилену Венечка. — Она состоит из десяти корешков. В каждом корешке — сто купюр единого номинала. А если таких пачек десять, то это уже кассета. Сие азы финансовой грамотности, мой юный друг. Их надо знать, чтобы не попасть в неловкое положение при общении с деловым партнером из финансовых кругов.

— Благодарю за науку. — Олег помедлил, поскольку ему очень не хотелось задавать следующий, по сути последний, но зато самый неприятный вопрос. Но без него, увы, было не обойтись. — Мне следует написать расписку о получении денег? Все же ситуация щекотливая, возможно, вам нужны какие-то гарантии?

— Не надо, — мягко произнес Вениамин Ильич, в очередной раз переглянувшись со своим товарищем. — Подобная бумага, попади она не в те руки, может создать немало проблем. Не для нас, мой юный друг, для вас. Жизнь же непредсказуема.

— Есть такое, — благодарно кивнул Ровнин и положил рядом с перстнем визитку, которую дала ему Айза. — Вот координаты хозяйки купленного вами предмета. Она, я думаю, уже сидит и ждет звонка. И вот здесь осмелюсь попросить вас о еще одной вещи: наберите ее где-то через неделю, не раньше. Во-первых, она за это время как следует промаринуется, что обеспечит большую сговорчивость на грядущих переговорах, во-вторых, это связано с тем самым искуплением грехов, которое я упоминал.

— Почему нет? — Мишенька взял карточку и изучил ее. — Хороший совет никогда не бывает лишним. Мы подумаем, Олег. Мы подумаем.

Дорога до отдела Олегу показалась бесконечной, хоть, по сути, от лавки антикваров до Сухаревки было пусть и не рукой подать, но все же не так и далеко, особенно по московским меркам. По-хорошему, вообще пешком дойти несложно. Да, собственно, в другой ситуации Ровнин именно так и поступил бы, благо денек был ясный, а на работе кроме очередного вороха проблем ничего его не ждало. Но не сегодня. Куча денег, засунутая в полиэтиленовый пакет с надписью Levis, который любезно предоставили антиквары, буквально жгла ему руки. Невесть откуда появились мысли насчет того, что коренастый мужик что-то долго за ним идет, что серебристая «Хонда» как-то странно притормаживает, не желая его обгонять, и все это странно. В результате, пробормотав «всех денег не заработаешь», Олег поймал такси и на нем добрался до работы, отдав при этом водителю почти всю наличность, имевшуюся при себе. И так бывает — целый пакет денег и при этом пустые карманы. Вот такой капитализм по-русски.

И тут ему впервые за сегодня не повезло. Прямо как назло, почти все сотрудники разъехались кто куда, даже Ревина и та на пару с Ольгиным усвистала в Фили разбираться, какая сволочь знак порчи на подъездной двери начертала, причем с таким знанием дела, что почти все жильцы, обитающие на девяти этажах, сутки с унитазов не слезают. Это те, кто успел на них взгромоздиться, а ведь еще имеется куча таких, кто добежать и донести просто не успевал. Короче, и смех, и грех, только вот тому, кто такое устроил, в результате точно мало не покажется. Шутки шутками, а обезвоживание — штука серьезная, от нее запросто и в ящик можно сыграть.

На удачу Морозов хотя бы в своем кабинете сидел, а то ведь и поделиться бы своим триумфом Олегу было не с кем. Ну и еще тетя Паша ведром на втором этаже громыхала, попутно высказывая Аникушке свое недовольство тем, что он землянику, которая предназначалась сотрудникам, на варенье пустил. Пахло последнее, кстати, просто восхитительно. Да какое пахло? Благоухало!

Поразмыслив пару минут, Олег решил, что, конечно, правильнее было бы довести первую часть своего плана до логического финала в присутствии всего коллектива, но сколько ждать такого момента придется — поди знай. Да и потом — правильнее не значит лучше. Та картина, которую они увидят в кабинете Морозова, может вызвать кое у кого приступ безудержного оптимизма, сопровождаемый криками: «Месть — дело разовое, а машина нам сколько прослужит, сами прикиньте». Так что, может, лучше кое-какие моменты прежде обсудить в узком кругу. Во избежание ненужных дискуссий.

На его удачу тетя Паша, когда он вышел из оперской, как раз сказала Аникушке прощальное: «Да чтоб тебе это варенье колом в горле встало, прорва ненасытная!» — и собралась уходить на первый этаж. Ровнин же нарушил ее планы, галантно подхватил под руку и повлек к кабинету начальника, не слушая ругань, которая теперь перепала и ему.

Морозов, копавшийся в каких-то бумагах, на визитеров взглянул без особой радости и недовольно проворчал:

— Слушайте, без вас тоска берет. Отчеты эти, да и вообще... Может, через часок? Или два?

— Понимаю, но дело есть дело, — усаживаясь в кресло, заявил Олег.

— Ладно, излагай, — со вздохом произнес Морозов, вытягивая сигарету из пачки, лежавшей на столе, — только коротенечко.

— Можно, — согласился Ровнин. — Дело с четырьмя парнями закрыто. Их, как мы и полагали, прикончила Айза Бодниева, причем за дело.

— И хорошо, и плохо, — поморщился Саша. — Успешное раскрытие — это всегда прекрасно, только вот кому мы про него расскажем? Вряд ли сводную группу устроит тот факт, что четверых граждан прикончили ведьмы из Калмыкии.

— Ну и ладно, — глянул на него Олег. — Да и потом — ты не хуже моего знаешь, как наших коллег сейчас щемят со всех сторон, потому у них иного выхода нет, кроме как повесить это дело на каких-нибудь конченых алкашей из того же Троицка. Под «синькой» и не такие вещи люди творят.

— Наверняка так и поступят, — поддержала его Веретенникова. — Не сомневаюсь, что спецы там собрались неплохие, только от них не правду требуют, а результат, причем немедленно. Нет у ребят выбора, потому они пойдут по пути наименьшего сопротивления.

— Тоже верно. Но это их дела, а у нас своя свадьба. Ты с ней поговорил?

— С Айзой?

— Ну а с кем еще? — страдальчески вздохнул Морозов.

— Поговорил.

— И?

— И вот, — ответил Олег, а после вынул из пакета две упаковки с купюрами и положил их на стол. — Как-то так.

В кабинете установилась такая тишина, что было слышно, как где-то в глубине отдельских помещений побрякивает плошка, которой Аникушка варенье в тазу мешает.

— Если бы на твоем месте находился Баженов, то... — наконец произнес Александр Анатольевич. — Хотя нет. Даже этот раздолбай такой номер не выкинул бы. Но ты вообще был последним, на кого я мог подумать... То, что сейчас подумал.

— Вот так и знал, что ты меня в мздоимцы запишешь, — рассмеялся Ровнин. — Не переживай, начальник, не придется тебе меня в ОСБ за взятку сдавать. Да, деньги получены благодаря Бодниевой, но это не плата за людскую кровь и не за то, что мы на нее глаза прикроем. Я, конечно, не идеален, но кое-какие принципы все же имею.

— Не тяни, Олежка, — велела Павла Никитична, — рассказывай. Да поподробнее. Хочу понять — накосорезил ты где или нет?