"Ночь гнева"

Глава 15

Олег непонимающе уставился на нее, всем своим видом давая понять, что ждет пояснений.

— Ну вот смотри. Происшествие шестьдесят седьмого года я пропустила, потому что находилась в Новосибирске и потому об этом деле знать ничего не могла. Верно?

— Верно.

— А вот дело двадцать третьего. — Веретенникова взяла в руки пожелтевшую от времени папку. — Я тогда сотрудницей отдела не являлась, еще в СОУ значилась, но с ребятами Ардова часто совместные операции проводила. И в этой поучаствовала бы, скорее всего, ну или минимум про нее была в курсе. Но вон как вышло — бабка гаденышей этих уничтожать начала ровно тогда, когда я из Москвы на пару месяцев уехала. Причем единственный раз за тот год.

— Надо же.

— Представь себе. В Хакасию пришлось отбыть. Я не особо рвалась, мне те места никогда не нравились, но Вячеслав Рудольфович попросил. Не приказал, а попросил, а ему отказать было трудно. Тогда же, кстати, я и с Барченко познакомилась. Что тебе опять неясно?

— А Вячеслав Рудольфович — это кто? — уточнил Олег, ставя на стол два стакана, в которые прежде сыпанул по ложке черного чая из желтой коробки, на которой был изображен слон. Он сам предпочел бы, конечно, использовать чайные пакетики, но Павла Никитична их терпеть не могла, ибо, по ее мнению, чай должен быть чаем, а не трухой в марле. То есть только подлинная заварка, крутой кипяток и не меньше четырех кусков сахара на стакан напитка. Так — можно. По-другому — нет.

— Менжинский, — недовольно сдвинула брови уборщица. — Который Железного Феликса на посту сменил. Таких людей надо и знать, и помнить, они нашу Систему создали, которая до сих пор работает, несмотря даже на то, что кое-кто ее который год расшатывает и ломает.

— Мне стыдно.

— Не верю. Хотя была бы рада, окажись оно так на самом деле.

— А что в Хакасии не так? — решил соскочить с опасной темы Ровнин.

— Да там разное... — неопределенно ответила тетя Паша. — А Барченко, как назло, еще в Каншулакскую пещеру понесло. Слышал о такой?

— Нет.

— Так вот запомни это название и никогда туда не суйся без особой нужды. А уж если полез, то остановись там, где три черных камня отделяют свет от тьмы.

— Ничего не понял, — признался Ровнин.

— И ладно. Главное я тебе сказала, ты это, надеюсь, запомнил. А, нет, вот еще одно. Знаешь, как местные жители эту пещеру называют?

— Нет.

— Пещера Черного Дьявола. И поверь, название это родилось не на ровном месте.

Ровнину на миг показалось, что голос Павлы Никитичны, спокойной всегда и при любых обстоятельствах, немного дрогнул в тот момент, когда она произносила эту фразу. Впрочем, он тут же решил, что ему, верно, померещилось. Есть вещи, которых не может быть, потому что их не может быть никогда.

— Короче, вернулась я в Москву в октябре, а к тому времени, судя по документам, бабка-шулма уже недели две как горло себе вскрыла. Времена тогда были шумные, беспокойные, такой срок по ним был все одно что вечность. Да и не сразу по возвращении я на Сухаревку заявилась, у меня на Знаменке дел хватало.

— На Лубянке, — уточнил Ровнин.

— Ты меня еще поучи, что да как в моей жизни случилось, — погрозила ему пальцем тетя Паша. — СОУ тогда на Знаменке сидела, с трибунальскими.

— С кем?

— Трибунал при РВС тогда там квартировал. Вернее, уже Военная Коллегия при Верховном Суде, но тут что стрижено, что брито... Сначала Данишевский ими командовал, а после Василий Ульрих его сменил. Оч-ч-чень интересный мужчина, скажу тебе, был! А главное — со стержнем внутри, такого просто так с пути не сковырнешь. Потому, наверное, его тогда, в тридцатых, с остальными в расход и не пустили, он уже после войны сам помер, от инсульта. А еще, не поверишь, бабочек и жуков коллекционировал. Забыла, как это дело называется по науке.

— Энтомология, — подсказал ей Олег.

— Именно. Хотя в таком деле, которым он занимался, мужику без хобби обходиться никак нельзя, потому что свихнуться можно очень быстро. Как с Ежовым случилось, который только на бабах и водке пытался выехать. Не тянут они как отдушина, вот какая штука, и дурак тот, кто в такое верит. Что-то другое нужно, диаметрально противоположное основной деятельности. Пусть даже смеяться над тобой станут или пальцем тыкать. Неважно, главное, что в башке мозга за мозгу не зайдет.

— Разумно, — согласился Ровнин.

— Я знаю. Так вот, нас и еще пару отделов сразу на Лубянку не перевели, кто на Знаменке сидел, кто вообще на Варсонофьевском, с расстрельщиками. Откуда название взялось — объяснять надо?

— Нет.

— Ну и славно. Так вот. В результате мне тогда про этого купеческого сынка никто и не рассказал. Ну а в шестьдесят седьмом...

— Вы уже говорили, — заметил Олег. — Но там вообще странностей море. Например, совершенно неясно, почему дело, не доведенное до конца, в архив попало. Судя по тому, что я слышал о тех временах и тех сотрудниках, подобное в принципе невозможно.

— Всё всегда возможно, — сказала как отрезала Павла Никитична — Я, в принципе, могу даже логичное обоснование тебе предоставить, если желаешь.

— Желаю.

— Изволь. Никитская, судя по всему, шла в расследовании абсолютно верным путем и через какое-то время до Айзы этой непременно добралась бы, только в Мещере как раз нехорошие дела стали происходить, вот она туда и отправилась, причем в нарушение всех правил, в одиночку. Обратно, как ты знаешь, не вернулась. Но, как мне после рассказали, и вестей о беременных женщинах, бесследно исчезнувших в районе болот, больше не поступало. Значит, цели своей она достигла, правда, скорее всего, ценой собственной жизни. Хотя всякое могло случиться. Любое большое и старое болото вообще место непростое, в нем всякой пакости хватает, а уж такие, как Васюганы или Мещера, вдвойне опасны.

— Есть такое, — согласился с ней Ровнин, который с год назад на пару с Морозовым побродил по болотам Шатуры, получил при этом массу эмоций, дважды чуть не утонул и накрепко усвоил несколько прописных истин, связанных с топями и их обитателями.

— Только не просто так она одна в Мещеру рванула, — продолжила Веретенникова, — не от хорошей жизни. В те дни объявился в Подмосковье «белый волк», вот все силы отдела на него и бросили.

— Кто появился? — переспросил Олег.

— Оборотень-альбинос. У этой твари вообще много имен, но чаще всего используют термин «ярость Чернобога», его в оборот еще кто-то из дореволюционных начальников ввел. Но лично я предпочитаю «белый волк». Он же реально белый, точно снег, ни одного волоска другого цвета. Только глаза красные, точно кровь.

— Ни разу про такого не слышал.

— Так сроки еще не вышли, вот и не слышал. Хотя по всему выходит, что скоро эта напасть снова нам всем просраться даст. Там срок перерождения около двух людских поколений, где-то столько времени и прошло с той поры, как Эйлер со своими ребятами у предыдущего альбиноса голову от тела отделил. Будь уверен, он уже народился, просто пока о себе знать не дал.

— А почему «ярость Чернобога»?

— Так в соответствии с легендой, которая корнями в прошлое уходит. Если точнее — во времена, когда Владимир Русь окрестил. По ней в этом волке возрождается дух одного из самых первых волкодлаков, того, что застал эпоху могущества старых богов и новую веру не то что не принял, а возненавидел. Вот с тех пор через каждые два поколения и рождается оборотень, который, как шестнадцатилетие отпразднует, так начинает убивать людей налево и направо. Даже не убивать, а карать — жестоко, кроваво, напоказ.

— Так чего ждать, пока он совершеннолетия достигнет? — заявил Олег. — На опережение надо работать.

— Ай, молодец какой! — Уборщица всплеснула руками, причем настолько гротескно, что сразу становилось ясно, что искренности в этом жесте нет ни на каплю. — А мы все дураки. Нет, Олежка, это так не работает. «Белый волк» до шестнадцати лет сам не знает, кто он такой есть. Он просто человек. Сначала ребенок, потом подросток, со всеми втекающими и вытекающими — школа, прыщи, танцы, первый поцелуй и так далее. А в ночь первого полнолуния после дня рождения Луна в одностороннем порядке вручает ему дар Чернобога, после чего уже бывший человек обретает возможность перекидываться в зверя, а также кучу других способностей, от знаний, которые до него накопили предыдущие инкарнации и невероятной скорости регенерации до власти над обычными волкодлаками. Запах вожака и все такое. Ну, ты понял. Плюс ненависть к роду людскому, разумеется. Кстати, знаешь, каким образом проходит обряд его инициации?

— Каким?

— А ты подумай, — предложила Веретенникова, пытливо на него глянув, — пошевели извилинами. Поверь, там все очень просто.

— Но, похоже, еще и очень страшно, — через пару минут произнес Олег. — Родители? Верно?

— Именно, — кивнула Павла Никитична. — Молодец. Первая людская кровь, пролитая «белым волком», должна нести в себе искру рода. Не в смысле бога Рода, а именно что это должна быть родная для него кровь. Тем самым он отказывается от людской сути, признавая первенство волчьей, и закрепляет за собой право на дары Чернобога. Вот такая история.

— Жуть, — проникся Ровнин. — Только такой напасти нам сейчас и не хватало.

— Так ему на наши проблемы плевать. Больше скажу — чем нам хуже, тем им всем лучше. Даже тем, которые вроде бы нормально с нами ладят, вроде твоего Ленца. Или ты думал, я не знаю, что ты с ним «вась-вась»?

— Да я особо и не скрывал.

— Дурак ты, Ровнин. — Павла Никитична привстала с дивана и ударила его тыльной стороной ладони в лоб. — Хотя, может, оно и к лучшему. Что ты уставился на меня? Не то, что ты дурак. То, что рано или поздно ты на своей шкуре проверишь мою правоту. Не знаю, правда, как — попробует он тебе горло прокусить, подставит или использовать начнет, сначала аккуратно и вдумчиво, а потом уже без всяких церемоний, как и должно поступать с расходным людским материалом. Что, не нравится такое слушать?

— Нет, — подтвердил Олег. — Особенно с учетом того, что ошибаетесь вы редко.

— Но метко. Ладно, мы отвлеклись. Дальше все было вот как: Эйлер все же смог просчитать действия «белого волка», хоть это почти невозможно. Лева вообще был по этой части большой мастак, как, впрочем, еврею и положено. Альбинос и так пытался от них оторваться, и эдак, в результате смог добраться до Коломенского, где через Голосов овраг попробовал уйти в Навь.

— А там что, прямой ход? — опешил Ровнин. Рассказы про Навь он слышал не раз, как и про то, что попасть туда сильно непросто, не сказать — невозможно. Сложнее только обратно из нее обратно в нашу реальность вернуться.

— Один из даров Чернобога своему избраннику — возможность проникать в Навь без малейших проблем. Но с тем ограничением, что дверь он может открыть только в определенных местах, тех, которые хранят в себе память о старых богах. Голосов овраг — одно из них.

— Это я знаю, — поежился Олег, вспомнив «дикие скачки», которые московская нечисть и нежить устраивает в тех местах первого января, надеясь заполучить снежный цветок, который распускается только раз в году и конкретно в этот день.

— Мало того, «белый волк» в Нави может находиться столько, сколько хочет, и ничего там не бояться. Потому, собственно, очень тяжко его ловить. Он туда нырнул — и все, пиши пропало, поскольку, когда он обратно выберется и где — поди знай. Но Лева, повторюсь, его просчитал. Вот только под конец чуть его не упустили, еще бы чуть-чуть, и улизнул бы этот гад.

— Но не упустили же?

— Нет. Антон Сиверс смог его задержать на пару минут. Ровно настолько хватило его сил, удачи и жизни. Еще одна особенность появления «белого волка» — при его обезвреживании отдел очень часто несет потери. Как проклятие какое-то прямо. И добро еще, если одним человеком удается обойтись, бывает два, а то и три гибнет. Вот такая невеселая статистика. К чему я это все рассказала? Отдел стоял на ушах, да гибель Антона, да Танька без вести пропала, плюс еще двое ранены были... Вот и стоит ли удивляться тому, что дело со стола Никитской в архив попало?

— В целом нет, — признал Олег.

— Но мне ближе другая версия, которую я тебе уже озвучила, — продолжила тетя Паша.

— Это какая?

— Судьба. Мне кажется, это она, в чистом виде. Неспроста я два раза рядом с аналогичными смертями прошла и их не увидела. И тебе подсказки одна за другой не просто так в руки, точно рыбки, приплыли. Не верю я в такие совпадения, Олежка. И вот теперь главное — понять, что именно она от тебя ждет. Не ошибиться важно.

— В совпадения и я не верю, — улыбнулся Ровнин, — как, впрочем, и в судьбу. Вот если бы я на заднице ровно сидел, а мне и дела, и данные все, и адрес этой Айзы просто на подносе притаскивали — тогда да. А так я пылью надышался и Москву копытил только для того, чтобы имя да телефон подозреваемого в убийстве узнать. Всего лишь! А основной блок информации о злодейке-шулме от меня пока скрыт.

— Ну, кое-что я тебе рассказать могу, — отхлебнула чаю уборщица. — Слушай, плесни кипяточку, не сочти за труд.

— Да не вопрос.

— Итак. Знаешь, Ровнин, что в тех краях, откуда Айза родом, нужно сделать женщине, чтобы истинной шулмой стать?

— Нет.

— Там все не так просто, как у наших ведьм. Тут правильной крови, бегущей по венам и шулм, которые в родне по женской линии имелись, мало. Больше скажу — вообще неважно в принципе, в какой семье ты рождена. Хочешь силы и власти — так потрудись, докажи, что их достойна, а потом начинай грешить. Да не в том смысле, Олег! Я про истинные грехи, которые по людским законам злом считаются. Загибай пальцы: кража, соблазнение чужого мужа так, чтобы семья распалась, инициация ссоры между лучшими друзьями, клевета, ложь, дурные мысли, запугивание, ведущее к сумасшествию, вызов зависти у до того безгрешной женщины, распространение сплетен и, конечно, убийство.

— Ну, не все так жутко, — заметил Ровнин. — Кроме убийства, разумеется. Мало, что ли, на свете женщин, которые семьи своим передком разбивают или сплетников?

— Но при этом все должны тебя считать образцом для подражания, — закончила Веретенникова. — Попробуй подобное проделать так, чтобы тени подозрения ни у кого на твой счет не возникло, а я погляжу.

— Вообще да, — согласился с ней Олег. — Это сложнее.

— Ну и обряд, конечно, присутствует, куда без него. А как его провели — все, обратной дороги нет. Вот тогда на голове шулмы и появляется один золотой волос. Он для нее и отличительная метка, и свидетельство принадлежности к общности себе подобных, и, что самое главное, источник силы.

— Ага. То есть срежь его — и все. С ним — шулма, без него — обычный человек?

— Именно, — кивнула уборщица. — Но не скажу, что срезать золотой волос — самая простая задача. Сама подобного не делала, но Толя Ликман с Темой Синицыным в середине тридцатых расследовали одну историю в Калмыкии, в которой была замешана шулма, так вот они мне рассказывали, что чудом уцелели. Сила у этих баб нечеловеческая. В смысле — самая обычная сила, физическая. Плюс они повелевают огненными змеями, небольшими, но горящими не хуже напалма. Ну и разное еще по мелочам.

— Но справились же? — заметил Ровнин. — Если сами рассказали.

— Не совсем, — поморщилась Веретенникова. — Договорились в результате. Шулма им доказательства предоставила, что она реально невиновна в преступлении была. Серьезные доказательства, не из пальца высосанные. А мы безвинных не караем, сам знаешь.

— Ну да, — согласился с ней Олег. — Но если бы не так, если бы либо она, либо они?

— Я тогда такой же вопрос задала, — усмехнулась Павла Никитична. — Толя был парень честный, потому ответил прямо — вряд ли они оба из Калмыкии тогда вернулись бы. Одного она бы точно положила. А может, и обоих.

— Кисло, — немного расстроился Олег, в голове которого уже начал складываться очередной пункт его далеко идущего плана. Теперь в него приходилось вносить коррективы, что радости не доставляло. — Лютые, значит, бабы.

— А ты по фотографии покойничков данный факт не усвоил еще? — фыркнула уборщица и постучала пальцам по папкам с делами. — И вот из этих бумаг никакого вывода не сделал?

— Да нет, ясно все. Но...

— Еще один интересный момент, — продолжила Веретенникова. — Не стоит считать, что эти женщины творят зло направо и налево.

— Поясните?

— За что купила — за то и продаю, Мне Ардов так говорил. Смысл в том, что изначально, в погоне за силой, они готовы идти на все. Но после инициации у них образ жизни... Меняется, что ли? Вот возьмем наших ведьм. Они, осознав, что им теперь горы по плечо и море по колено, через одну начинают творить разную непотребщину, зачастую просто напоказ. Ну, приключения на свои задницы искать, счеты старые сводить, вплоть до школьных обид, нос задирать так высоко, что волосы в ноздрях видно, и так далее. А эти наоборот. Живут чаще всего наособицу от остальных людей, в драку понапрасну не лезут, конфликты предпочитают решать словом и, самое главное, силу свою берегут, на пустяки ее не расходуют. Помогать никому особо не помогают, только если очень попросить и в случае личной симпатии, но и понапрасну не вредят. Вот такой парадокс.

— Действительно странно, — признал Олег. — Пройти через грязь ради того, чтобы не пользоваться полученным? Логики ноль.

— Ну, насчет «не пользоваться» я ничего не говорила. Думаю, там все не так гладко, просто мы не знаем, что к чему. Повода не возникало выяснить. Теперь есть, так что, может, чего и прояснится. Но я уверена — и в шестидесятых, и сейчас убийства случились не просто так, а по поводу, имелась на то причина. И, думаю, ты уже сообразил какая.

— Да уж понял, — хмуро ответил Олег. — Невелика загадка.

— Как мне кажется, тебе сейчас нужно для себя решить, чего именно ты хочешь, — непривычно мягко произнесла Веретенникова. — Приоритеты расставить — какой результат для тебя важнее. Как решишь, начнешь понимать, куда двигаться дальше. Посиди, подумай, взвесь, авось и к верному решению придешь. Только не тяни особо, времени у нас остается все меньше и меньше.

— Вы сейчас о чем, Павла Никитична?

— О том самом, Олег. О том самом. О, кажись, Сашка от начальства вернулся. Слышишь, как шумит?

И верно, даже при закрытой двери было слышно, как руководство отдела дает жизни подчиненным. Как видно, крепко Морозова накачали в главке, если он, всегда спокойный и уравновешенный, позволил себе голос повысить.

— Надо глянуть, — сообщил тете Паше Ровнин, довольный тем, что подвернулся повод завершить с ней разговор, который начал выруливать куда-то не туда.

— Иди полюбопытствуй, — разрешила уборщица. — И чайник забери. Я, пожалуй, вздремну немного. Устала я, Олег.

— Ясное дело, целый день по лесам-то мотаться. Тут у любого ноги отвяжутся.

— Да не в лесах дело, — вздохнула уборщица. — Вообще устала. В целом. А главное, не сделаешь же ничего. Ну если только на Кольский махнуть и там в Вог-озере утопиться. Да и то не факт, что получится.

— На Кольский? — замер у самой двери оперативник, которому уже не первый год хотелось хоть что-то разузнать про то, как Павла Никитична заполучила свое долголетие. Все знали, что случилось это в тридцатых годах как раз в тех краях, но детали той старой истории никому известны не были. — А если не секрет, то...

— Иди-иди, — взмахнула рукой уборщица, а после с кряхтением улеглась на диван. — А то сделаю с тобой то же, что с любопытной Варварой. Или с Ибрагим-беком.

— Про Варвару в курсе. А Ибрагим-бек кто такой?

— Приближенный эмира Бухарского, — зевнула Павла Никитична. — С двумя «маузерами», в чалме и шрамом на левой щеке. Крепкий был мужчина, сильно умирать не хотел. Все, иди уже! И свет потуши.

В дежурке же тем временем продолжал бушевать начальник отдела.

— Баженов, вот скажи мне, ты нормальный? — орал уперший руки в бока Морозов на Славяна, стоящего перед ним навытяжку. Причем было видно, что он всерьез происходящее не воспринимает, поскольку уж очень наигранной была его поза. — Ты зачем оружием на улице среди белого дня размахивал? Мало того, обещал «пэпсов» через одного к стенке ставить, если они тебе мешать станут.

— Так мешали же! — рявкнул заместитель. — А мне должностные обязанности нужно было исполнять. Защищать москвичей от непознанного.

— Олег, я не знаю, как до этого человека достучаться, — сообщил Морозов Ровнину, который тем временем аккуратно притворил за собой дверь. — Он то ли издевается надо мной, то ли реально тупой. Баженов, может, ты сам нам объяснишь, какой вариант более верный? Ты чересчур борзый или чересчур недалекий?

— Как скажете, господин майор, так и есть! — проорал Славян. — Вы начальство, вам виднее.

— И ведь не уволишь его даже, — снова пожаловался Олегу Саша. — И по правилам отдела, и по причине кадрового голода. Кстати, ты тоже хорош.

— А я чего? — удивился Ровнин, подходя к начальству поближе. — Вроде оружием не размахивал, стрельбу не устраивал, ни на кого не орал. Я тихий и спокойный.

— Вот только лезешь туда, куда не следует время от времени, и врагов себе выбираешь неудачно. Вернее — баб.

— Ба! — рассмеялся Олег. — Никак Мария свет Антоновна опять воду мутить начала?

— Представь себе. Кстати, она больше не Остапенко, а Ремезова. Кто такой Ремезов Павел Владимирович, ты знаешь?

— Нет, — искренне ответил Ровнин. — А должен?

— Желательно. Пошли в мой кабинет, расскажу.

— А мне с вами? — проорал Баженов.

— Нет, — ответил Морозов, — ты вот так и стой. И не дай бог я вниз спущусь и тебя тут не увижу. Не в состоянии нести службу в качестве сотрудника — займешь вакантную должность стойкого оловянного солдатика. Так от тебя человечеству вреда меньше будет.

— Если ему руку вот так поднять и на нее поднос положить, то можно как почтовый ящик использовать, — предложил Ровнин. — Как в кино про старые времена, там чучело медведя для этого служило. У нас медведя нет, но зато будет Баженов.

— А я думал, Олежка, что мы с тобой друзья, — глянул на него Славян, — почти братья.

— Боже сохрани! — Морозова аж передернуло. — Мне тебя одного с перебором хватает, двух таких отдел не выдержит. А ты, Антонов, все услышанное на ус мотай и вот этого раздолбая за образец для подражания не бери.

— Вот и мне перепало, — вздохнул Василий.

— Еще нет. Но если будешь так же козлить, то точно достанется. Все, Олег, пошли уже.

Морозов зашел в кабинет, определил на вешалку сначала плащ, в котором, как правило, ездил в главк, за ним китель, а после уселся в свое начальственное кресло.

— Вот что мне с ним делать? — закурив, спросил он у Олега, который уже устроился с другой стороны стола. — И убить жалко, и жить невозможно. Скажи, я был таким же, когда опером работал?

— Ты — нет, — честно ответил Ровнин, — но Ленка время от времени радуется, что ты стал начальником. Говорит, что с той поры у нее на попе синяки перевелись.

— Вранье, — заверил его Морозов. — Никогда я ее за задницу не хватал. Ну, может, только пару раз, на Новый год.

— Это ваши дела, я в них не лезу. Ты мне лучше про Машку и ее нового супруга расскажи. Он что, из большого милицейского начальства?

— Никак ревнуешь?

— Чего?

— Того! Ладно, шучу, шучу. Что до господина Ремезова — он не из наших, но от этого не легче. Депутат он.

— О как! Хотя не удивлен. Ее папаша в Думе уверенно карьеру делает, так что одно с другим сходится. Династийный брак и все такое.

— Мало того, Ремезов этот входит в комиссию, которая курирует органы правопорядка. Ясно, что влиять на что-то она сильно не сможет, особенно когда речь идет о больших звездах на погонах, но ты-то у нас лейтенант, за которого никто вписываться не станет. Кому ты нужен, кроме нас? Так что конкретно тебе этот товарищ в состоянии жизнь подпортить.

— Блин! — расстроился Олег, понявший, что дело и впрямь пахнет керосином. — Вот ему-то я где дорогу перешел? Или обиделся, что раньше него Машку оприходовал? Так я тоже не первопроходцем был, там кто-то до меня отметился.

— Дело не в этом, — покачал головой Морозов. — Думаю, он даже не в курсе, что ты его супругу еще в добрачный период почти год наяривал. Отец одного из убитых мажоров то ли его знакомый, то ли, что вероятнее, приятель кого-то важного из той фракции, к которой он принадлежит. Ну а поскольку фамилия Ровнин в связи с тем, что именно ты тела нашел, на слуху, твоя бывшая моментом и воспользовалась.

— Ну да, — согласился с ним Олег. — Он ей за ужином все рассказал, меня упомянул, а та сразу начала байки травить про то, что я такой, сякой, на жаловании у братвы состою, пью как не в себя... Похоже на Машку.

— Что-то подобное я сегодня от Ремезова и услышал, — усмехнулся начальник отдела. — Короче, могло бы все кончиться довольно грустно, если бы не замминистра, который лично курирует расследование. Он тоже тебя вспомнил, сказал, что министр высоко оценил твой вклад в ту прошлогоднюю историю с торговцами оружием, руку жал и медалью велел наградить. Дескать, такие офицеры наш золотой фонд и нечего на них напраслину возводить. Опять же вот — вся милиция Москвы четверых погибших найти не могла, а лейтенант Ровнин отыскал.

— Приятно, — не стал скрывать Олег. — И чего, Ремезов этот заткнулся?

— Само собой. Личной неприязни у него к тебе нет, а лезть на конфликт с замминистра дело не очень разумное. Нет, знай он, что ты когда-то его жену «раком» ставил...

— Блин, Саш!

— Я, кстати, упомянул, что медаль тебе так и не вручили, — добавил Морозов. — Не выполнили, дескать, кадры прямой приказ нашего министра. И звездочку третью не дают, хотя и по результатам работы, да и по сроку службы уже пора бы Ровнину старшим лейтенантом стать.

— Ну и?

— Он, конечно, какую-то пометку в ежедневник черкнул, но ты же знаешь высокое начальство. Оно запросто может забыть все, как только покинет кабинет.

— Это да, — вздохнул Ровнин. — Но вдруг?

— Бывают на свете чудеса. — Морозов затушил сигарету в пепельнице. — Но уже то хорошо, что ни неполного служебного, ни даже выговора тебе не будет. А в остальном... Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь.

— Александр Сергеевич Грибоедов, «Горе от ума», — с интонациями Саввы произнес Олег. — Да, Саш, вот чего хотел сказать. Нашел я убийц этих парней.

— Серьезно? — уставился на него Морозов.

— Более чем. С той, правда, поправкой, что сдать их ни замминистра, ни господину Ремезову возможным не представляется. Они из нашей клиентуры, не из ведомственной.

— Жаль. Отрапортуй мы о раскрытии дела, так, может, нам бы даже какую-никакую колымагу из казенного парка выделили. Но есть что есть. И кто отличился?

— Ты калмычку Айзу знаешь? — спросил у начальника Ровнин, дождался кивка, и после продолжил: — Так вот это ее работа, похоже.