Навсегда

Глава 10. Сиенна

До самого суда я больше не пыталась поговорить с Мэттом наедине. Ведь убедилась — у него всё под контролем. А остальное — не моя забота.

Как бы странно он себя ни вёл, на что бы ни намекал — я даже не буду об этом думать. Мэтт поможет моему отчиму, а потом распрощается с нашей семьёй. Хочет того или нет.

Брак с Эндрю должен этому поспособствовать. Вряд ли Мэтт захочет портить свою безупречную репутацию приставаниями к замужней леди, какими бы ни были его первоначальные намерения.

К счастью, до суда он не предпринимал попыток заговорить со мной о чём-то кроме дела. Видимо, сам углубился в процесс. Для него это отчуждение явно было временной передышкой, но я сделаю всё, чтобы это не оказалось затишьем перед бурей.

Матери вскоре стало намного легче — и тогда я вообще перестала взаимодействовать с Мэттом, предоставив его ей. К тому же, Эндрю частенько навещал нас. И тоже горел желанием участвовать в деле. Я не только препятствовала этому, но всячески поддерживала. Чем больше людей — тем сильнее дистанция между мной и Мэттом.

О его словах мне, о поступках с домом и в спальне, о его взглядах я старалась не думать. Как и об убийстве и других странностях. Я направила весь энтузиазм на предстоящий суд. И уже скоро мне удалось не беспокоиться ни о чём, кроме успешности дела.

А процесс приближался.

************

Слушаю судью, отрешённо разглядывая зал. За весь день я так переволновалась, что теперь, на самой его главной части, настигает апатия. Будто всё происходит не здесь и не со мной.

К счастью, мне не нужно выступать. Не свидетельница, не пострадавшая. Просто падчерица обвиняемого.

Я стараюсь не смотреть в сторону грязного, побитого и закованного в цепи отчима. Тюремщики никогда не отличались милосердием. Они могут вытворять всё, что захотят. Кроме убийства. Таковы законы. А вот вмешиваться и перечить надзирателям, хоть как-то сопротивляться — значит получить дополнительное наказание.

Даже Мэтт не смог бы спасти Ричарда от испытаний, которым тот подвёргся в тюрьме.

Сначала выступает обвинение. Меня передёргивает от желчи тона категоричного мужчины. Он словно ненавидит моего отчима. Да ещё и звучит убедительно, даже яростно, будто призывает всех собравшихся обратить внимание на чудовище.

Окидываю взглядом зал и замечаю брата покойного Патрика. Даже не сомневаюсь, что это именно он. Такая же фанатичность, тот же огонь в глазах.

Я уже начинаю опасаться. Вряд ли эти двое планируют сдаваться. Даже репутация Мэтта их не останавливает.

Несколько неприятных минут — и настаёт очередь выступления адвоката. Он не колеблется. Уверенно выходит, спокойно и непоколебимо начинает. Рассматривает каждый аргумент обвинения, чётко давая понять, насколько тот абсурден.

Я ловлю себя на том, что внимаю каждому слову Мэтта. И понимаю — он воздействует на зал куда мощнее, чем пытающийся сделать это обвинитель. При том, что в голосе адвоката нет таких эмоций. Он будто и не стремится так входить в сознание каждого — это происходит само.

Улыбаюсь. И вдруг…

Словно удар молнии. Я неожиданно вспоминаю, где раньше видела символ, вырезанный на его предплечье.

Улыбка медленно сползает с лица.

Два столетия назад, при правлении Йоханна Миллера, так клеймили тех, кто совершил преступление против короны. Специально, чтобы не хоронить. Эта отметина означала презрение и гонение и в жизни, и смерти. Никто не осмеливался предать захоронению тело, на котором была эта страшная метка.

Обычно таких преступников немедленно казнили, но в случае, если кому-то удавалось избежать наказания, клеймо было вечным проклятием и при жизни. Никакой приемлемой работы, никаких отношений с людьми. К тому же, все, кто сталкивался, норовили вернуть клеймённого на плаху. Постоянно скрывать знак было невозможно.

Власть Миллера была абсолютной, отсюда и такой закон. Чтобы боялись даже перечить ему.

Но вскоре вмешалась церковь, поддерживаемая народом. Они настояли, что бесчеловечно не позволять людям покоиться с миром, не оставлять им шанса на искупление грехов. Саму идею клейма постепенно задвигали на задний план. В конце своего правления Миллер отменил закон.

Последующие правители не собирались его восстанавливать. Это была выдумка Йоханна, она покоилась вместе с ним.

А потому практика вырезания чёрной метки длилась всего одиннадцать лет. И сейчас мало кто знал об этом. Тем более что правление Миллера оказалось скучным и незначительным периодом. Изучать историю в таких деталях никто не рвался — разве что, скрупулёзные учёные.

Я читала о метке в редкой исторической книге, которую подарил мне Эндрю. И то там было просто упоминание, без лишних подробностей.

Тем не менее, каким-то образом я знаю всё это наверняка.

Два столетия назад.

Двести лет.

Как такое возможно?..

Сейчас никто никому не ставит клеймо. Конечно, нельзя исключать и такого варианта: Мэтт, хорошо зная историю, каким-то образом добился, чтобы кто-то так искусно вырезал ему на теле этот знак. Хотя он всегда выжигался мучительно — иначе на теле следы не оставишь. Такие практики были раньше и только в качестве наказания.

Но, допустим, Мэтт таким образом хотел выразить протест против господ во власти. Чтобы мало кто понял, лишь для собственного удовлетворения. Видимость борьбы.

Морщусь. Конечно, я недостаточно хорошо знаю непредсказуемого Мэтта, но уверена — такие бессмысленные методы не для него. Слишком мелочно. Да и государство скорее процветает, бороться с ним сейчас — удел не пристроенных в жизни людей, неудовлетворённых прежде всего собой. Это тоже не про Мэтта.

И дело даже не в этом…

Интуитивно я чувствую: ему вырезали эту метку именно двести лет назад, когда хотели казнить за преступление против короны.

По коже пробегает холодок. Это жуткое осознание так внезапно и прочно утверждается в голове, что становится страшно.

Люди столько не живут. Тем более, оставаясь во внешности скорее тридцатилетнего мужчины.

Что за чертовщина?!

Но вопреки доводам разума, я твёрдо чувствую, даже знаю — самая пугающая версия появления клейма правдива.

Теперь мне страшно смотреть на Мэтта. Я и не слышу его. Задыхаясь, смотрю в никуда и ничего перед собой не вижу.

Скорее чувствую, что адвокат заканчивает речь. И предоставляет слово своему экспертному помощнику.

Я машинально смотрю в его сторону. И сердце пропускает удар.

Помощник будто вышел из портретов аристократов позапрошлого века. Если Мэтт внешне ещё и похож на современного, то его друг олицетворяет собой позабытые времена.

При этом выглядит молодо.

Смотрю по сторонам — судя по всему, никто ничего не замечает.

Тогда я снова растерянно смотрю на помощника. Может, это со мной что-то не так?

Нафантазировала неизвестно что.

Но мимолётные сомнения отпадают, стоит мне посмотреть в глаза этому эксперту. Его взгляд… Слишком глубокий, воздействующий, нереальный. Он не может принадлежать обычному человеку.

Помощник быстро отводит от меня взгляд — мы встречаемся глазами буквально на секунды. Но напряжение с трудом покидает меня.

Нет, со мной всё в порядке. Это — не иллюзия и не надуманные страхи. Просто я уже видела и знала больше, чем остальные. К несчастью. Потому и замечаю то, на что остальные не обращают внимания.

Эта мысль снова напоминает мне о клейме на предплечье Мэтта. Лишнее доказательство, что мои догадки не так абсурдны, как хотелось бы себе внушить.

Итак, оба: адвокат и его помощник живут больше двухсот лет, при этом оставаясь внешне молодыми.

Они — не люди. Это уж точно.

Нет смысла убеждать себя в обратном. Надо просто принять эту мысль.

Вдруг успокоившись, я с настораживающим меня саму хладнокровием начинаю перебирать в уме варианты, каким именно чудовищем из страшилок может быть Мэтт.

Большинство вариантов отпадают за счёт человеческой внешности. Что остаётся? Вампир, демон, оборотень, колдун…

Демон? Это объясняет бессмертие и силу, с которой он свернул шею тому мужчине в переулке ночью. Но демонами рождаются, а не становятся. А будь Мэтт всегда всесилен, вряд ли позволил бы властям клеймить себя.

Но даже если предположить, что он разрешил это сделать с какими-то одному ему известными целями… Всё равно маловероятно. Везде говорится, что демоны ставят себя выше людей, они презрительны ко всему человеческому. Так долго и убедительно играть одного из ненавистных ему созданий демон бы не смог. Да и зачем? Если бы в этом был какой-то глобальный замысел, предпосылки к его осуществлению уже появились бы. Демоны романтизируют и восславляют зло, а Мэтт защищает хороших. Выступает за справедливость.

Оборотень тоже отпадает — те не живут вечность. Единственное совпадение — человеческий внешний вид.

Колдун? Это не объясняет, почему Мэтт свернул шею с нереальной силой, а не воспользовался какой-либо магией. Да и живут ли колдуны вечность? Возможно, с помощью магии — да.

Но Мэтт иногда вёл себя так, что ему не требовалось никаких заклинаний. Например, как он быстро и внезапно появился у меня за спиной возле своего дома, когда я хотела уйти?

Откуда в нём мощная сила? И как Мэтт при всём этом позволил клеймить себя?

Вряд ли ему это было нужно. Зачем?..

Значит, тогда он был человеком. Но ведь и колдунами не становятся.

Остаётся вампир. Казалось бы, всё совпадает: сила, скорость, внешность, бессмертие, отсутствие голода тогда, когда мы с Эндрю изнывали от желания перекусить… К тому же, это не исключает, что у Мэтта была и человеческая жизнь — по всем легендам, вампиром мог стать любой.

Но адвокат свободно разгуливает под солнцем. И убив того мужчину, не вкусил его крови — просто свернул шею.

Да кто же он, в конце концов?!

По всему выходит, что Мэтт — нечто такое, о чём я и понятия не имею. И это пугает намного сильнее, чем если бы он оказался вампиром, оборотнем, демоном или колдуном.

С другой стороны, в своих предположениях я опираюсь лишь на легенды — а вдруг те ошибаются?

Я не успеваю утешиться этой мыслью. В мыслях неожиданно и резко возникает до того яркая картинка, словно это происходит здесь и сейчас. Не фантазия — реальность. Я оказываюсь там.

— Эдвард, пожалуйста, — непривычно страдальчески проговаривает Мэтт, обращаясь к «эксперту». — Ты ведь смог наколдовать себе бессмертие, неужели не сможешь вернуть её к жизни?

Перед ними на кровати лежит мертвенно бледная девушка. Её голова перевязана бинтом, из-под которого немного сочится кровь.

Мэтт периодически подмачивает тряпку в каком-то растворе и прикладывает к ней.

— Бесполезно, — то ли в ответ на его действия, то ли на слова говорит Эдвард. — К заклинанию бессмертия долго готовиться. И оно требует участия того, кому предстоит жить вечность. Она умирает и не сможет участвовать.

— Где эти чёртовы доктора, — будто не слыша его, морщится Мэтт. — Неужели так сложно вовремя приехать?

Эдвард делает шаг в его сторону. Неловко кладёт руку ему на плечо.

— Они не справятся, — мягко проговаривает он. — Мои зелья не справились.

Мэтт всё-таки сознаёт, что ему говорят. Понимание отражается на его лице — вместе с мучительной болью. Но принять он не может.

Ещё некоторое время повозившись с девушкой, Мэтт вдруг с силой швыряет тряпку на пол.

— Должен быть какой-то выход, чёрт возьми! — рычит он. — И не говори мне, что его нет.

На него страшно смотреть. Ощущение, что ещё чуть-чуть, и…

Что именно может произойти — сложно сказать. Вот только обстановка накаливается до предела. Ясно одно — нужно срочно вмешаться. Последствия срыва Мэтта могут стоить дорого.

Эдвард вздыхает. Он ясно понимает — друга надо спасать.

— Есть только один выход. Я могу вернуть её… Но не сейчас и не так.

Видение исчезает так же стремительно, как появляется.

«Наколдовал себе бессмертие», — сказал Мэтт помощнику. Итак, того зовут Эдвард, и он — колдун. Ведь речь шла ещё и о каких-то зельях.

Но вместе с этим пониманием появляется ещё одно — Мэтт кто-то другой. Иначе он не обращался бы за помощью в волшебстве к другу, а воспользовался магией сам.

И… Бессмертным Мэтт стал не от колдовства. Ведь сам не умел, а Эдвард обеспечил вечность только себе. Это понятно из разговора мужчин.

Но самое ужасное — в глубине души я понимаю, что намеренно копаюсь сейчас именно в этих деталях, чтобы не думать о главном.

Та девушка.

Мэтт любил её — это очевидно. И хотел вернуть.

Колдун пообещал ему это — но каким-то странным образом.

А сейчас Мэтт проявляет недвусмысленный интерес ко мне.

По телу пробегает дрожь. Что если они собираются вернуть ту девушку через меня? Может, я каким-то образом подхожу для какого-то пугающего и смертельного ритуала? И именно поэтому нужна?

Ну вот опять я обманываю себя. Думаю о каких-то кошмарах, чтобы отвлечься от другого осознания — я и есть та девушка. Ведь чувствую это в глубине души, на каком-то подсознательном уровне. Да даже при этом видении словно на себе испытала агонию умирающей. Была именно на её месте.

Сердце начинает биться в новом сумасшедшем ритме. Оставаться сидеть на месте становиться невыносимо. Не обращая ни на кого внимания, я поднимаюсь и резко направляюсь к выходу.

Во всеобщей суматохе позади разбираю радость близких — выносят оправдательный приговор.

Как кстати. Не только потому, что новость приятная и нужная, но ещё и потому, что отвлекает на себя внимание. Мой побег и не замечают.

Хотя… Боковым зрением, уже выходя в сад, я вижу — Эндрю идёт за мной.