Часовые 2. Молодая кровь

Глава 22

— Пастор? — Сумрак, переступив порог, щёлкнул шпингалетом туалета. Его взгляд скользнул по моей фигуре, задержался на трофейном ганте на моей руке и наконец упёрся в распластанное на линолеуме тело.

Второй пистолет в кобуре на голенище. Кривой тесак в горизонтальных ножнах на пояснице. И что-то интересное — плоский пластиковый контейнер с угрожающим логотипом «Aegis Dynamics» во внутреннем кармане пиджака.

— Как у тебя это получилось? — совсем по-другому посмотрел на меня оригинальный Сумрак. — Не то чтобы я тебя недооценивал, но Пастор — опытный и опасный боец. Как ты с ним справился?

— Ирландские наручники, — усмехнулся я. И, прочитав в его глазах непонимание, пояснил: — когда у мужчины руки заняты алкоголем — он беззащитен. Жадность и подсознание готовы лучше принять удар в лицо, чем пролить драгоценную выпивку.

Сумрак молча кивнул, признав ответ удовлетворительным, и расстегнул плащ, который со стороны подкладки больше напоминал жилет Анатолия Вассермана. Под плащом Сумрак хранил целый арсенал шпиона, о назначении половины девайсов которого я и не догадывался.

Его пальцы отстегнули компактный свёрток. Одним резким движением он вскрыл буро-зелёную упаковку… Как оказалось, стазис-пакета.

— Не волнуйся, — сказал он, набирая сообщение. — Это уже четвёртый охотник за головами, которого я здесь нейтрализую, и второй виталиканец. До этого были ещё подданный Британники и швед.

Сумрак усмехнулся, видя моё ошеломление от того, с какой невозмутимостью он упаковывал вырубленного мной Пастора.

Напоследок он сфотографировал дверь кабинки и, проверив защёлку, поднёс гант к замку. Металл под лучом покраснел, затем побелел, расплываясь плотным швом.

— Видимо, координаты Земли-505 — уже секрет Полишинеля. А насчёт тела Пастора не волнуйся. На конечной его заберут доверенные люди.

Вот тут я, не фигурально, а вполне буквально уронил челюсть.

— Мэлс, ты ведь всего два месяца живёшь моей жизнью! Чёрт, как так вышло, что за два месяца у тебя появились доверенные люди, которые подчищают за тобой?

— Понимаю, как это выглядит, но это не за два месяца появилось. Я ведь перед инсценировкой смерти почти год готовился.

Закончив с делами, Сумрак как ни в чём не бывало подошёл к рукомойнику и принялся намыливать руки.

— А тут вдруг, вживаясь в твою жизнь, обнаружил, что ты в писательском чате через два рукопожатия через дядю Костю знаком с основателем одного оркестра, который не так давно хорошо выступил в Сирии. И буквально знаком с Самим! — для пущего намёка он указал глазами куда-то вверх.

— Это было восемь лет назад, — усмехнулся я.

Сумрак покачал головой, вытирая руки бумажным полотенцем.

— Я прочитал всё, что ты написал, Олег. Скажу честно: последние три книги… даже через них чувствуется, как ты спиваешься. Но последняя…

Мы вышли на верхнюю палубу. Вечерний ветер трепал волосы.

— Олег, не буду ходить вокруг да около: вся эта реальность на пороге грандиозного конфликта. По моим расчётам — полгода. Год максимум, — он сделал паузу, глядя на огни города. — Вот я и возобновил контакты с определёнными людьми в силовых структурах.

— Четвёртая мировая? — у меня пересохло в горле.

— Её первый акт, — кивнул он, предлагая посмотреть вниз, на смотровую площадку у кормы, где уже начинался концерт в преддверии 9 мая.

— Вон моя Ксюха, — указал он вниз, где недалеко от сцены стояла моя дочь.

Поймав мой взгляд, он смущённо улыбнулся, поняв свою оговорку.

— А вон — моя Саманта, — теперь уже я указал на девчонку в модной цветастой куртке, продолжающую что-то снимать на подаренный телефон.

— А это ещё кто? — нахмурился Сумрак. — Стоп, у неё что, нейроинтерфейс?

— Ага. Это дочь Вектора, — с видом, будто говорю о чём-то обыденном, произнёс я.

— Вектора… Вектора… — задумался Мэлс. А потом его осенило. — Вектор⁈ Погоди, Олег, ты сейчас говоришь про виталиканского маршала Уильяма «Вектора» Смита⁈ Это его дочь⁈

— Ну да, — улыбнулся я.

— Как? Зачем? — не на шутку взволновался Сумрак. — Олег, не знаю, что ты задумал, но Вектор — опасный противник.

— Союзник, — поправил я его. — А теперь ещё и мой должник.

— Лихо ты с людьми сходишься, — улыбнулся мне Мэлс.

— Это погоди, я её ещё в Академию зачислю и в антивоенном кино сниму. Сделаю из девчонки новую Ганди и амбассадора Часовых, тогда и поговорим, — махнул я рукой. — А пока…

— Ты сумасшедший… — восхищённо покачал головой Мэлс. — Но мне интересно, что у тебя получится. Это, кстати, будет во второй части? — подмигнул он, намекая на пиджак с бездонными карманами.

Я улыбнулся.

— Что, прочёл предыдущую книгу?

— Уже выпустил! — произнёс он, доставая печатный экземпляр с нелепой обложкой.

Что ж, подумал я, видимо, кривые обложки — это крест художников, которые даже не открывают книгу. И мой крест тоже.

Я принял подарок и поднёс книгу к носу. Ещё с самого детства запах новенькой книги будоражил меня предвкушением погружения в новую вселенную. Так было, когда мне было одиннадцать, так было и в двадцать два. И сейчас, в тридцать пять, ничуть не изменилось.

— А это, — Мэлс продемонстрировал на открытой ладони флешку. — Моя аналитика и информация по политической ситуации на Земле-505, — и, хлопнув меня по плечу, добавил: — Думаю, ты, как Первый Часовой, должен быть в курсе.

Я кивнул, признавая правоту его слов, и вновь посмотрел вниз, на палубу возле сцены. Дочь явно нервничала и с кем-то переписывалась.

— Так что с Ксюшей? — напомнил я о главной теме встречи.

Сумрак усмехнулся и шумно выдохнул.

— Знаешь, Олег, я до того, как прийти в Часовые, работал в контрразведке. Вена, Бирмингем, Калифорния, Пекин… У меня в стаже шесть лет работы под прикрытием, но это нечто… — протянул он с театральным вздохом.

— Поаккуратнее на поворотах. Ты говоришь о моей дочери, — честно предупредил я.

Он усмехнулся.

— Да я не о том, Олег, — произнёс Мэлс. Кажется, в моей новой жизни только оригинальный Сумрак обращался ко мне по-настоящему имени.

— Всё произошло неделю назад, когда Ксюша без объявления войны появилась на пороге квартиры с вещами. Посралась со своей мамой. Ну, твоей бывшей, короче. И с порога заявила, что теперь будет жить у меня — да ещё и притащила в твою двушку собаку!

Ксюха всегда была в своём репертуаре. А тут ещё и пубертат…

— Ну и? — потребовал я продолжения.

— Ну и ничего, — развёл руками Мэлс. — Уже вечером перед сном она подошла и тихо спросила, кто я такой и где настоящий папа.

— А ты? — моя буйная фантазия уже нарисовала этот сочный фрагмент.

— Отшутился, конечно. Но дальше легче не стало. А вчера вечером она пригрозила, что если не узнает, что с тобой всё в порядке… Кстати, Олег, ты в курсе, что у твоего дома околачивается какой-то мент с фотографией студентки Гагариной?

— Она что-то говорила про навязчивого ухажёра из нашего мира. Но я думал, парень сам отвалится.

— Парень оказался настойчивым, — усмехнулся оригинальный Сумрак. — Я навёл справки. На всякий случай. Действующий полицейский, двадцать семь лет. После срочной службы остался ещё на два года в ВДВ по контракту. Имеет боевой опыт в Сирии. На работе числится на хорошем счету. Свободное время увлекается военными реконструкциями.

В подтверждение своих слов Мэлс протянул мне визитку на имя младшего капитана полиции Алексея Кузнецова.

— Такой же визиткой пригрозила мне и Ксюха. Сказала, что заявит ему, если сегодня не увидит тебя живым и здоровым. Вот почему я тебя вызвал.

Книга, потом флешка, теперь вот ещё и визитка… Держать всё переданное Сумраком добро было неудобно.

— Снимай пиджак.

— Зачем? — слегка растерялся Мэлс.

— Пойду с дочкой разговаривать. Буду выяснять, что да как. А будет подозрительно, если папа ушёл в пиджаке, а вернулся в полевом мундире Часовых. Как считаешь?

Что-то прикинув в уме, Мэлс кивнул. Мы быстро обменялись верхней одеждой. Пиджак сидел на мне вполне привычно, а мундир Часовых ему удивительно шёл — хотя, чему удивляться? После ночи в медкапсуле наши размеры стали одинаковыми.

Спустившись с верхней палубы на нижнюю, я ненадолго задержался у кафетерия и прикупил два рожка мороженого — классический пломбир в вафле. Затем направился к сцене.

Но прежде, чем найти в толпе Ксюху, первым делом отыскал Саманту.

— Ой, Сумрак! Это ты! Я тебя потеряла! — увидев меня, взволнованно воскликнула виталиканка, но в её глазах читалось больше азарта, чем настоящей тревоги.

— Не теряйся, — коротко сказал я, протягивая ей один рожок. — Держи.

Саманта с благодарностью приняла мороженое.

— Спасибо! Я как раз пыталась снять, как здесь празднуют… Это же местный День Победы, да? У нас в Виталике тоже есть День Памяти, но там больше про корпоративных ветеранов…

— Саманта, — мягко, но твёрдо перебил я её. — Сейчас не время для репортажа. Где девочка, с которой ты только что разговаривала? В синей кофте.

Она мгновенно сообразила, кивнув в сторону дальнего борта, за сцену.

— Там, у скамеек. Она пошла отвечать на звонок. Кажется, мама звонила. А что, она что-то нарушила? — в голосе Саманты послышалось беспокойство.

— Нет. Она — моё сегодняшнее задание, — нагнал я туману и пафоса.

Глаза Саманты округлились. Она поперхнулась мороженым, едва не выронив его.

— Ваше… задание? Здесь? На Земле-505?

— Чем меньше глупых вопросов задашь — тем меньше лжи услышишь, — подмигнул я. — Куда именно она пошла?

— Туда, за те решётки, где скамейки! — с готовностью отозвалась дочь Вектора. — А я… я посижу тут. Или пойду поснимаю ещё?

Она послушно кивнула, но её глаза снова загорелись. Находясь здесь, в чужом мире, рядом со мной, Саманта буквально горела азартом этой «шпионской игры».

Я оставил её, пристроившуюся на бортике, и направился к скамейкам, сжимая в руке уже немного подтаявший второй рожок. Мой взгляд уже искал главную цель визита.

Обойдя сцену, я наконец увидел Ксюху.

Дочь сидела, ссутулившись и уткнувшись в телефон. Синяя кофта, знакомый до боли профиль. Она что-то яростно печатала, потом стирала, снова печатала. Будто спорила с кем-то в переписке.

Я сделал последний шаг и остановился перед ней, заслонив свет прожекторов сцены.

— Место свободно? — спросил я своим обычным голосом.

Ксюха резко подняла голову. Глаза её, полные раздражения от переписки, широко раскрылись, будто она пыталась понять, кто стоит перед ней. Она молча смотрела, изучая каждую черту, каждый знакомый и одновременно неуловимо чужой жест.

— С… парнем переписываешься? — с лёгкой усмешкой спросил я, опускаясь рядом на скамейку без приглашения. — А мы с тобой, вроде бы, ещё в восемь лет договаривались — никаких мальчиков до тридцатого года! Мы же договаривались?

Прозвище «Солнышко», которым я её всегда называл, сработало как пароль. Ксюха сначала нахмурилась, а затем робко улыбнулась, признавая во мне родного человека. Не дожидаясь ответа, я обнял её за плечи, притянул к себе и тихо, уже без всякой игры, сказал на ухо:

— И с чего ты вообще взяла, что я — не я? Откуда такие дикие мысли?

Я играл по его плану — убеждал, что это ей всё показалось. Что Мэлс — это и есть я, просто слегка «очистившийся» и взявшийся за ум.

Ксюха вынырнула из-под моего плеча, отстранилась. Взгляд её был скептическим, острым, очень взрослым.

— Это правда ты? — спросила она прямо, без обиняков.

— А кто же ещё? — я развёл руками с наигранным недоумением. — Ксюш, ты всю неделю какая-то странная!

— Говори за себя, — усмехнулась она, а затем вполне серьёзно спросила: — Тот человек, который живёт в твоей квартире и внешне выглядит как ты. Кто он?

— Ты с ума что ли сошла? — усмехнулся я. — Да я же это я!

Ксюха фыркнула, и в этом фырканье было столько моего, что меня даже взяла гордость.

— Ага, конечно. То есть мне только «показалось»? Да⁈ — перешла она в атаку. — И Марсу тоже «показалось»?

Она молодец, мысленно отметил я. В качестве аргумента, подкрепляющего свои слова, она привела самого неподкупного свидетеля. Марс — семейный пёс, помесь овчарки с кем-то ещё, огромный лохматый добряк. Видимо, при переезде от мамы к папе Ксюха прихватила пса с собой.

— А что с Марсом не так? — с видом человека, который не понимает, о чём речь, спросил я.

Лицо Ксюхи озарила хитрая, торжествующая улыбка.

— А то, что ты — обозначила она кавычки в воздухе пальцами, — всю прошлую неделю пытался с ним подружиться. Кормил с руки, чесал за ухом, пытался командовать: «Сидеть!», «Лежать!», «Ко мне!». Ты серьёзно думал, что я не пойму, что живу не с папой, а с каким-то чужим мужиком?

Тут я не сдержал короткого, глухого смешка. Вот он, прокол. Глупый, детский, но абсолютно железобетонный прокол легендарного Сумрака! Так облажаться мог только посторонний.

— Ну что, пап? — Ксюха подняла брови, добивая. — Оправдывайся!

Я покачал головой, признавая поражение. Сопротивляться было бессмысленно. Дело в том, что Марса купили для психики, как компаньона, как инструмент для прививания Ксюхе ответственности. Мы вместе выбирали ему корм, ходили с дочерью выгуливать пса. А ещё занимались дрессурой… Но самое главное — я, с полного одобрения Ксюхи, тренировал пса нестандартно. Вместо «сидеть» или «лежать» использовал абсурдные команды. Вместо «Дай лапу», например, Марс выучил команду «Фиолетовое!». Вместо «Голос!» — «Хасл, хасл, хасл!». В тот момент, семь лет назад, мне это казалось забавным.

— Ладно, — признавая её правоту, кивнул я. — Чем я ещё себя выдал?

Ксюха удовлетворённо кивнула.

— Сергей Кожугетович Шойгу, — усмехнулась она, отслеживая мою реакцию.

Тут уже я не сдержал улыбки. Команда «Сергей Кожугетович Шойгу!» для Марса означала «лежать».

— А вот, — торжествующе констатировала она. — Ты знаешь эту команду, а тот другой ты — не знает! Давай по-честному, па. Кто он такой?

Я тяжело выдохнул, осознавая, как сложно будет объяснить четырнадцатилетней дочери, что произошло со мной за эти несколько месяцев.

— Ксюш, сейчас я не могу всё объяснить, — честно сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты ведь веришь, что я перед тобой настоящий?

Ксюша, оценивающе прикусив губу, кивнула.

— То, что ты настоящий? Верю! А вот то, почему для тебя нормально, что твоя несовершеннолетняя дочь живёт в квартире с посторонним мужиком, — не понимаю. Ты можешь мне хотя бы намекнуть?

А Ксюха продолжила:

— Сначала я думала, ну, что у тебя женщина появилась. Смотри сам: ты взялся за ЗОЖ, в доме коньяка нет, а по утрам ты вообще бегать начал! — наслаждаясь моей реакцией, продолжала она изливать душу.

Я не торопил, наблюдая, как тает её мороженое.

— Потом начались совсем уж необъяснимые странности. Ты, ну, то есть он, называл меня только по имени — «Ксения» или «Ксюша». А Солнышком — никогда! А потом Марс окончательно убедил меня, что я не сумасшедшая.

Я слушал и внутренне гордился дочерью. Невероятная наблюдательность плюс умение надавить так, что даже оригинальный Сумрак занервничал. Если бы речь шла о ком-то из моих студентов, я бы представил её к награде или доверил бы ответственное дело Лизе Гагариной или, может, отправил под крыло сумасшедшей Апраксиной. Вся загвоздка в том, что сейчас речь о моей родной дочери.

— Хорошо, — вздохнул я, отводя взгляд куда-то в сторону сцены, где гремела музыка. — Давай начнём с другого. С чего ты вообще решила сбежать от мамы? Тебя кто-то обидел?

— Обидел? Нет, конечно! — замотала она головой. — Блин, пап, ну что ты, маму не знаешь, что ли? Вечно она со своим контролем, а тут, представляешь, я увидела, как она копается в моём телефоне!

— Она о тебе заботится, — попытался я оправдать бывшую супругу. — Тебе четырнадцать, Солнышко! А она твоя мама, ей положено волноваться.

Тут, правда, мой последний аргумент ушёл, мягко говоря, в молоко, о чём мне красноречиво сообщил взгляд Ксюхи.

— Что ты, что мама… Блин, пап, мне четырнадцать, я взрослею. У меня переходный период, но я ни разу не приходила домой пьяной. И не волнуйся, мальчика у меня тоже нет. Капец, да я вам даже повода никогда не давала! Дайте мне хоть немного простора для подросткового бунта, пожалуйста! Извини, но мне кажется, что в нашей семье я единственный взрослый человек!

— Но тут да, — признал я её правоту. — Иногда мне тоже кажется, что ты во многом мудрей меня.

— Вот видишь! — с торжеством просияла Ксюха. — Кстати, а где тот второй? Если уж теперь я в курсе вашей маленькой тайны, может быть, нас познакомишь.

Я тяжело выдохнул и достал из кармана «Конъюнктивит» — один из десятка имевшихся при себе бондовских гаджетов Часового.

— Смотри, — произнёс я и демонстративно нажал на кнопку включения. — Этот девайс называется «Конъюнктивит». Штука создаёт поле серого шума, он как-то хитро воздействует на мозг. Теперь к нам никто ближе пяти метров не подойдёт. Да и мы сами для них стали невидимки.

Парочка, сидевшая на соседней лавочке и, как и мы, созерцавшая вечернюю Москву, вдруг встала и спешно отошла. Да и вообще ближе чем на десяток метров по обе стороны стало свободно. И чтобы ещё больше продемонстрировать эффект и так округлившиеся глаза Ксюхе, во всё горло прокричал:

— Мэлс, я знаю, что ты нас подслушиваешь! Давай, выходи — я заново вас познакомлю!